– О, как поживаете, доктор Дроквилль? – сказала мама с неподдельным радушием во взгляде и тоне.

– Как дела, Дроквилль? – сказал отец, как мне показалось, немного сухо.

– Вы завтракали? – спросила мама.

– Два часа назад.

– Мы завтракаем поздно, – пояснил папа.

– Предпочитаю думать, что это я завтракаю очень рано, и завтракаю в своем примитивном жилище, – ответил месье Дроквилль.

– Я понятия не имел, что вы в городе.

–В сезон или нет, но доктор всегда на посту. Я начинаю понимать, пусть довольно поздно, что в старой поговорке про катящиеся камни и мох[17] есть зерно истины. Даже холостяку непросто сохранить тело и душу в этом продажном, модном, уплетающем котлеты мире. – Тут он увидел меня и поклонился. – Мисс Уэр? – вопросительно повернулся он к матушке. – Ну конечно, это та молодая леди, которую я видел в Мэлори! Некоторые лица сложно забыть, – добавил он, теперь уже глядя на меня. – Я грозился увезти ее, но она была непреклонна как судьба. – Он улыбнулся и продолжил: – Знаете, я недавно нанес визит нашему другу Кармелу.

– И как он? – спросила матушка, и я с интересом ждала ответа.

– Туберкулез. Да, он уже на берегу Стикса, одна его нога в воде, и обол для Харона зажат в руке. Кармел умрет молодым. Он может прожить лет пять, но, скорее всего, не проживет и двух. А если вдруг подхватит простуду и начнет кашлять, то не протянет и четырех месяцев.

– Моя супруга приболела, – сказал папа. – Надеюсь, вы сможете что-то сделать для нее. Дорогая, ты еще веришь в доктора Дроквилля? Кажется, она думает, что вы получили степень не только в медицине, но и по богословию. Если так, то вы сможете сотворить чудо.

– Уверяю вас, доктор Дроквилль, я никогда такого не говорила. Это ты думал, что доктор Дроквилль был духовным лицом.

Дроквилль рассмеялся.

– Но, доктор Дроквилль, я считаю, – продолжила матушка, – что вы были бы прекрасным священником.

– Хорошие священники, с вашего позволения, бывают разными. Например, мадам де Жанлис высоко ценит своего знакомого аббата: говорит, он человек уважаемый и никогда не высмеивает богооткровенную религию. Если только умеренно.

Папа рассмеялся, но я видела, что ему не нравится доктор Дроквилль. Поведение моего отца – может, и незаметно для постороннего взгляда – отличалось от безмятежности гостя. Мне он казался немного подозрительным.

– Но вы-то никогда не высмеиваете, даже умеренно, и умеете убеждать, если хотите, – сказала мама.

– О, вы оказываете мне слишком большую честь. На самом деле я худший логик на свете, так что сомневаюсь в своем умении убеждать. Я как-то писал эссе о христианском рыцарстве, и все шло хорошо, пока дело не дошло до аргументов. Один из них меня целиком поглотил, прошу, послушайте. Пожертвовать жизнью ради леди, которую любишь, – это героизм, но пожертвовать ради нее душой – это уже высшая степень героизма. Однако высшая степень героизма – это иное имя христианства. Следовательно, любовь не является жертвой души, и любящий не проявляет героизм… но если ты все же жертвуешь душой, это величайший героизм… И так далее, и так далее. Я не мог выпутаться. Если проще, по-житейски, я сделал лодку, но она течет, и я тону. Я так и не продвинулся в своем эссе.

В этой циничной болтовне была презрительная насмешливость, совершенно очевидная для меня, но матушка восприняла его слова со всей серьезностью. Она сказала:

– Это озадачивает, но вы должны разобраться.

Папа рассмеялся и сказал:

– Моя дорогая, разве ты не видишь, что доктор Дроквилль разыгрывает нас?

Я была рада папиной реплике, потому что мне это не нравилось. Мне было обидно за маму. А доктор Дроквилль просто хамил.

– Вот видите, я не логик, и лучше я буду тем, кто я есть. Я сносный врач. Если бы я стал священником, с моими-то поврежденными умозаключениями, я непременно завел бы себя и паству в тупик. Полагаю, в Лондоне вы ненадолго? – сменил он тему. – Ну, это понятно, столько домов стоят закрытыми – настоящий город мертвых. Как доктор Джонсон сказал миссис Трейл, никто не хочет возвращаться в пустоту.

– Мы здесь лишь на несколько дней, – сказала мама. – Наша дочь Этель выходит в свет следующей весной, и она приехала, чтобы повидаться с нами. Я хочу также, чтобы она провела несколько недель с учителями, и нужно позаботиться о множестве вещей, о которых вы даже представить не можете. Как вы думаете, есть ли что-то, что на пользу прочесть деревенской мисс, о чем мы могли забыть?

– Прочесть? Прочесть… Ах да, две вещи.

– Какие же?

– Если она получит хорошее знание о языческой мифологии и поверхностное о Библии, то это ей отлично поможет.

– Но она не будет говорить о Библии, – рассмеялся папа, – люди, которым она нравится, читают ее самостоятельно.

– Верно, – кивнул доктор Дроквилль. – Вот вы никогда не упоминаете о Библии, но неосознанно всегда ссылаетесь на нее. Ничто не поражает незнакомца больше, чем то, что он понимает ваш язык так же, как я. Вы получили записку от леди Лорример? – вдруг спросил он.

– Нет, – ответила мама.

Слово «записка», наверное, подсказало отцу, что тетка его жены находится где-то недалеко, и он быстро взглянул на доктора Дроквилля:

– И где сейчас леди Лорример?

– Это я и пришел вам сказать. Она в отеле «Майвартс». Я сказал ей, что вы в городе, и думал, что она написала вам, но мне не сложно было зайти и сказать вам это лично.

– Надеюсь, с ней все хорошо? – спросила мама.

– Миссис Уэр, вы когда-нибудь за всю вашу жизнь видели, чтобы с ней все было хорошо? Я – нет. Она бы потеряла всякое удовольствие от жизни, если бы не думала, что прощается с ней. Она приехала вчера вечером и послала за мной в десять утра. Я прощупал ей пульс. Он был совершенно ровным. Она хорошо спала и прекрасно позавтракала, но! Я обнаружил ее страдающей от хронической атаки хорошего здоровья и, так как с этим нельзя шутить, немедленно выписал ей некоторые медикаменты, которые никоим образом не дадут ни малейшего эффекта, и в этом критическом состоянии оставил ее, обещав заглянуть днем, чтобы убедиться, не проявились ли новые симптомы здоровья? А между тем пришел к вам, чтобы повидаться и рассказать об этом.

– Полагаю, я найду ее в постели? – вздохнула мама.

– Нет, я склонен думать, что она отложила смерть на послеобеденное время – леди Лорример заказала отличный обед – и планирует скончаться в гостиной, где вы ее и найдете. Так вам нездоровится?

– Помни историю, которую доктор Дроквилль только что рассказал о твоей тетушке, и позаботься, чтобы он не рассказывал то же самое о тебе, – сказал папа, смеясь.

– Я бы хотел этого больше всего на свете – говорить о симптомах здоровья. Но головная боль – настоящее мучение, – парировал гость.

Они с мамой несколько минут тихо обсуждали ее состояние, и в это время принесли записку. Слуга ждал ответа в холле.

– Я могу прочесть? – сказал папа, держа свернутый листок. – Уверен, это от леди Лорример.

– Конечно, дорогой, – сказала мама и продолжила исповедоваться доктору Дроквиллю.

Папа улыбался немного саркастично, когда читал. Закончив, он бросил записку через стол, сказав:

– Можешь прочесть, Этель: это касается и тебя.

Мне было очень любопытно. Почерк оказался энергичным и красивым, учитывая возраст леди Лорример, а сама записка – слезливая, апатичная и эгоистичная. Леди Лорример писала, что несчастна и пришла к выводу, что не может существовать в лондонском смоге. О том, что она послала за доктором, мы уже знали. «Я попробую принять тебя, если ты заглянешь около трех, но всего на несколько минут. Кто-то из детей с тобой? Если они тихие, тоже могут прийти. Это меня развлечет. Я сто лет не видела твоих отпрысков и напрочь забыла их возраст и даже имена. Скажи, ждать ли тебя в три. Я прикажу слуге дождаться ответа», – говорилось дальше.

Люди, которые живут в провинции, обычно считают себя важнее, чем они есть на самом деле. Я была обижена холодными фразами об «отпрысках» и так далее.

– Ну, ты обещаешь вести себя тихо? Ты не будешь дергать кошку за хвост, или жечь бумагу в камине, или требовать кекса с изюмом? – подмигнул мне папа.

– Не думаю, что она хочет нас видеть. Не думаю, что она хоть немного заботится о нас. Наверное, мама не пойдет, – сказала я раздосадованно, надеясь, что мама не окажет почтение этой надменной старухе.

Доктор Дроквилль встал, выписав рецепт:

– Ну, мне пора. Полагаю, это вам поможет. Я могу что-то сделать для вас в городе? Следующие три часа я где только не побываю!

Нет, ничего – был ответ, и этот мужчина, который почему-то нравился мне еще меньше, чем прежде, исчез; мы увидели, как его экипаж проезжает за окном.

– Вот ее записка, прочти. Полагаю, ты ее навестишь? – спросил папа.

– Конечно, я очень привязана к тете. Она была чрезвычайно добра ко мне, когда обо мне больше некому было позаботиться.

Мама говорила с большим воодушевлением – я и не думала, что она на это способна, – мне даже показалось, что я вижу слезы в ее глазах. И тут я поняла, что ей не нравится тон, в котором папа говорит о ее тетке. Наверное, он тоже понял это.

– Ты совершенно права, дорогая, как всегда, когда дело касается чувств. Ты возьмешь с собой Этель?

– Да, я бы хотела, чтобы она пошла.

– Знаешь, если она спросит, не преувеличивай моего богатства. Недавно я претерпел ужасные убытки. Я не люблю беспокоить тебя делами, и это не моя вина или небрежность, но я правда… Очень важно, чтобы она не сделала для тебя меньше, чем намеревалась, или что-то странное, или несправедливое. Клянусь честью, сейчас у нас нет даже лишней гинеи.

Мама посмотрела на него, но она уже так привыкла к тревогам подобного рода, что они не производили на нее глубокого впечатления.

– Не думаю, что она захочет говорить о подобном, дорогой. Но если она спросит, я, конечно, скажу ей правду.

Я помнила леди Лорример сквозь дымку детства и расстояние многих лет. Она приезжала к нам в Мэлори. Помню, как я спускалась по лестнице, держась за руку няни, и увидела карету и слуг во дворе. Помню, как сижу в гостиной на коленях странной леди, которая оставила смутное впечатление богатых одежд. Она говорила со мной сладким, нежным голосом и подарила игрушки, и я всегда знала, что это леди Лорример. Сколько из этого я действительно видела, а сколько додумала благодаря умению воспроизводить картинки из описания, присущему детям, я не могу сказать, но впоследствии я всегда слушала о тетушке Лорример с интересом, а теперь наконец должна была увидеть ее. Ее записка разочаровала меня, но все же мне было любопытно.