Вскоре мое любопытство было удовлетворено. После обеда мы поехали в «Майвартс», где я увидела тетку своей матери. Она сохранила фигуру. Кажется, ей было за шестьдесят, но, как и вся наша семья, она казалась много моложе своего возраста. Я сочла ее очень красивой – вероятно, такой была бы Мария Стюарт в летах, и ее красота явно не была заслугой макияжа. У леди Лорример была обаятельная улыбка, а глаза мягкие и лучистые. Спустя столько лет ее голос, когда она приветствовала нас, откликнулся во мне приятными воспоминаниями.

Пожилая дама могла быть самолюбива – одинокие люди часто такие, но она определенно была чрезвычайно эмоциональна. В ее глазах стояли слезы, когда она смотрела на меня, и это был не пристальный взгляд торговца, оценивающего картину, каким на меня иногда смотрели старые друзья матери в поисках сходства.

Вскоре она заговорила обо мне.

– Течение моих лет столь тихо, – сказала она, улыбнувшись маме, – что я забыла, когда писала тебе, и что Этель больше не ребенок. Я считаю ее хорошенькой – напоминает тебя, но это только сходство, не идентичность: твоя дочь не лишена собственной изюминки. Я не боюсь говорить все это при тебе, дорогая, – повернулась она ко мне. – Думаю, Этель, в мире, где люди без крупицы добродетели всегда вырываются вперед, те, кто обладает красотой, должны знать об этом. Но, моя дорогая, – сказала она, снова взглянув на меня, – красота не длится вечно. Твоя мама чудесно сохранилась, но я… Когда-то я была красивой девушкой, как ты сейчас, и посмотри, кем я стала! – Она процитировала Корнеля:

Простите, что дополняю приятные истины небольшой неудобной моралью. Она нынче выходит в свет?

Мама рассказала ей о планах на меня.

– Так же неизбежно, как ты выведешь ее в свет, отец выдаст ее замуж, и я тогда дам ей бриллианты. Напиши мне, когда все устроится или состоится. В этом отеле всегда знают, где меня найдет письмо, когда я путешествую. Нет, не благодарите, – перебила она нас, – я видела бриллианты леди Римингтон и настаиваю, что у твоей дочери украшения будут еще лучше.

У Ребекки Торкилл, нашей экономки в Мэлори, была поговорка: «Нет ничего более благодарного, чем гордость». Кажется, тетушка Лорример нравилась мне больше за похвалы моей внешности, чем за щедрые намерения относительно свадебных бриллиантов. Но и за то и за другое я могла выразить благодарность только взглядом. Вернее, я уже начала благодарить ее, но, как я уже сказала, она не хотела слышать ни слова и нежно притянула меня к себе, улыбнувшись.

Потом они с мамой беседовали. Леди Лорример оказалась той еще сплетницей, она с интересом поглощала все мамины новости и попутно рассказывала ей байки о стариках, которые фигурировали в этих историях. Но отдам ей должное, мне казалось, в ее рассказах не было ни капли злобы. Рисуемые ею живые образы забавляли меня, хотя я ничего не знала об оригиналах, и чем дольше я сидела с ней, тем сильнее убеждалась в добродушии этой женщины.

Однако бóльшая часть разговоров проходила шепотом, и она отослала меня со своей горничной в другой конец комнаты взглянуть на фарфор, который был куплен для шкафчиков лондонского дома, который почему-то пустовал. Когда я вернулась, они с матушкой все еще соприкасались головами и говорили с тем же оживлением.

Я снова села рядом с ними – и так ведь растягивала осмотр фарфора как могла. Леди Лорример нежно погладила меня по голове, наверное, даже не вспомнив, что я отсутствовала. Они обсуждали тему, которая тяжким грузом лежала на моей душе с тех пор, как месье Дроквилль вошел в нашу столовую утром.

–Не знаю,– сказала наша родственница,– месье Дроквилль – хороший врач, но мне кажется, он слишком зациклился на болезни мистера Кармела. Или болезненности. Не думаю, что мистер Кармел действительно в опасности или с ним что-то не так. По крайней мере не больше, чем с любым другим некрепким молодым человеком, кроме того, что временами он простужается. Еще три года назад, когда я впервые с ним познакомилась,– ах, какой он был очаровательный!– месье Дроквилль сказал мне, что бедняга не проживет и двух лет, зато сегодня, когда я спросила его о самочувствии мистера Кармела, он позволил ему прожить еще три года. Если он продолжит убивать его с такой же скоростью, то мистер Кармел проживет столько же, сколько Старина Парр[19]. Кстати, до вас дошел слух о сэре Гарри?

– Сэров Гарри очень много, – пожала плечами мама. – Вы имеете в виду сэра Гарри Рокстона?

– Конечно, его! Вы слышали что-нибудь о нем?

– Ничего, кроме той старой истории, – ответила мама.

– И что это за история?

– Он ненавидит нас всем сердцем и душой и никогда не упустит возможности насолить как можно сильнее. Этот человек дважды мешал моему супругу попасть в Палату общин, но и это еще не все. У Рокстона были возможности жестоко опозорить моего мужа. Если бы вы знали, какое зло он нам причинил и каких огромных судебных издержек нам стоило оправдать доброе имя, вы бы сказали, что ни разу не слышали ничего столь безжалостного, более дурного и…

– Естественно, – прервала маму леди Лорример, – я не собираюсь защищать мистера Рокстона. Могу только сказать, что он всегда был гордым, злопамятным и яростным мужчиной. Могу понять, моя дорогая Мейбл, что ты плохо к нему относишься, как и твой муж. Но если бы он относился к вам так же, как вы относитесь к нему, ничего хуже нельзя было бы представить. Знаешь, он всегда нравился мне больше, чем твой Фрэнсис, и тогда, и сейчас. – Она похлопала маму по руке. – Воспользуюсь привилегией престарелой родственницы и скажу, что ничего не могло быть глупее твоего отношения к сэру Гарри, кроме, конечно, выбора супруга. Полагаю, Фрэнсис Уэр один из тех мужчин, кому противопоказано жениться. Он, безусловно, умный человек, но в некоторых отношениях – и это очень важно! – ведет себя как дурак. Гарри Рокстон был бы гораздо лучшим мужем. Я всегда считала его более красивым, более способным, чем Фрэнсис, и ему присущи все мужские характеристики разума. Не говоря уже о его несравненно большем богатстве, что ты в свое время сочла вопросом, недостойным внимания. Единственное, что не в его пользу, так это то, что он на несколько лет старше.

– Почти на двадцать, – уточнила мама.

–Ну, моя дорогая, мужчина с его внешностью и властным характером выглядит лучше молодого. Помнишь ответ старого французского маршала молодому франту, который спросил его о возрасте? Je ne vous le dirai pas precisement; mais soyez sur qu’un âne est plus âgé à vingt ans qu’un homme ne l’est à soixante[20]. Не скажу, что это честно описывает Фрэнсиса Уэра, но… Я же прекрасно помню, как он был великолепен, когда сватался, однако такие таланты, как у него, если нет более существенных дарований, делаются все менее привлекательными по мере взросления мужчины и воспринимаются как легкомыслие. – Она вздохнула. – Сказать по правде, я уверена, дорогая, что Гарри Рокстон и правда ненавидит вас обоих, и он из тех мужчин, которые дают почувствовать свою ненависть. Время для прощения прошло. Когда огонь романтики угасает, металл, который мог бы принять другую форму, остыв, твердеет. Боюсь, он никогда не простит и не изменится, и вы оба должны осознавать его настойчивую враждебность. Но, говоришь, в последнее время ты о нем ничего не слышала?

– Нет, ничего.

– Старая миссис Дженнингс из Голден-Фрайерс иногда мне пишет, и она говорит, что он собирается жениться на той богатой старой деве, мисс Гулдинг из Райбиггинс. Она это только слышала, и я подумала, что ты-то можешь знать наверняка.

– Я не удивлена, – кивнула мама, – это вполне возможно. Он не мог поступить лучше, и я не вижу ничего, что могло бы им помешать.

Хотя матушка и одобрила помолвку мистера Рокстона, я видела, что в глубине души ей это не нравится. Запоздалые женитьбы давно отвергнутых возлюбленных, тени которых долгие годы были рядом, похожи на предательство.

Когда мы возвращались домой, я думала о леди Лорример. Единственным неприятным воспоминанием, портившим мое положительное впечатление о ней, была та часть разговора, которая относилась к моему отцу. Она сказала, что воспользовалась привилегией престарелой родственницы, но я бы сказала об этом иначе – тетушка зло посплетничала. Однако маму, казалось, это не обидело: думаю, их отношения позволяли это обсуждать, и они либо забыли обо мне, либо думали, что я им не помешаю. Во всем остальном я была очень довольна визитом, и небезосновательно. Леди Лорример была намного умнее, чем я ожидала, более энергичной и… более очаровательной. Я никак не могла отделаться от мысли, какой же красивой она была в молодости!

– Леди Лорример часто бывает на светских мероприятиях? – спросила я.

– Нет, не часто. Подними окно, дорогая.

– Но почему? Мне кажется, она так привлекательна, даже по-настоящему красива, учитывая ее годы, и очень любезна.

– Полагаю, свет ей безразличен, – ответила мама сухо.

– Но она жаловалась на одиночество, – продолжила я, – и мне показалось, что она вздохнула, когда говорила о моем выходе в свет. Мне показалось, что ей снова хочется окунуться в радостный мир.

– Дорогая, ты меня утомила! Полагаю, леди Лорример поступит так, как поступает всегда и во всем: так, как ей хочется.

В ее словах явно читалось: «Ты раз и навсегда услышала мое мнение по этому вопросу, и теперь, будь добра, говори и думай о чем-нибудь другом».