Около одиннадцати утра на следующий день мама подошла к моей постели в накинутом халате, держа в руке записку. Я проснулась оттого, что она звала меня по имени. То, что она встала в столь ранний час после бала, говорило об одном: случилось что-то необычное. – О, дорогая Этель, это записка от доктора Дроквилля. Я так потрясена – наша тетушка Лорример умерла… – Мама разразилась слезами и, рыдая, протянула мне записку.

В ней говорилось:

«Дорогая миссис Уэр!

Вчера вечером я не мог рассказать вам печальные новости о леди Лорример. Она приехала, кажется, в прошлый вторник, чтобы умереть в Англии. После леди Мардайкс я отправился к ней домой. Она чувствовала себя достаточно хорошо, чтобы принять меня. Я нашел ее в чрезвычайно встревоженном состоянии, осознающей грозящую ей опасность. Она быстро теряла силы. Поэтому я нисколько не был удивлен, когда, зайдя к ней полчаса назад, узнал, что ее больше нет. Немедленно передаю вам это печальное известие. В утешение могу сказать, что сестры, которые были рядом с леди Лорример в последние секунды, говорят, что она умерла без боли или тягот.

Я зайду завтра около двенадцати, чтобы узнать, могу ли я что-то сделать для вас.

Остаюсь искренне вашим

Ф. Дроквиллем».

Мне было очень жаль. Я даже проронила несколько слезинок, о чем чаще пишут, чем делают это. Но мама долго плакала. У нее не осталось ближайших родственников. У них с леди Лорример были общие воспоминания и симпатии, и пропасть между ними была не так уж широка. Людям молодым, какой я была тогда, старики часто кажутся призраками, присутствие которых более или менее пугает, им нет места рядом с юной порослью. Воспоминания стариков полнятся иллюзорным миром, который исчез еще до нашего рождения. Сморщенные лица и стеклянные глаза выглядывают из-за двери усыпальницы, которая вот-вот тихо закроется, чтобы запереть их внутри навсегда. Сейчас мне чуть больше сорока, но я уже чувствую, как ко мне подкрадывается одиночество, неизбежное в пожилом возрасте. Я сдаюсь, я уступаю закону природы, хотя он кажется мне несправедливым и циничным. Я больше не нахожусь среди молодых, и пропасть между нами растет. Мир создан для молодых – он принадлежит им, – а нас время делает уродливыми, презираемыми и одинокими. На самом деле это подготовка к не вызывающему сожаления уходу, ибо природа предопределила, что смерть должна как можно меньше мешать удовольствиям энергичного и отважного поколения, для которого тоже придет свой час.

Да, мама горевала сильнее, чем я ожидала. Садясь за эти заметки, я поклялась говорить правду и только правду, и я не буду скрывать, что она была эгоистичной и требовательной. Ее замужняя жизнь развивалась так, что закрепила эти привычки, но вместе с тем мама была нежной, и ее горе – искреннее горе – не стихло, как я сначала думала, после первой вспышки.

Получив записку, она захотела посетить дом леди Лорример, чтобы проститься с ней. Я никогда не могла понять утешения, которое многие люди получают от лицезрения покойных. Для меня это просто ужасно! Однако мама высказалась, что я должна сопровождать ее.

В тот же день она поехать не смогла.

Назавтра к нам зашел месье Дроквилль, и мама приняла его. Когда они немного поговорили, мама заявила о своем намерении увидеть бедную леди Лорример на смертном одре.

– Позвольте посоветовать вам не делать этого, – сказал месье Дроквилль. – Я говорю как врач. Вы причините себе много боли, и только.

– Но если я не увижу ее еще раз, я буду чувствовать себя несчастной, – умоляла мама.

– Вы не готовы к таким сценам, – возразил он. – Вы не придете в себя целый месяц.

Я присоединила свои мольбы и надеялась, что мы наконец сломим ее волю.

Дроквилль вкратце описал нам болезнь и последние минуты леди Лорример, после чего заговорил о других вещах. В конце он сказал:

– Миссис Уэр, помнится, вы как-то говорили, что хотели бы через меня вернуть браслет, который вам не подошел, когда я снова буду в Париже. Я буду там через несколько дней – могу ли я забрать браслет сейчас?

Горничной рядом не было, поэтому мама вышла, чтобы принести вещицу, и пока она отсутствовала, доктор Дроквилль сказал мне с суровым видом:

– Не позволяйте ей идти: у вашей матушки та же болезнь сердца. Но мы не можем сказать ей об этом, потому что спокойствие – самое главное для нее сейчас. Разволновавшись, она коснется пружины беды и приведет ее в действие.

– Ох, я надеюсь, она откажется от намерения пойти, – ответила я. – Но ради всего святого, доктор Дроквилль, скажите: мама в опасности?

– Нет, если не будет волноваться. Она может прожить еще много лет, но, конечно, каждая женщина с подобным недугом может легко и быстро убить себя, так что не позволяйте ей поступить опрометчиво.

Мама вернулась с браслетом, и вскоре доктор Дроквилль ушел, оставив меня крайне встревоженной. Она не отказалась от своей мысли, хотя теперь говорила о завтрашнем дне. Когда она впадала в отчаяние, когда эмоции довлели над леностью, с мамой было нелегко совладать.

Мрачное лицо доктора Дроквилля, когда он изрекал свой запрет, возбудило у меня смутные подозрения. Оно было мрачным и даже злым – ни капли доброжелательности. Я инстинктивно поняла, что у него мог быть иной мотив, вовсе не связанный с заботой о самочувствии, чтобы отвести мою маму от дома покойницы.

В то время я считала, что доктор Дроквилль опытный врач, но так как его визиты на Остров были редки, он, конечно, мог быть всего лишь советчиком. Он, безусловно, имел влияние на маму, и, я думаю, если б он постоянно жил в Лондоне, она не обращалась бы ни к кому другому. Однако при сложившихся обстоятельствах ее домашним врачом был сэр Джейкоб Лейк. При первой же возможности я написала ему, рассказав о случившемся и вложив плату. В записке я умоляла его зайти завтра около двух под любым предлогом, который он сможет придумать, чтобы решить этот вопрос.

Наступил следующий день, и в два часа, как раз когда мы собирались обедать, приехал сэр Джейкоб. Я тут же побежала в гостиную за мамой, потому что у таких занятых людей, как доктор, всегда мало времени. Когда я вернулась, он немного успокоил меня по поводу мамы, но не вполне, но прежде чем он успел закончить, в комнату вошла матушка. Доктор выразил соболезнования по поводу смерти бедной леди Лорример и сказал, что принес с собой несколько писем от нее, рассказывающих о симптомах; по его мнению, эти письма могли оказаться ценными, если возникнут дискуссии относительно природы ее заболевания.

Спустя некоторое время я смогла задать вопрос, по поводу которого доктор Дроквилль был столь категоричен. Сэр Джейкоб ответил, что ничто не мешает маме пойти и что скорее она больше разволнуется из-за запрета сделать то, что велит ей сердце.

Теперь, когда мама свободно могла пойти в дом покойной, мне показалось, что она немного испугалась. Мама выглядела больной: она почти ничего не ела последние два дня, никого не видела, кроме доктора Дроквилля и доктора Джейкоба, и ее бедная голова была полна печальных мыслей. Еще раз повторю, ее горе было неподдельным. Глазами леди Лорример она привыкла смотреть на свои собственные ранние годы. Они видели одни и те же пейзажи и одних и тех же людей, и сейчас не осталось никого, с кем можно было бы поговорить о тех временах. Мама сомневалась до самого вечера, но наконец решилась.

Мы проехали полдюжины улиц. Я не знала, на какой из них расположен дом моей тетушки. Вдруг мы остановились, и к двери кареты подошел человек, сообщивший, что оба конца улицы перегорожены цепью. Нам пришлось выйти и пройти мимо работающих мостильщиков. Солнце садилось, закатные лучи тускло освещали каминные трубы красного кирпича над крышами, но вокруг уже было темно. Тем не менее я мгновенно поняла, что это та самая улица, на которой леди Лорример прошла мимо меня.

– Это тот дом, перед которым растет дуб? – спросила я.

– Да, – ответила мама, и я вспомнила, как леди Лорример вошла в этот дом. Вспомнила женщину в странном наряде, которая мне так не понравилась, вспомнила меланхоличное и воздержанное лицо мистера Кармела. Чувство интригующей таинственности, с которым я наблюдала за ними более двух лет назад, снова вернулось. Это добавило неприятный элемент сумеркам, сгустившимся еще больше, когда мы подошли к двери.

Скоро все прояснится.

Дверь нам мгновенно открыл мужчина в черном. Еще один мужчина в черном – очень худой, с прямой осанкой и длинной шеей, землистым лицом и черными, крайне строгими глазами, – бросив на нас взгляд, молча прошел мимо. Однако через несколько шагов он развернулся и тихо и мрачно поинтересовался целью нашего визита. Я рассказала ему, кто мы такие и чего хотим. Услышав наши имена, мужчина довольно вежливо попросил нас подождать, пока он не пришлет человека, который отведет нас в комнату покойной. Добавлю, что одет он был так, как одеваются служители нашей Высокой церкви, но мне показалось, что его черная колоратка – пасторская рубашка – длиннее, чем следует. Как только он ушел, дверной колокольчик звякнул и вошла бедная женщина, держа за руку маленькую девочку. Что-то прошептав мужчине, открывшему нам дверь, она прошла мимо нас, молча поднялась по лестнице и исчезла. Почти сразу в холл спустился еще один священник в колоратке, довольно тучный, с сальным лицом и в очках. Подозрительно посмотрев в нашу сторону, он вышел на улицу, и тут же в холл вошла компания из трех человек; миновав нас, они, как и та женщина, поднялись наверх.

Тут вернулся худой мужчина и проводил нас по лестнице до первой площадки, где нас встретила леди в странном коричневом одеянии, с четками и в капюшоне, я мгновенно узнала в ней монахиню. Мы молча последовали за ней наверх. Во всем происходящем чувствовалась тайна и публичность: казалось, дом открыт для всех посетителей, никому, кто шептался с привратником в холле, не было отказано в доступе к верхнему этажу дома. Все разговоры происходили шепотом, слышался только бесконечный топоток ног, медленно поднимающихся и спускающихся по лестнице.

Наверху было еще тише. Монахиня открыла гостиную и легким кивком головы пригласила нас войти. Казалось, сердце подвело маму – так она побледнела. Я почти надеялась, что она передумает и повернет назад, ибо она колебалась: несколько раз тяжело вздохнула, прижав руку к сердцу. Но нет.

Свет, проникающий через полуоткрытую дверь, был не дневным, но свечным. Мама взяла меня за руку и молча шагнула в комнату.

Теперь я расскажу вам, что увидела. Комната была завешана черным, что, возможно, преувеличивало ее размеры – она казалась очень большой. Черная ткань закрывала окна и тянулась вдоль стен. Горели восковые свечи – очень много, и черная материя, не отражающая света, придавала всем предметам в комнате странную резкость. В дальнем конце комнаты было возвышение шириной с узкую кровать, задрапированное черной бархатной тканью, спускающейся до пола. На этом возвышении лежало тело леди Лорример, одетое в рясу с капюшоном, как я думаю, ордена кармелиток. Ее руки были сложены на груди, четки переплетены между пальцев. Капюшон закрывал голову и щеки. Все было украшено цветами. Я не хотела смотреть на умершую: эти воспоминания преследовали бы меня в дальнейшем, но меня охватило непреодолимое любопытство. Всего лишь мимолетный взгляд – и с тех пор эта картинка осталась в моей памяти, будто я лицезрела ее часами.

У подножия возвышения располагался алтарь с большим распятием; рядом на полу были расставлены огромные подсвечники. Мы были не одни: незнакомцы, проходившие мимо нас, и другие, пришедшие раньше, стояли на коленях перед распятием и молились, несомненно, за отлетевший дух. Множество распятий поменьше было развешано на стенах, и перед ними неизвестные нам люди тоже читали молитвы. По обе стороны от тела, словно статуи, стояли две монахини, перебирающие четки.

Мне казалось, что света от восковых свечей слишком много. Контраст с серым вечерним светом улицы, теменью в доме и яркостью свечного пламени имел странное влияние на мое воображение. Реальность молитв и еще более ужасающая реальность смерти возобладали над театральностью обстановки.

Я осознала глупость неудержимого желания мамы прийти сюда. Мне казалось, она упадет в обморок. Возможно, так бы и произошло, но слезы принесли ей облегчение. Это были слезы, в которых горе принимало второстепенное участие, на самом деле это был шквал истерики, которая назревала с тех пор, как мама вошла в комнату. Не знаю, сожалела ли она, что пришла. Уверена, для нее было бы лучше, если бы она этого не делала.