Родители задержались в городе ненадолго. Погода была унылой, и они отправились в Брайтон на две недели. Затем заехали на пару дней в Мэлори, а оттуда двинулись на север, в Голден-Фрайерс. Осмелюсь предположить, что папа надеялся найти там леди Лорример.

Меня оставили заботам мисс Паунден, которая была очень спокойной и внимательной ко мне. Каждый день я танцевала, колотила по пианино и немного пела и каждый день говорила по-французски с мисс Паунден. Мое настроение поддерживалось осознанием того, что скоро я выйду в свет. Но приятное общество мисс Паунден занимало меня не всецело. Появился мистер Кармел! Трижды в неделю он приходил и читал со мной по-итальянски, пока мисс Паунден сидела рядом – по крайней мере, она должна была быть на страже, – но на самом деле она так же часто отсутствовала в комнате, как и присутствовала.

Однажды я сказала ему:

– Вы знаете леди Лорример, тетушку моей мамы?

– Да, – ответил он равнодушно.

– Вы знали, что мы родственники?

– Она ваша двоюродная бабушка; кажется, так.

– Странно, почему вы никогда не говорили мне о ней.

– Ничего странного, – ответил он с улыбкой. – Я уважаю леди Лорример, поэтому не выказываю любопытства и не могу ничего рассказать.

– Ох, но вы должны хоть что-то знать о ней – пусть немного, – а я совсем ничего не знаю. Почему она ведет затворническую жизнь?

– Говорят, она устала от веселья.

– Но ведь не только? – настаивала я.

– Она немолода, вы знаете, а общество – утомительное занятие.

– Есть причина, о которой никто из вас мне не расскажет, – нахмурилась я. – Сама я раньше рассказывала всем обо всем, пока не обнаружила, что мне никто ничего не говорит. А теперь я говорю себе: Этель, закрой рот и открой уши, не будь единственной дурехой в этом хитром, подозрительном, слушающем мире. Но если вы не скажете ничего иного, то хотя бы скажите вот что. Я видела, как вы открыли дверь недалеко отсюда леди Лорример и ее странной спутнице. Это было на следующий день после того, как леди Лорример написала моей матушке, что она уезжает из Лондона. В чем смысл этой уловки?

– Не знаю, возможно, леди Лорример отсрочила предполагаемую дату отъезда, – пожал он плечами. – Она пишет что хочет и кому хочет, не ставя меня в известность. Теперь я должен вот что сказать. Если, допустим, леди Лорример поведала мне безвредный секрет, я предам ее доверие, ответив «да» или «нет» на один из ваших вопросов. Следовательно, если вы спросите меня о чем-то еще, не обижайтесь, если я промолчу.

Я рассердилась:

– Но одно вы должны сказать. В тот день меня удивили ее странный вид и поведение, как удивила и неприятная внешность женщины, что шла рядом с ней. Временами леди Лорример бывает не в себе?

– Кто натолкнул вас на этот вопрос? – спросил мистер Кармел, пристально посмотрев на меня.

– Кто натолкнул меня на этот вопрос? – повторила я. – Никто. Полагаю, люди могут задавать собственные вопросы. – Я была удивлена и раздражена и, полагаю, выглядела так же. – Та женщина была похожа на санитарку, и леди Лорример… не знаю, что это было, но в ней было что-то необъяснимое, – продолжила я.

– Я мало знаю о леди Лорример, но благодарен ей по крайней мере за одну огромнейшую любезность: знакомство с вашей семьей, – сказал он. – И я могу заверить вас, что вы не найдете разума более ясного. Всякие подозрения необоснованы: говорят, у нее один из самых проницательных умов и самых образованных. Но многие считают, что она вольнодумица и ни во что не верит. Пусть так, но это не мешает ей оказывать добрые услуги таким людям, как я. В ней больше милосердия, чем в людях, которые громко заявляют о своей вере.

Меня разозлила его короткая речь. Он был сдержан, но одновременно суров и непохож на себя.

– Позвольте задать вам последний вопрос, – сказала я, потому что хотела рассеять сомнения.

– Хорошо, – кивнул он.

– О встрече с леди Лорример в тот день… – Я замолчала, и он терпеливо ждал. – Мой вопрос, – наконец продолжила я, – следующий. Все случившееся кажется мне столь необъяснимым, что я начала сомневаться в реальности того, что видела, и хочу, чтобы вы просто сказали: все было так, как я описала?

При новой атаке наружность мистера Кармела не претерпела изменений, даже малейших, что не позволило мне сделать определенных выводов. Он сказал, улыбаясь:

– Возможно, это самый легкий вопрос, на который я мог бы ответить категоричное «нет», но я помню, как декан Свифт, когда ему задали какой-то вопрос, сослался на лорда Сомерса, однажды посоветовавшего ему никогда не давать отрицательные ответы, потому что если он возьмет это себе в привычку, то, когда откажется сказать «нет», это будет равнозначно признанию. Я думаю, это мудрое правило, поэтому не отвечаю на подобные вопросы.

– Это уклонение от ответа! – ответила я с возмущением.

– Простите, это не уклонение от ответа, просто молчание.

– Это… это трусливо и нечестно! – настаивала я, злясь все больше.

Мистер Кармел был раздражающе спокоен.

–Позвольте назвать еще одну причину молчать относительно леди Лорример. Ваша матушка особенно,– он выделил это слово, – просила меня молчать по этому поводу, и чем еще я могу считать эту просьбу, как не приказом?

– Я не понимаю вашей игры слов. Также я не понимаю, почему ваше обещание моему отцу не распространяться относительно различий двух церквей менее обязательно, чем ваше обещание матушке молчать относительно леди Лорример.

– Вы позволите ответить на этот сарказм? – спросил он, чуть покраснев.

– Как я ненавижу лицемерие и расплывчатые фразы! – воскликнула я с презрением.

– Я ответил вам таким образом по причине, которую назвал, и я не могу и не буду говорить на эту тему.

– Тогда нам не о чем говорить, – сказала я, вставая и выходя из комнаты; на пороге я высокомерно поклонилась ему. Так мы расстались в тот день.

Однако я поняла мистера Кармела. Он действовал так, как действовал всегда, когда отказывался делать то, чего хотят другие люди, по причине, которую нельзя одолеть. Не припомню, чтобы я возобновила атаки, и через несколько дней все вернулось на круги своя. Между стансами Тассо, часто находясь без присмотра мисс Паунден, он говорил на волнующие его темы: о вечности, вере, церкви, о святых, о Деве Марии. Он приносил мне книги, но передавал их тайком, как передают записки любовникам.

У меня было время обдумать тот странный период своей жизни: маленькие книжечки, творившие чудеса, сейчас уже ушедшие настроения, вызванные прочитанным, а также моим одиночеством, моими волнениями, моей навязчивой привязанностью к мертвым (о Нелли!), и все это подпитывалось холодными речами мистера Кармела. В Мэлори у меня была монотонная жизнь: прогулки, катания на лодке и в карете. Я любила эту жизнь, но неизбежная скука порождала стремление к шуму и блеску города и волнениям нового мира. На фоне этого меня преследовало потрясающее видение. Будто бы передо мной простирается бесконечная перспектива кафедрального прохода. Колонны и стены теряются в дыму ладана, плывущего высоко в воздухе; великолепные одеяния священников в митрах, золотая отделка алтаря, цепи курильниц, драгоценные раки – все это сверкает в звездном свете свечей. Над алтарем в туманной реальности восстает картина искупительной Жертвы. Мне казалось, что я слышу человеческие голоса, печальные и возвышенные,– наверное, так верующие уши слышат воздушные хоры над святыми и мучениками; и где-то в вышине, под сводами, перекатывался зрелый гром органа. Иногда я четко видела склоненные головы мириад верующих, «великое множество людей, которого никто не мог перечесть, из всех племен и колен, и народов и языков»[21]. Всегда одно и то же здание, те же звуки и виды, тот же пастырь-первосвященник и сопровождающие его епископы, но в разном свете – то в торжественных лучах, бьющих вниз широкими полосами желтого, алого, зеленого и фиолетового через мозаичные окна, то в тусклом красноватом мерцании свечей. Во всем этом для меня это был неизменный символ Церкви.

В состоянии волнения религия больше влияла на меня? Не думаю. Мое воображение было возбуждено, тревога усиливалась, и эта тема доставляла мне больше неудобств, чем обычно. Действовали некие силы, которые могли подтолкнуть меня к определенному поведению. Однако была одна вещь, которая логически никак не влияла на мое отношение к религии, но сильно заботила меня. Я говорю об изменении в поведении мистера Кармела, которое ранило меня и задевало мою гордость. Я думала, он заинтересован во мне, но теперь мне так не казалось. Если бы не исполнение миссионерских обязанностей и желание выполнить задачу, возложенную на него другими людьми и его собственной совестью, полагаю, я бы больше не увидела его.

Я была слишком горда, чтобы позволить ему почувствовать мою обиду, – как всегда, я бездельничала и смеялась, читала на итальянском, делала ошибки и задавала вопросы, а когда отсутствовала моя новая гувернантка, слушала его, брала книги, которые он предлагал, и благодарила с улыбкой, но без страсти. Градус в гостиной нашего городского дома был значительно ниже, чем в Мэлори, и расстояние между нашими стульями выросло. Тем не менее мы оставались хорошими друзьями. Но такие отношения иногда трудно поддерживать. Я была раздосадована тем, что он так легко принял мое изменившееся поведение, не замеченное никем другим, но, конечно же, не ускользнувшее от него.

Я принесла и положила на столик в гостиной, за которым мы сидели, книгу, которую недавно одолжила у мистера Кармела. День был дождливым, и я была раздражительнее, чем обычно. Мисс Паунден, по своему обыкновению, порхала туда-сюда, не обращая ни малейшего внимания на то, что мы читаем и о чем говорим. Отложив Тассо, я рассмеялась, и мистер Кармел удивленно посмотрел на меня.

– Кажется, это самый абсурдный станс из тех, что мы читали. Наверное, я должна была сказать – самая возвышенная строфа, но ее невозможно читать без смеха, как остальное без зевоты.

Признаюсь, я сказала это с бóльшим пренебрежением, чем на самом деле чувствовала, но это определенно был один из тех текстов, когда добрый Гомер клюет носом. Герою отрубают голову – забыла его имя, кажется, родственник Дионисия Парижского, – но он так увлечен битвой, что забывает о своей потере и какое-то время продолжает сражаться.

– Надеюсь, это не очень неправильно и не очень глупо, но я так устала от вашего «Освобожденного Иерусалима»!

Несколько секунд он молча смотрел на меня. Думаю, он не улавливал настроения, в котором я это сказала, но, наверное, что-то заподозрил – казалось, он немного был уязвлен.

– Но, надеюсь, вы не устали от итальянского? Есть и другие авторы.

– Да, есть. Думаю, мне должен понравиться Ариосто. Я люблю сказки: наверное, поэтому мне нравится читать жития святых и другие книги, которые вы столь любезно одалживаете мне.

Я произнесла это невинно, но в моих словах чувствовалась давно сдерживаемая жестокость.

Мистер Кармел ненадолго оперся на руку и опустил взгляд в стол.

– Ну в любом случае прочесть эти книги не помешает, – сказал он и, взглянув на меня, добавил: – Мы никогда не знаем, какие детские инстинкты и какие тропы приведут нас к высочайшим горизонтам.

В его голосе и взгляде было столько нежности, что мое сердце забилось быстрее. Однако кратковременное раскаяние не помешало мне продолжить:

– Вот книга, которую вы любезно одолжили мне на прошлой неделе. Уверена, она очень выразительна, но во многом непонятна мне.

– Я могу что-то объяснить? – спросил он, взяв в руки книгу.

– Не нужно, спасибо. Я хотела вернуть ее вам с самыми большими благодарностями. В целом я читала много того, что недоступно для меня: книги, предназначенные для людей мудрее и глубже.

– Тайны веры остаются тайнами для всех умов, – ответил он печально. – Человеческий взор не может пронзить покров. Я не льщу вам, но я не встречал разума более яркого, чем ваш. В смерти шоры спадают с наших глаз. До тех пор будьте собой и будьте терпеливы.

–Не знаю, мистер Кармел, могу ли я читать эти книги без разрешения отца. К такому чтению я перешла совершенно незаметно. «Я расскажу вам о Сведенборге[22], – сказали вы. – Мы не должны говорить о Риме или Лютере: мы не договоримся, и это запретные темы». Помните? Потом вы рассказали, что Сведенборг был врагом католической церкви – помните? Потом вы прочитали мне, что он говорил об опустошении, как он это называл, и оставили мне книгу почитать, а когда забрали ее, объяснили, что мнение Сведенборга об опустошении ничуть не отличается от чистилища. Точно так же, когда я прочитала легенды о святых, вы рассказывали мне больше о своей доктрине. Далее вы обсуждали прекрасные псалмы, так что вскоре, хоть вы говорили, что Рим и Лютер – запретные темы, я оказалась в конфликтной ситуации, которую не понимала, и с кем – с ревностным и талантливым священником, миссионером! Вы коварны, мистер Кармел!

– Я был коварен, пытаясь спасти вас, – ответил он спокойно.

– Думаю, вы не практикуете такое с другими людьми – вы относитесь ко мне как к глупой девчонке. Наверняка вы не относитесь так к уэльской леди, которую навещаете, – забыла ее имя, – но вы-то помните о ней все.

Он безотчетно встал и посмотрел в окно.

– Хороший священник, – сказал он, возвращаясь, – всегда нелицеприятен. Кем бы я был, если бы смог заманить погрязшего во мраке невежества путника в безопасное место! Благословен и счастлив будет мой народ, если я погибну, пытаясь спасти хоть одну человеческую душу, склонную к саморазрушению!

Его ответ рассердил меня. Теологический уровень, на который он помещал несчастные человеческие души, мне не нравился. После всех наших дружеских вечеров в Мэлори я не понимала, почему он будто хвастается, что он нелицеприятен.

–Уверена, что это правильно,– сказала я беззаботно,– и очень благоразумно. Потому что, если вы потеряете жизнь, обращая меня, или готтентотского[23] вождя, или любого другого человека, вы отправитесь прямо на Небеса – желание вполне героическое для этого эгоистичного мира.

Он улыбнулся, но, когда взглянул на меня снова, мне показалось, что в его глазах есть сомнение.

–Наши мотивы так противоречивы,– сказал он,– кроме того, смерть для некоторых людей значит меньше, чем представляют счастливые люди. Моя жизнь была аскетичной и суровой, и то, что мне осталось, я знаю, будет еще темнее. Иногда я вижу, куда все идет. Я никогда не был и никогда не буду счастлив так, как был в Мэлори. Возможно, я больше никогда не увижу это место. Счастлив народ, история которого скучна![24] – Он улыбнулся. – Немногие могут применить это избитое выражение к себе! И все же, мисс Этель, когда вы оставили Мэлори, вы оставили покой, и тоже, возможно, навсегда!

Мы молчали. Его слова, хотя он не догадывался об этом, отразили предчувствия моего сердца. Косые лучи позднего солнца коснулись домов напротив из холодного мрачного кирпича, который был во вкусе архитектуры лет сорок назад. Но я видела не кирпичи и узкие окна, но Мэлори. Колокольню, деревья, мерцающую синеву эстуария и туманные горы в мечтательном свете заката. Я невольно вздохнула.

– Тогда, – сказал он, закрывая книгу, – мы заканчиваем с Тассо. Если хотите попробовать Ариосто, буду только рад. Приступим завтра? И что касается других книг, тех, что вы уже прочли…

– Я их не боюсь, – сказала я. – Не будем пока нарушать старую традицию Мэлори, и я должна быть вам очень благодарна, мистер Кармел.

Его лицо прояснилось, но скрытый упрек в уязвленном взгляде все еще преследовал меня. Когда он ушел, я в смятении чувств, которое не могла объяснить, закрыла руками глаза и горько заплакала.