В тот год мои родители не посещали Мэлори. Я так привыкла к уединенной жизни, что мое пребывание в этом спокойном месте не казалось мне одиноким. Кроме того, я знала, что городская жизнь снова откроется для меня ранней весной. Если бы не эта близкая и волнующая перспектива (тогда еще волнующая), без Лауры Грей, возможно, я бы ощущала одиночество острее, но ему суждено было закончиться раньше моего возвращения в столицу. Меня вызвали в Ройдон, где на короткое время остановились мама с папой. Мисс Паунден доставила меня в роскошный, но довольно скучный дом и без промедления поспешила в Лондон, где, полагаю, по-своему наслаждалась короткой свободой.

Я радовалась перемещению из одного поместья в другое. Так как эти поездки не влияют на мою историю, я упомяну о них, только чтобы сказать следующее. В Ройдоне я встретила того, кого меньше всего ожидала увидеть. Тот же человек впоследствии окажется в намного более приятном доме – я имею в виду дом леди Мардайкс в Касбруке, где собирались замечательные компании (такое тоже бывает). Как вы думаете, кто это был? Не титулованный человек, не человек, чье имя мелькает на страницах газет, не яркое имя в списке талантов, а человек, явно не достойный благосклонности, но все же везде появляющийся и всем известный! Вы не догадались, кто это? Доктор Дроквилль! В Лондоне я видела его очень часто. Он имел привычку заглядывать на бал или вечеринку на час или два и исчезать. Его речи были присущи решительность, воодушевление и дерзость, которые, хотя мне они не нравились, нравились другим. Вряд ли кто-нибудь знал о нем больше, чем знала я. Полагаю, мама знала достаточно, но, видя, что другие принимают его в своих домах, поступала так же.

Прошло время, и мы вновь оказались в Лондоне.

Второму сезону недоставало яркого беспамятства первого, и все же, признаюсь, я наслаждалась им больше. Однако папа был уже не столь воодушевлен. Осмелюсь предположить, когда мой второй сезон подходил к концу, он был разочарован, что я еще не супруга какого-нибудь пэра. Но у отца были и другие поводы для тревог, и выглядел он соответствующе. Было окончательно решено, что на следующих выборах он будет выдвигаться от Шилингсворта при поддержке правительства. Все говорили, что он преуспеет в палате, но прокладывать пути надо было уже сейчас. Папа думал только об этом, но почему-то был не так уверен, как с другими проектами. Я видела так много изнуренных депутатов, иногда тяготящихся своими обязанностями, иногда по-настоящему увлеченных, что невольно пришла к выводу: политика почти столь же утомительна, сколь интересна. Казалось, душа бедного папочки уже начала черстветь.

Хотя завтрак в нашем доме был поздним, мама лишь изредка спускалась к нему, да и я не всегда. Но однажды, когда мы наконец все втроем собрались за столом, папа опустил газету на колени и сказал маме:

– Я давно хотел спросить тебя, но все вылетало из головы: ты давно писала леди Лорример?

– Да, я… По крайней мере, я получила от нее известие чуть больше недели назад. Очень доброе письмо, знаешь ли. Тетушка писала из Неаполя, она провела там зиму.

– Все хорошо?

– Немного жалуется, как обычно, но, полагаю, с ней все хорошо.

– Жаль, что она меня так ненавидит, – вздохнул папа. – Я бы написал ей сам… Полагаю, ты еще не ответила на ее письмо?

– Ну, право, ты же знаешь, сейчас сложно найти время, – начала мама.

– О, оставь это: время! Ты забыла, что ничем не занимаешься, – ответил папа язвительнее, чем обычно говорил с ней. – Думаю, ты не отвечаешь на ее письма месяцами после получения! Не хочу, чтобы ты ей льстила – как не хочешь этого и ты, – но считаю, что ты можешь быть культурнее… зачем ее раздражать?

– Я и не думала ее раздражать, – звонким голосом ответила мама.

– Нет, но не отвечать ей – совершенно глупо и неправильно. Ты ее потеряешь – вот чем все закончится. Она единственная из твоих родственников, кто по-настоящему заботится о тебе, и она хочет сделать Этель подарок – бриллианты, – показывая тем самым свои дальнейшие намерения. Естественно, она бы хотела, чтобы ты наследовала все, что у нее есть, а ты, так долго не отвечая на ее письма, будто специально хочешь расстроить ее. В конце концов тебе это удастся, и, позволь сказать, это безответственно – разбрасываться такой дружбой. Я не откажусь ни от одного друга – я имею в виду настоящего друга, – на которого могу рассчитывать. От этого зависит больше, чем ты думаешь. Если меня изберут от Шиллингсворта, уверен, я добьюсь успеха. Некоторые скажут, что я останусь в дураках, но деньги, которые я сейчас вкладываю, – это деньги, не потраченные зря, и, по правде сказать, это единственные деньги за всю жизнь, которые я потратил с умом, настолько мне важно преуспеть в этом деле. Твоя тетушка Лорример не упоминала, что снова может посетить Голден-Фрайерс в этом году?

– Кажется, упоминала. А что? – спросила мама прохладно.

– А то, что она должна иметь влияние на это чудовище Рокстона. Я часто задаюсь вопросом, какого дьявола мои дела расстраиваются, как только Рокстон пересекается со мной. Если она поговорит с ним, она может предотвратить много неприятностей. Она определенно увидит его, когда поедет туда.

– Но он не часто там бывает, ты знаешь. Когда я приезжаю в Голден-Фрайерс, я никогда не вижу его. Надеюсь, больше не увижу никогда. – Мне показалось, что мама вздохнула, когда произнесла это. – Но я напишу и попрошу леди Лорример сказать ему все, что ты пожелаешь, когда ее поездка в Голден-Фрайерс подтвердится.

Так этот разговор закончился, и при мне эта тема больше не поднималась.

Мой старый дневник, который я аккуратно вела во время второго сезона, сейчас лежит открытым на столе передо мной. Я сверялась с ним. Однако он не содержит ничего, что имело бы отношение к моей истории. По большей части это записи о рутине. Тогда-то мы обедали с леди такой-то, тогда-то ходили на садовую вечеринку к некоей скучной герцогине; каждый вечер бал, музыкальный салон или опера. Иногда меня звали на ужин, иногда мы ходили на спектакль. Чернила и листья выцветают от времени. Десятки лет превратили эту запись легкомыслия в мрачного и меланхоличного наставника. Сколько имен, записанных в моем дневнике, теперь вырезаны на надгробных плитах! У тех, кто еще жив и держит голову, произошли перемены, у некоторых к лучшему, у других – к худшему, но этот улыбающийся саддукейский мир, который, как мне кажется, принимает насмешки за привязанности, живет по тем же принципам: бриллианты не переводятся, как и слуги, породистые лошади, красивые лица, компаньонки, и рядом с достойными людьми находят себе место дураки и негодяи.

Однако я должна рассказать вам о том, что в дневнике описано совсем коротко. Среди моих многочисленных поклонников, которые просили о танце, но не более, были двое, кто, казалось, испытывает ко мне более глубокие чувства, чем остальные. Один – красивый полковник Сент-Джордж Дейкр, с состоянием тридцать тысяч в год, как сказали маме ее приятельницы, и она не могла не поведать сей факт мне. Но юные леди, только что вышедшие в свет, привередливы, и мне было сложно угодить. Мое сердце было свободно, и в своей прежней жизни я видела мужчин, которые нравились мне больше. Я слишком дорожила тем, что имела, и чуралась идеи замужества. Вторым был сэр Генри Парк, тоже богатый, но старше. Отец, я думаю, желал для меня большего и считал, что я могу выйти за политика ради связей для него. Он не обсуждал со мной этот вопрос и, возможно, переоценивая меня, предоставил мне свободу поступать так, как я хочу.

Так или иначе, этим джентльменам с предельной вежливостью к их чувствам было отказано: одному в Брайтоне в августе, второму немного позже в Касбруке, где он решился заговорить. Я упомянула об этих случаях в том порядке, в котором они следовали, но много не писала.

Полагаю, каждый хоть раз в жизни начинал вести дневник, который дóлжно заполнять так же старательно и настойчиво, как Сэмюэл Пипс[29]. Но я не следовала этому правилу и вела дневник отрывочно. Здесь я приведу отрывки, которые должны помочь моему повествованию.

«Наконец, слава богу, новости о моей дорогой Лауре Грей. Не могу поверить, что скоро ее увижу. Да, многое может омрачить мое счастье, ибо ее слова предвещают недоброе. И все же будет приятно встретить ее, услышать о ее приключениях и вести долгий разговор, ведь наши разговоры с ней делали жизнь в Мэлори столь счастливой.

Однако по порядку.

Я была у матушки около получаса назад, она, в халате и тапочках, только села за туалетный столик, как Уэнтуорт (ее горничная) пришла с утренними письмами. У матушки, конечно же, есть несколько секретов, как у большинства людей, но ее корреспонденция в этом отношении неинтересна. Открыв и прочитав письма, она иногда разрешала мне заглянуть в них. Сегодня мне показалось, что я уловила небольшое, но отчетливое изменение в ее беззаботном виде, когда она просмотрела одно из писем. Она прочитала его во второй раз и протянула мне. Так оно от Лауры Грей! Там говорилось, что у нее большое горе и что она зайдет в наш городской дом „завтра“, то есть сегодня, в четверг, в час дня, чтобы попробовать увидеться с мамой.

„Мне кажется это очень дерзким. Однако я не против встретиться с ней, – сказала мама, – она должна знать, что я о ней думаю“.

Мне не понравилась эта идея, и я подумала, что должна попытаться увидеть Лауру раньше ее. Должно быть, ей есть что рассказать, иначе она не стала бы использовать меня так недобро».

«Четверг, половина второго. Лауры еще нет».

«Четверг, шесть часов. Она не пришла! Что мне думать?»

«Ее письмо, как мне кажется, написано в спешке волнения. Я не понимаю, что все это значит».

«Вечер четверга, одиннадцать часов. Лаура так и не пришла. Записки нет. Мама расстроена больше, чем обычно. Наверное, она надеялась ее вернуть, как надеюсь я».

«Пятница. Я проснулась в темноте рано утром, думая о Лауре и воображая всевозможные ужасы, которые могли с ней приключиться с тех пор, как было написано вчерашнее письмо».

«Заглянула к маме, когда она завтракала в постели, и рассказала, как я волнуюсь о Лауре Грей. Она сказала: „С мисс Грей все хорошо, за исключением того, что она не знает, как положено себя вести“. Я не согласна с мамой и уверена, что на самом деле она так не думает о Лауре. Я все еще беспокоюсь за нее. На ее письме не было обратного адреса».

«Только что снова говорила с мамой, пыталась выяснить, знает ли она что-то, с помощью чего мы могли бы найти Лауру Грей. Она сказала, что не знает ничего, по чему мы могли бы ее отследить. Я спросила, как мисс Грей появилась у нас. Мама сказала, что искала гувернантку через контору по найму, но потом папа увидел объявление в „Таймс“, и они решили, что это то, что им подойдет. Мисс Грей ответила на записку мамы, и, когда та спросила о рекомендациях, она сослалась на леди, имя которой было маме известно. В тот же день эта леди приехала в карете со слугами, имела богатый вид и говорила о Лауре как о кузине. Рекомендации были наилучшими, и гостья сетовала, что Лаура вдруг решила искать место гувернантки – уж лучше бы жила дома с ней. Теперь мама не могла вспомнить ни ее имя, ни адрес, и мы не могли найти ее. Утешало, что леди, которая назвала мисс Грей родственницей и говорила о ней с такой теплотой, была богата и хотела вернуть ее домой, но обстоятельства всегда изменчивы, а жизнь мимолетна – откуда нам знать, где эта леди сейчас?»

«Осталась одна надежда: Лаура могла написать „в четверг“, но иметь в виду пятницу. Это единственный шанс, и я цепляюсь за него».

«Пятница, три часа. Лаура не пришла. Что нам думать? Я не могу выбросить из головы, что случилось что-то плохое. Моя бедная Лаура!»

«Вечер субботы, без четверти одиннадцать. Перед сном. Еще один день, и никаких известий о Лауре. Я потеряла надежду увидеть ее».

Она не пришла и на следующий день. По вопросу, который так остро волновал маму, у нее не было возможности высказаться ни тогда, ни на следующий день.

* * *

Сезон закончился, и мы снова в Мэлори!

После визита в Касбрук родители отправились в аббатство Хейтли. По какой-то причине – возможно, просто потому, что я не получила приглашения, – я не сопровождала их. Под присмотром старой леди Эстер Уигмор, которая направлялась в ту же сторону, меня отправили в Честер, где меня встретила мисс Паунден. С ней «к моему огромному удовольствию», как писал Сэмюэл Пипс, я и отправилась в поместье, где был мой единственный настоящий дом и куда я всегда возвращалась с невыразимой любовью.

Но мое пребывание в Мэлори было неожиданно прервано запиской от мамы, назначившей встречу в Честере. Папа был вынужден поехать в Лондон для консультации с друзьями, а затем он собирается в Шиллингсворт, чтобы выступить на банкете. А мы с ней отправимся на север. Она все расскажет, когда встретимся. Пышные наряды брать не нужно.

С этой скудной информацией и любопытством по поводу того, куда именно мы направляемся, я прибыла в Честер, где встретила маму, от которой узнала, что поездка приведет нас в местность дикую, красивую и совершенно новую для меня.