Мама не знала точного состояния наших дел, но в общих чертах была осведомлена о положении, сложившемся во время ее замужества, и думала, что мы сможем жить на тысячу в год.

Я едва ли могла представить такую возможность, учитывая предположения мистера Форрестера. Но если бы это было так или примерно так, мы могли бы переехать в Мэлори и жить там вполне комфортно. Бездеятельная рутина маминой праздной жизни была разрушена, и, как мне казалось, она бы с удовольствием проводила дни в относительном уединении и тишине.

Все наши слуги, за исключением двух-трех, были предупреждены об увольнении. Также я получила мамино позволение произвести оценку лошадей, экипажей, хорошей посуды и прочих теперь уже ненужных вещей, чтобы подготовиться к новой жизни, а она должна была наступить, как только мистер Форрестер скажет нам, каков наш доход. Тогда останется только разумно использовать его.

Я мечтала уехать, впрочем, как и мама. Казалось, ее мало волнует наше будущее положение, и я, колеблясь между самонадеянной уверенностью и нарастающей тревогой, ожидала вестей от мистера Форрестера, зная, что они должны положить конец нашему беспокойству незнания.

Прошло почти две недели, прежде чем он вновь появился. За день до того мы получили записку, в которой говорилось, что он будет у нас в четыре, если только мы не перенесем визит. Мы и не собирались его переносить. Мистер Форрестер пришел, и я никогда не забуду нашего разговора.

Поджидая папиного поверенного, мы сидели в гостиной. Сердце в груди трепетало. Нет более невыносимого состояния, чем тревога о жизненно важном вопросе. Люди, испытывающие нужду в деньгах, постоянно испытывают тревогу. Способность жить в таком состоянии много лет и не потерять рассудок, в моих глазах – величайшее чудо этого горестного мира.

Роковое объяснение, которое должно было раскрыть нашу судьбу, не мог ознаменовать более мрачный день: темное небо, угольные облака и непрерывный ливень, громко барабанящий в окна крупными каплями. Время от времени шум снаружи достигал точки, делающей наш с мамой пустой разговор невозможным. Каждую минуту я смотрела на улицу, где экипажи и зонтики, немногочисленные и редкие, были едва различимы сквозь потоки, стекающие по стеклу.

Наконец я увидела, как экипаж – а точнее, я увидела расплывчатую темную массу в потоках воды – остановился у двери. Раздался двойной стук. Я почти перестала дышать. Через несколько минут слуга, открыв дверь, сказал: «Мистер Форрестер», и в нашу гостиную вошел зловеще бледный джентльмен с ящичком, где, очевидно, лежали бумаги. Он взял мамину руку и заглянул, как мне показалось, нерешительно ей в лицо, будто прикидывая, сможет ли она вынести неприятные новости. Я чуть не забыла пожать ему руку, настолько хотела поскорее услышать его слова.

Мама держалась намного увереннее меня и сказала, как только он поставил ящик рядом с собой и сел:

– Я очень обязана вам, мистер Форрестер: вы были к нам бесконечно добры. Моя дочь сказала, что вы намеревались навести справки и сообщить обо всем, что узнаете. Надеюсь, новости удовлетворительные?

Он опустил взгляд и молча покачал головой из стороны в сторону. Мама, смотря на него, смертельно побледнела.

– Там не меньше – не может быть меньше, надеюсь, – девятисот в год. Если нет, то что же с нами станет?

Голос мамы казался резким, хотя говорила она очень тихо. Я тоже во все глаза смотрела на посланца судьбы, и мое сердце часто билось.

– Новости совсем не удовлетворительные. Как бы я хотел, чтобы там было хоть что-то похожее на сумму, которую вы назвали, – сказал мистер Форрестер печально и явно собираясь с духом для следующего заявления. – Конечно же, я расскажу вам, миссис Уэр, о результатах моих трудов, но мне по-настоящему больно и горестно от того, что предстоит сообщить. Я обнаружил, что вы открыли брачный счет, не включающий содержания для вашей дочери, которое, вынужден с сожалением разъяснить, составляет чуть больше тысячи фунтов, и пока вы живы, она ничего не может получить из него, а после не сможет рассчитывать больше чем на сорок фунтов в год.

– Но… но я хочу знать, – перебила его мама, ее глаза горели, а губы были очень белые, – сколько у нас… на какую сумму мы можем жить?

– Я всем сердцем надеюсь, что сверх моих изысканий может быть хоть что-то, миссис Уэр, но я был бы нечестен с вами, если бы не сказал открыто, что этот тот случай, когда необходимо обратиться к родственникам.

Я была так потрясена, что не могла говорить.

– Вы хотите сказать, нужно попросить их о помощи? – прошептала мама. – Боже мой! Я не могу… мы не можем… мы не можем сделать этого!

– Мама, – сказала я непослушными губами, – не лучше ли выслушать все, что мистер Форрестер имеет нам сказать?

– Позвольте мне, – продолжила мама взволнованно. – Там должно быть что-то, Этель… не говори глупостей. Мы можем жить в Мэлори, и каким бы скромным ни было наше содержание, нам этого хватит. Но я не стану просить милостыню. – Румянец вернулся на щеки мамы, и она с высокомерным возмущением посмотрела на мистера Форрестера.

Казалось, бедный джентльмен встревожен: он беспокойно поерзал на месте.

– Мэлори, – начал он, – было бы очень подходящим местом, если бы доход был установлен. Но Мэлори через несколько дней окажется в собственности сэра Гарри Рокстона, и без его разрешения вы не сможете туда поехать. И, боюсь, я не осмелюсь поощрять вас питать какие-либо надежды на благожелательное или даже вежливое отношение с его стороны. С тех пор как я имел удовольствие видеть здесь мисс Уэр десять или четырнадцать дней назад, я встречался с мистером Джалкотом из Голден-Фрайерс. Он, без сомнений, умный человек, ведет дела сэра Гарри Рокстона и кажется дружелюбным, но он говорит, что с его стороны… – Мистер Форестер осекся и мрачно покачал головой, смотря на ковер. – Что со стороны его доверителя не стоит искать добра. Он питает к вашей семье безжалостную злобу и не постесняется выразить ее жестоким языком.

– Я не знала, что сэр Гарри Рокстон претендует на Мэлори, – сказала мама. – Я не понимаю, по какому праву он может не допустить нас в мой дом.

– Боюсь, в его праве доверительного собственника не может быть сомнений, но ему было не обязательно пользоваться им. Четыре года назад надлежало сделать некоторые платежи, но вместо этого было позволено накопиться процентам. На следующий день после разговора с мисс Уэр я взял на себя смелость написать сэру Гарри Рокстону очень решительное письмо, но он не обратил на него ни малейшего внимания: это было почти две недели назад, и Джалкот считает, что если он отвечает мне молчанием, то я легко отделался. Кажется, там все его боятся.

Думаю, в какой-то мере мистер Форрестер говорил все это, чтобы отсрочить болезненный момент. С растерянным лицом он вновь посмотрел на ковер, потом пару раз быстро взглянул на маму и уже почти решился прервать наступившее молчание. Однако, пока он колебался, мама заговорила сама.

– И как по-вашему, мистер Форрестер, на какую сумму мы можем рассчитывать?

– По этому вопросу, – сказал он, смотря в стол с очень мрачным видом, – боюсь, я не могу сказать ничего удовлетворительного… или даже обнадеживающего, – добавил он, подняв голову; выглядел он напуганным. – Вы должны взглянуть несчастью в лицо, миссис Уэр, несчастью огромному, учитывая, что вы привыкли ко всему, что делает жизнь счастливой и легкой. Это, как я уже сказал, тот случай, когда должны откликнуться родственники, способные помочь.

– Скажите наконец, как обстоят дела, – сказала мама, крупно дрожа. – Я не испугаюсь, только скажите прямо. Только четыреста? Или всего триста фунтов в год? – Она замолчала, глядя на него умоляюще.

– Я бы поступил неправильно, если бы сказал, что у вас что-то есть, что-то определенное, пусть и малое. Но пока ничего непонятно, и было бы неправильно вводить вас в заблуждение. Не думаю, что денежных средств и имущества будет достаточно, чтобы расплатиться с долгами.

– Боже мой! Сэр… ох! ох! Неужели ничего не осталось?

Он с отчаянием покачал головой. Убийство свершилось, больше вопросов не требовалось – ни одно дело не могло быть проще. Мы не стоили ни шиллинга!

Если бы в отчаянные и безбожные дни доктор у моей постели вдруг сказал, что я умру до полуночи, я бы удивилась меньше. Не зная, что делаю, я повернулась и подошла к окну, в которое бил дождь. Я ничего не слышала – я была оглушена.