Я хорошо помню вечер моего первого бала. Волнение, с которым я одевалась, короткие совещания и споры мамы с горничной, нервное ожидание, «приятный ужас», трепет – и окончательный вид в высоком зеркале. Я едва узнавала себя. На моих губах играла неудержимая улыбка восторга. Я никогда не была красивее. Восхитительное возбуждение вызывает такой румянец на юных щеках и такой огонь в глазах, которые никогда больше не повторятся в последующей, более мудрой жизни. Чары спадают, цветы осыпаются, бриллианты тускнеют, и это необратимо.

Я спустилась в гостиную, чтобы подождать матушку. Свечи горели, и кого же я там нашла? Конечно же, мистера Кармела!

– Я попросил разрешения вашей матушки, чтобы увидеть вас перед первым балом, – сказал он. – Как вы красивы! – Он рассматривал меня и мое платье, улыбаясь, как мне показалось, с печальной гордостью. – Вы больше не мисс Этель из моих тихих воспоминаний о Мэлори! Наконец-то мисс Этель выходит в свет! Если кто и может пережить это тяжкое испытание и остаться невредимым, так это вы. Но мне кажется, что это прощание, что сегодня умрет моя ученица и вернется другая, новая мисс Этель. Вы ничего не можете с этим поделать: весь мир не может помешать, если этому суждено случиться. Как старый друг, знаю, что могу подарить вам это. – Он протянул мне букет

– Ох, мистер Кармел, какие прекрасные цветы! – воскликнула я.

Букет был определенно изысканным – один из тех дорогих и красивых даров, что увянут через час. Мне он казался жемчужиной, брошенной в чашу вина.

– Я так благодарна. Очень мило с вашей стороны. Цветы слишком хороши. Ничто в комнате с ними не сравнится.

Я была в восторге и, полагаю, выглядела восхищенной. Мне и правда было лестно получить цветы из рук мистера Кармела.

– Если вы считаете, что эти цветы вас достойны, то цéните их больше меня, – ответил он с улыбкой, которая была одновременно и печальной, и польщенной. – Но я действительно старый друг: месяц в Мэлори, как и в любом другом тихом месте, считается за год. И как вы сказали о цветах, так я со всей справедливостью могу сказать о своей ученице: никто в комнате с ней не сравнится. Это компенсация таким, как я: мы можем говорить откровенно, как добрые старушки, и никто не обидится. Не забывайте свои лучшие мысли, мисс Этель. Вы входите в декорации иллюзии, где мало доброжелательности и почти нет искренности, где внушаются жестокие чувства, где пробуждена любовь к лести и власти, где вас ожидает все зло и все чары мира. Поощряйте хорошие мысли, смотрите и молитесь, иначе настанет безболезненная и даже приятная смерть и никто ее не отвратит.

Как бы смеялся мой бедный отец над такой проповедью на пороге бальной залы! Без сомнения, в этой проповеди была комичная сторона, но не для меня, а это все, что заботило в тот момент мистера Кармела.

Бал давался в официальной резиденции, и там должны были присутствовать высокие лица, в том числе защитник общественной добродетели и наставник совести городского суда – секретарь казначейства. Папа в который раз обнаружил аудиторию, которую посчитал многообещающей для себя: он ходил только туда, где имел возможность побеседовать с важными людьми. Он был очень уверен в себе и, как всегда, когда назревало нечто подобное, оптимистичен.

Он вошел в гостиную. В ту пору я думала, что он не знает, нравится ему мистер Кармел или нет. Всякий раз, когда я видела их вместе, он казался мне миссис Малапроп[25], которая начинает с антипатии, но постепенно становится все более дружелюбной. Поприветствовав мистера Кармела довольно холодно, папа просиял, когда увидел меня: он явно был доволен моим видом и говорил со мной очень добродушно. Я позаботилась показать ему букет, и он не мог не восхититься:

– Это самые красивые цветы, которые я видел. Как вы придумали подарить их? Право слово, мистер Кармел, вы слишком добры. Надеюсь, Этель вас поблагодарила. Этель, ты должна сказать мистеру Кармелу, как ты ему благодарна.

– О! Она захвалила меня, мне даже стыдно, – покраснел он.

Так мы беседовали, ожидая матушку, и я помню, как папа сказал, что ему удивительно, что мистер Кармел, который жил в Лондоне, Оксфорде и других местах, где кипит настоящая жизнь, задумал месяц за месяцем прозябать в Мэлори, и привел пару примеров пустоты Кардайлиона, «никчемного городка». Мистер Кармел заступился за милые моему сердцу места, и я вставляла слово везде, где мне было что сказать.

– Я никогда ничего не покупал там, – весело говорил папа. – Впрочем, нет, покупал. Но это же деньги на ветер! Как-то раз мне понадобились щетки, так из них вся щетина выпала, и пришлось заказывать в Лондоне.

– Ох, уверяю тебя, папочка, в магазине Джонса на Касл-стрит много прекрасных вещиц, – возразила я.

– Но определенно не для вас, женщин. Там пудра – сахарная, а крем – это вакса, – пошутил он.

– И все же, мистер Уэр, вы должны признать, что в Лондоне нет такой красоты, как в Мэлори, – сказал мистер Кармел, добродушно взглянув на меня.

– Ну, вы меня поймали, признаю, – рассмеялся папа.

Тут наконец спустилась мама. Мы не могли терять времени. У меня колотилось сердце, частично от страха. Папа нежно смотрел на меня – несомненно, в тот миг я была центром многих его надежд. Мистер Кармел проводил нас до кареты. Он стоял и улыбался, закутавшись в короткий плащ и держа шляпу в руке.

Послышался цокот копыт – карета пришла в движение. Фигура мистера Кармела удалилась. Он исчез. Это было похоже на прощание с Мэлори, а мы помчались на бал, который открывал новую страницу моей жизни.

Не стану описывать ни этот бал, ни мои чувства при входе в этот прежде неведомый для меня мир, столь же искусственный, сколь и удивительный. Единственное скажу – я ощущала невероятное волнение, смешанное с усталостью: публичность не для меня. Уже потом, много позже, я разобралась: в обществе, куда меня ввели, конечно же, были и личные привязанности, и дружба, но больше другого, граничащего с актерством. Те правила, которые требовалось соблюдать, были мне враждебны. Живое сердце там чахнет. Общество не допускает отношений глубже знакомства, дело каждого – наслаждаться, и если вам больно или страшно, эти эмоции лучше оставить при себе. Улыбайтесь – вот главное правило. В этом оазисе беззаботности у вас нет права хворать или быть несчастным, а тем более говорить об этом. Позволили себе лишнее? Значит, вы «паршивая овца» в стаде, и, если бы вы немедленно покончили с собой, общество восприняло бы это как должное.

Пожалуй, я запугала вас. Без сомнения, в обществе есть люди, которые совершают добрые и милосердные поступки, но даже они не видят света этой жизни.

Я описываю свои впечатления спустя много лет, и это впечатления человека, который в то время был очень молодым, да и в свет я выходила лишь короткое время. Но до сих пор у меня осталась неприязнь, а эгоистичность светских львов и львиц кажется мне отвратительной.

Помню, очень скоро меня поразило, что «общество», как оно именовалось, было ограничено в числе. Вы могли появляться везде вечер за вечером и видеть практически одних и тех же людей. Всегда одни и те же карты, но перетасованные. Учитывая размер Лондона, учитывая постоянно прибывающих новых людей, это казалось мне необъяснимым.

Мой первый сезон, как и у любой девушки, которой восхищаются, с которой много танцуют, был окружен иллюзиями, и главной из них были мужчины, как мне наивно казалось, обожавшие меня. Впоследствии я поняла, как мало значат эти победы: новые лица нравятся просто потому, что они новые, а с девушками танцуют, потому что они молоды и подвижны. Я не хвалюсь – мною и правда многие восхищались, и папа был в хорошем настроении. Как бы там ни было, пусть птички зачарованного леса трепещут крылышками и поют, ибо это может скоро закон читься.