Надо ли говорить о том, что я мечтала получить письмо от Лауры, такое же длинное, как и мое. Здесь было невыносимо скучно, и вскоре я пришла в настроение, которое можно описать как «тоска от нечего делать». Сидя в просторной комнате дома, чье убранство отличалось холодной элегантностью новизны, я представляла конверт с дружелюбной почтовой маркой Кардайлиона. Казалось, письмо принесет с собой чистый воздух и частицу домашнего уюта Мэлори. Мне не хватало добрых лиц и любимого пейзажа, который я так быстро оставила.

Два дня писем не было. На третий, спустившись к завтраку, я увидела хорошо знакомый почерк на конверте, лежавшем на столе. В глаза мне бросилась марка Ливерпуля, и как я ни крутила конверт, марки Кардайлиона не увидела.

С дурными предчувствиями я открыла письмо. И вот что в нем говорилось:

«Моя дорогая Этель!

Внезапная и серьезная перемена в моих несчастных обстоятельствах разделяет нас с вами. Сейчас я не могу отправиться в Лондон, и может статься, что мы еще долго не увидимся. Если это вообще когда-нибудь произойдет. Я пишу, чтобы попрощаться и со всей серьезностью повторить предупреждение не позволять человеку, который после кораблекрушения на несколько дней обрел убежище в доме приказчика, продолжать знакомство или переписку с вами. Молю, дорогая Этель, доверьтесь мне в этом. Заклинаю последовать моему совету. Возможно, я еще напишу. А пока, уверена, вы будете рады узнать, что ваша бедная гувернантка счастлива – счастливее, чем когда-либо мечтала или надеялась быть. Моя любовь и мысли всегда с вами.

Вечно любящая вас

Лаура Грей.

Да благословит вас бог, дорогая! Прощайте».

Не думаю, что могу преувеличить эффект этого письма. Не буду утомлять вас самым тягостным из всех настроений – человеческим горем.

Тем же вечером приехали родители. Если бы я жила меньше в Мэлори и больше с матушкой, я бы, возможно, не ценила ее так высоко. Меня поразили ее красота и элегантность, и мне показалось, что она выше, чем я ее помню. Она выглядела так хорошо и молодо!

Отца я видела лишь миг. Он немедленно ушел в свою комнату, чтобы переодеться и уехать в клуб. После его отъезда мама пригласила меня в свою комнату пить чай. Она сказала, что я выросла и что она довольна моим видом. Потом рассказала о своих планах на меня. Ко мне будут ходить учителя, и я не выйду в свет до апреля.

После паузы она заставила меня поведать все обстоятельства смерти Нелли и долго плакала. Потом позвала свою горничную Лексли, и они совещались по поводу моих платьев. Мой гардероб из Мэлори – а я привезла в город только то, что считала безукоризненным выбором, – даже не обсуждался, его будто не существовало. Это дало мне почувствовать, в каком варварстве я жила.

Письмо мисс Грей тяжким грузом лежало на моей душе, но я пока что не сказала о нем матушке. Однако мне не потребовалось собираться с духом. Среди писем, которые ей вскоре принесли, было письмо от Лауры. Прочитав его, она разозлилась в своей ворчливой манере. Мама была уверена в гувернантке и предвидела множество проблем для себя из-за ее дезертирства.

– Как же мне не везет! – простонала она. – Все, что может идти не так, идет не так! С другими такого никогда не бывает! Она могла бы водить тебя к месье Понте, на прогулки и в магазин, и… она безнравственный человек. Она не имела права уезжать. Это ужасно! Твой отец позволяет таким людям обращаться со мной, как им вздумается, и когда я дома, моя жизнь – это бесконечное страдание! Что же мне теперь делать? Не думаю, что кто-то другой находится во власти своих слуг, как я. Не знаю, моя дорогая, как я сумею сделать для тебя все, что нужно, без чьей-либо помощи… я была уверена, что могу на нее положиться. Совершенный незнакомец нам не подойдет, и в данный момент мне кажется, что тебе лучше вернуться в Мэлори. Я не создана для этого. Сейчас я могу только пойти в постель и рыдать до утра.

Мое сердце переполнилось, и я почувствовала облегчение, когда из глаз полились слезы.

– Мне странно, что ты плачешь по такому никчемному человеку, – раздраженно отреагировала мама. – Если бы она хоть чуточку заботилась о тебе, она бы не бросила тебя. Эта молодая леди оказалась посредственной вертихвосткой!

В Мэлори меня не отправили. Матушка преодолела все трудности и наняла скучную и невозмутимую леди по имени Анна Мария Паунден, чьи манеры были тихими и безупречными, а возраст приближался к пятидесяти. Как вы можете предположить, она не стала для меня компаньонкой, однако отлично отвечала целям, намеченным моей родительницей. Она была настоящей леди и, казалось, была создана для того, чтобы хранить ключи, приводить в порядок шкафы, упаковывать вещи и заботиться о людях, когда они больны. Кроме того, она свободно говорила по-французски, к тому же с хорошим прононсом, и мама настояла, чтобы мы с ней всегда говорили на этом языке. Но чем серьезнее были перемены, тем больше я думала о своей дорогой подруге Лауре Грей.

В довольно бессвязном письме Ребекка Торкилл поведала мне подробности отъезда Лауры из Мэлори. Мисс Грей ушла на прогулку, наполовину упаковав вещи, так как должна была уехать на следующий день.

Домой она не пришла, но наутро миссис Торкилл получила письмо, в котором говорилось, что мисс Грей не может вернуться и что она в тот же день напишет маме и мне в Лондон. На письме, которое получила миссис Торкилл, как и на моем, была марка из Ливерпуля, и она выразила свое мнение следующим образом (с ошибками): «Не думаю, мисс, что у нее не было мыслей збежать. Может, она поехала в Олихед, а потом в Ливепул. Мистер Уильямс, наш городской сикретарь, и викарий, и доктор Мервин, все уверины, что не могло быть по-другому».

Мама не часто спускалась к завтраку во время своего короткого пребывания в городе, однако в один из таких редких дней случилось нечто такое, что я должна описать.

Она была в красивом утреннем неглиже, как мы тогда называли столь легкомысленные платья, и казалась такой же изящной, как китайские чайные чашки перед ней. Папа выглядел почти так же молодо, как она. Должно быть, маме в то время было сорок, но она не выглядела старше тридцати двух. А папе можно было дать тридцать пять, но, думаю, он был на десять лет старше. Тот образ жизни, который, казалось бы, должен изнурять, напротив, влиял на них как эликсир жизни. Я вовсе не отрицаю старое заезженное правило о том, что нужно рано ложиться и рано вставать, – оно будто бы является секретом вечной молодости. Но если зимой надо ложиться, скажем, в четыре часа дня, а вставать в четыре утра, не лучше ли лечь в четыре утра и встать в час дня? Вот именно так и поступали мои родители. Не думаю, что кто-то из них страдал от забот, отравляющих радость и забирающих силы. Матушка перекладывала все неизвестное на отца, а тот с равной беспечностью перекладывал свои дела на мистера Нормана – помощника, секретаря, аудитора, дипломата, финансиста и того, кто олицетворяет понятие «во всем полезный».

Я никогда не знала точно, какой суммой в год располагает отец. У матушки были свои деньги. Но они оба совершенно не умели решать свои дела и, скорее всего, не пытались это делать. У отца возникали трудности, но они редко длились дольше дня или, самое большее, недели или двух. В критический момент по старым счетам проступали некоторые, как он считал, небольшие суммы – от двух до пяти тысяч фунтов – и выручали его. Эти суммы должны считаться не доходом, но капиталом, как я когда-то слышала от умных людей, но у папы не было таланта, чтобы разбогатеть или хотя бы сохранить богатство, если б даже добрая фея одарила его состоянием.

Но вернусь к своему повествованию.

Отец задумался, откинувшись на спинку стула, матушка зевала над письмом, которое читала, а я пальцами выстукивала танцевальную музыку по коленке под скатертью, когда он вдруг сказал матушке:

– Ты ведь не сильно любишь свою тетушку Лорример?

– Нет, я ее не люблю. И никогда не говорила обратного.

– То есть она тебе не нравится и совершенно безразлична?

– Ну-у… – протянула матушка, удивленно взглянув на него своими большими красивыми глазами. – Не знаю… я привязана к ней.

– Ты ее не любишь, она тебе даже не нравится, но ты к ней привязана! – рассмеялся папа.

– Ты все шутишь. Я такого не говорила. У нее много недостатков и странностей, которые мне не нравятся, но я к ней привязана. Почему тебе кажется странным, что о родственниках нужно беспокоиться? Я так чувствую и этого придерживаюсь.

– Сомневаюсь, в ее-то отношении.

– Почему, дорогой? Ты что-то о ней слышал?

– Нет, но одно я был бы не прочь услышать прямо сейчас.

– О чем ты, дорогой?

– Ну, что она умерла и оставила нам деньги. Я знаю, звучит жестоко, и ты, конечно же, шокирована, но уверяю тебя, сейчас мы нуждаемся. Ты же ей пишешь?

– Нечасто. Только раз с тех пор, как мы видели ее в Неаполе.

– Да, действительно нечасто, – снова рассмеялся он. – Но она пишет тебе. Кажется, ты как-то говорила, что мы ей нравимся – точнее, ты?

– Вроде да.

– Ей больше не о ком заботиться. Мне она безразлична – старая дура.

– Она не такая, дорогой, – одернула его мама.

– Жаль, мы не знаем, где она сейчас. Серьезно, ты должна писать ей чаще, дорогая. Мне бы так хотелось…

– Конечно, я напишу ей, как только приду в себя. Сегодня я не могу это сделать: мне нездоровится, ты знаешь.

– Ох, дорогая, я вовсе не тороплю тебя. Конечно, не пиши, пока тебе не станет лучше: не думай, что я чудовище. Ни в коем случае не стоит ее преследовать, но существует золотая середина между назойливостью и тем, чтобы полностью от нее откреститься. У нее, бедняжки, и правда никого нет, о ком бы она могла заботиться или кто мог бы заботиться о ней. Не то чтобы она мне небезразлична, но ты ее кровная родственница, и я не понимаю, почему…

Тут дверь открылась, и с видом напускного дружелюбия и уверенностью в теплом приеме в комнату вошел человек, которого я меньше всего ожидала здесь увидеть. Сердце перестало биться. Мрачный, коварный и умный мужчина лет пятидесяти с блестящими глазами и высоким лбом… месье Дроквилль.