Когда они свернули на улицу Горация, наблюдатели ещё стояли на своих постах. Два парня Ноко. Сыщик в штатском, присланный Шапиро. Один стоял лицом к дому на противоположной стороне улицы, другие – слева и справа, просматривая весь квартал и не упуская из виду дом. Делани каждому кивнул. Они ответили тем же, увидев Розу, несущую пакет с пинтой мороженого. Дом Коттреллов стоял с закрытыми ставнями, а окна дóма слева, где лишь за несколько минут погибло так много Логанов, были всё ещё заколочены.

Они вошли во дворик перед домом, и Делани едва заметно помахал рукой вахтенным.

– Надо бы принести этим ребятам кофе, – сказал он.

– Конечно.

Мальчик был в комнате Моники, сидел на стуле и болтал своими маленькими ножками. Ракетка на полу. Он прыжком вскочил и подбежал к Розе. По лицу Моники пробежало странное выражение – досада. Или облегчение. Но она ничего не сказала.

Он позвонил Ноко, затем Шапиро, рассказал обоим о встрече с Фрэнки Боттсом. Каждый сказал одно и то же: это ещё не закончилось, потому будь осторожен.

Роза принесла наблюдателям кофе в термосе и выдала каждому по чашке. Когда она вернулась, лицо её было ещё румяным от холода. Они перекусили сэндвичами с сыром, поджаренными до того, что она называла panino[28], а затем съели мороженое. Делани чувствовал, как оно беспрепятственно перемещается в его желудок, это приносило успокоение. Он был уверен, что испытывает большее удовольствие от мороженого, чем сам малыш. По радио Бинг Кросби пел песню «Я нашёл себе девушку за миллион долларов».

– Вы в порядке, Дотторе? – сказала Роза.

– Пока да. А ты?

– Пока да, – сказала она. – Пока.

Делани обнял мальчика и оделся, чтобы обслужить вызовы. Возвращался он уже в сумерках. Повсюду были дети. Он видел, как мистер Коттрелл выходил из своего ежедневного такси, запертый в своём вечном одиночестве. Люди Ноко ещё были здесь. Он пообедал с Розой и мальчиком, ели суп и хлеб, малышу понравилось и то и другое. Затем в офисе Делани зазвонил телефон.

Роза бросила на него зловещий взгляд. Телефон продолжал звонить. Делани поспешил в свой офис и поднял чёрную трубку.

– Доктор Делани слушает, – сказал он.

– Эй, что делаешь?

Конечно это Дэнни Шапиро, со смешком в своём полицейском голосе.

– Эй, Дэнни, – сказал Делани, пытаясь не выдать голосом нервозность. – Здесь всё в порядке. Спасибо тебе и всей округе.

– Да я так, проверить, – сказал Шапиро. – Обнимите там малыша.

– Обязательно.

Он чуть постоял и вернулся на кухню. Роза увидела, что его лицо расслабилось, и улыбнулась.

Лёжа один в кровати, Делани вновь увидел металлические впалые глаза Фрэнки Боттса. Актёры часами пытались отработать перед зеркалом этот взгляд. Но актёры стреляли холостыми. А Боттс убивал людей и будет убивать и дальше. То, что это преступление, неважно. Убийство было формой демонстрации силы. Он представил себе бейсбольный стадион. Реку в половодье. Расцветающее оливковое дерево в саду. Всё что угодно, кроме глаз Фрэнки. Он вздремнул. Телефон молчал.

Но во сне он увидел мальчика в пижаме, идущего по обочине шоссе. Мимо с рёвом неслись грузовики и легковушки, а мальчик всё повторял: «Мамá… Мамá… Мамá». Снова и снова. Затем на обочину въехал «паккард», прямо за малышом. Оттуда вышел человек в фетровой шляпе и длинном пальто. Делани побежал к ним, и тут же начал падать снег. Дорога пропала. И грузовики. И «паккард». И человек, завёрнутый в длинное пальто. И мальчик. Лишь снег да завывание ветра.

И Делани проснулся, его сердце билось учащённо, а в тёмной комнате ещё звучало эхо от слова. Он знал, что это было за слово – «Карлито».

Утром Роза робко улыбалась. Радио было включено, передавали новости со всего мира. Малыш вошёл в кухню, всё ещё осоловелый ото сна.

– Добаутро, Роза. Добаутро, Деда.

Роза обняла его.

– Доброе утро, Карлос. Руки вымыл?

Он утвердительно кивнул, потом спохватился.

– Нет, – сказал он и поспешил в верхнюю ванную.

– Сначала соврёт, как все дети, – сказала она. – Потом передумает и говорит правду.

– Это было бы хорошей привычкой.

– Политик из него не получится, – сказала Роза.

– Кто знает.

Когда мальчик вернулся, лицо его было мокрым от умывания. Комнату наполнял запах жарящегося бекона. Он улыбнулся.

– Хорошенько, – сказал он. – Бе-конь!

– Это ты сказал, малыш, – заметила Роза. – Очень хорошенько.

Делани поглядывал в «Дейли Ньюс». В Германии нацисты переписали псалмы. В Вене шли разговоры о восстании социалистов, и канцлер Дольфус обещал раздавить его всей мощью государства. Он вспомнил, как видел Дольфуса на уличном митинге в Вене: маленький неистовый паренёк, распекавший журналистов за то, что они смеялись над его ростом. Теперь он был у власти. А маленькие люди с оружием опасны.

О дошёл до последней страницы, где писали только о спорте. Там было фото Мела Отта после удачной пробежки во время весеннего тренировочного матча в Майами-Бич. За ним на местах в ложе можно было разглядеть смазанные лица восторженных болельщиков. Делани был уверен, что мужчина в третьем ряду, машущий кулаком, был Эдди Корсо. Не в фокусе. С бородой. И подумал: Фрэнки Боттс должен также читать «Ньюс».

Он отправился по вызовам, переполненный энергией бдительности в этот холодный ясный день. Он шёл с этой энергией, поднимался по лестницам с энергией, передавал энергию пациентам, разговаривая с ними. На ходу он игнорировал три фута тротуара, находящихся прямо перед ним, и смотрел на всё остальное. На людей. На странные лица. На машины. Было уже темно, когда он пришёл домой. Одинокий охранник сидел в стоящем автомобиле, единственное окно было открыто на дюйм, чтобы не запотевали стёкла. Один из мускулистых ребят Ноко. Они помахали руками друг другу. Роза напевала случайный мотивчик, разогревая ему тефтели и высыпая спагетти в кипящую воду. Карлито спал наверху.

– Вы выглядите получше, – сказала Роза. – Лицо такого цвета…

– Это ветер, я тут ни при чём, Роза.

– Звонков сегодня не было – в смысле от тех парней.

– Не беспокойся об этом.

– Вы правы. Слишком много чёртова беспокойства кругом.

Она разложила спагетти и добавила соус, поставила перед ним еду и села перед чашкой чая. В печи освежался хлеб.

– А Карлито? – спросил Делани.

– В порядке. Он хороший мальчик. Но я сказала ему, что мороженого больше не будет до его дня рождения.

– Почему нет?

– Он будет жирным, вот почему. Будет на вид как надувной шарик на параде в День Благодарения.

Делани рассмеялся, Роза тоже. Он почувствовал, что находится в её царстве, в комнате, где правит она, будто бы живя здесь уже много лет.

После ужина он зашёл в свой офис, оставив дверь открытой. Пришли два новых медицинских журнала, почта из больницы святого Винсента и большой конверт из ассоциации выпускников университета Джонса Хопкинса, наверняка просят денег. Он отложил в сторону медицинские журналы. Уже долгое время он лишь просматривал журналы по своей специальности, воспринимая их лишь в контексте своих пациентов. Он хотел найти что-нибудь о вакцине, которая бы помогла справиться с их недугами. Остановить гангрену. Покончить с туберкулёзом. Иссушить гонорею. Но таких открытий всё не было. И он никогда не читал статей о достижениях хирургии.

Под газетами лежал запечатанный конверт. Адресован ему, надписан почерком Грейс. С испанским штемпелем и маркой. Некоторое время подержал его в руках. Затем в дверях показалась Роза, и он засунул конверт себе в карман.

– Шли бы вы лучше наверх, там и прочтёте, – сказала Роза. Её глаза были наполнены какой-то беспокойной смесью жалости и негодования.

– Думаю, да, – сказал он.

– Ну так идите, – сказала она. – Я сама тут всё закрою.

– Увидимся утром, – сказал он, чувствуя, как его покидают силы.

Раздеваясь, он положил письмо на кровать. Он умылся и почистил зубы, слыша, как Роза поднимается по лестнице, а затем остался один в тишине. Он натянул пижаму, халат и старые потрёпанные кожаные шлёпанцы. С улицы также не доносилось ни звука, кроме завывания ветра. Он развёл небольшой огонь, чтобы вытеснить холод из комнаты. Теперь он был готов к тому, чтобы сесть и прочесть.

«Дорогой папочка!

Надеюсь, Карлито в порядке. Он мне снится. Я вижу его лицо, когда иду по улице или захожу перекусить. Вижу детишек его возраста и пытаюсь сдержать слёзы (чаще всего). Иногда я чувствую, будто сделала худшее, что мать способна сделать для своего ребёнка. А иногда, наоборот, кажется, что я делаю всё это ради Карлито. Надеюсь, что когда-нибудь он поймёт. Когда-нибудь, когда мир станет правильнее, ты меня тоже поймёшь, папа. Ты, должно быть, очень на меня зол и к тому же потрясён всем, что на тебя свалилось. Здесь, в Барселоне, мне снишься и ты – идёшь по улице со своим чёрным саквояжем.

Я вернусь, как только смогу. Обещаю тебе. Но сначала я должна найти своего мужа. Я разыскала людей, которые могли бы знать, где он, и по крайней мере один из них меня обнадёжил. Больше ничего рассказать не могу.

Я пишу это письмо за столом на Плаза Реал, это красивая площадь в начале Рамблас, главной улицы Барселоны. Сейчас раннее утро. Позже здесь будет толпа народу. Изучаю расположение столиков на площади. Столик коммунистов. Столик республиканцев. Столик анархистов. Столик социалистов. Столиков консерваторов, монархистов и фашистов нет. По крайней мере, я не знаю, есть ли такие. Сомневаюсь: только не здесь, не в красной Барселоне, где во всех церквях батюшки запирают двери, чтобы туда не ворвалась толпа. На Плаза Реал все читают газеты, курят и пьют пиво из бокалов, самых высоких по эту сторону Йорквилля. Тут много говорят о вооружённой борьбе, нахваталась этого из обрывков разговоров. Я купила альбом для набросков и угольные карандаши, сижу за столом и рисую, внимательно, как шпион. Живу в маленьком пансионе в нескольких кварталах от Плазы, дёшево и чисто, только шумно по ночам. Когда ты прочтёшь это письмо, я могу оказаться уже в другом месте, поэтому давай продолжим пользоваться Америкен Экспресс. Постарайся выслать мне фото Карлито.

И ещё, папа. Мне трудно это говорить, но мамочка не вернётся. Ты должен принять это как факт. Она почти наверняка мертва. Тебе пора налаживать собственную жизнь. Я знаю, что не мне тебя учить жизни. Я по-своему, по-дурацки сделала с тобой то же, что и мамочка, – исчезла. Но я знаю, что вернусь. А мамочка не вернётся. Тебе надо найти хорошую женщину, которая будет любить тебя так, как ты это заслуживаешь.

Со всей любовью, и обними, пожалуйста, моего малыша, который также и твой,

Грейс».

На этот раз он не плакал. Он снова прочёл письмо Грейс и принялся искать свою авторучку, чтобы написать ответ. В пиджаке ручки не было. Наверное, он оставил её на своём столе. Чувство облегчения принесло с собой вялость, и он не хотел возвращаться вниз по лестнице в кабинет. Он знал, где находится Грейс. У него было хотя бы это. Он знал, что пять дней назад она была в достаточной безопасности, чтобы сидеть за столиком в кафе и писать ему письмо. Он может подождать с ответом до утра. Может быть, тогда уляжется его ярость, спадёт, как температура. Он перебрался в кровать и подобрал Байрона, но читать не стал. Подумал: завтра я должен купить фотоаппарат.

«Дорогая Грейс!

Я так счастлив получить от тебя письмо, узнать (более-менее) о том, где ты, и о том, что ты в безопасности. Не беспокойся, пожалуйста. Что сделано, то сделано, и я полагаю, что ты должна решить свою проблему, прежде чем вернёшься домой. Тут зверски холодно, и повсюду жертвы Депрессии. Но мы как-то выкручиваемся, получше, чем у многих.

Карлито очарователен. Теперь он чемпион мячика и ракетки. А ещё он левша. За то время, что он здесь, вырос на полдюйма, и он очень любит яичницу с беконом, итальянский хлеб и багетти с тефтелями. Судя по всему, он осваивает от семи до десяти английских слов в день. Я нанял домработницу из итальянских эмигрантов, она говорит по-английски. Она живёт в твоей старой студии, а в соседней комнате – Карлито. Благодаря ей и Монике я всё ещё могу работать.

Пиши мне так часто, как сможешь. Сегодня я куплю камеру и поснимаю фото. Спасибо за то, что ты сказала о своей маме, правда, я так до сих пор и не смирился с этим окончательно. Посылаю здесь же немного денег. Главное, не пропадай.

Люблю тебя крепко

Папа».

Он сунул в конверт стодолларовую купюру и ещё один чистый лист бумаги, чтобы получше спрятать деньги, надписал конверт и запечатал его. Он некоторое время посидел без движения. Он вымарал свой гнев. Он надеялся, что слова его не были слишком холодными или высокопарными. Потом он услышал, как малыш прыжками несётся вниз по лестнице.

– Деда! – кричал мальчик. – Деда!

Очередь выдалась плотная: двое за хинином; шестнадцатилетняя девушка с головными болями; измождённый мужчина, кашляющий уже семь недель кряду; больной с совершенно очевидной лейкемией; толстая, тяжело дышащая женщина, чьи распухшие ноги отказывались нести её тело по комнате; женщина с туберкулёзом, которой не по карману холёное убежище Саранак-Лейка. Он делал всё, что мог.

Моника вышла, чтобы отправить письмо в Барселону, а заодно купить дешёвый фотоаппарат и плёнку. Она всё ещё выглядела раздражённо. Надо с ней поговорить, выяснить… Ушёл последний пациент, и Делани засел за сортировку старых писем. Некоторые он рвал пополам и бросал в мусорную корзинку. Перелистал «Дейли Ньюс». Телефон зазвонил и продолжал звонить, но Делани его игнорировал. Затем из кухни пришла с сердитым видом Роза и подняла трубку.

– Офис доктора Делани, – сказала она точно так же, как по телефону обычно отвечала Моника. Она послушала и взяла карандаш.

– Скажите, пожалуйста, адрес, понимаете? Вы где живёте?

Она записала подробности.

– Спасибо, – сказала она. – Я передам доктору. Нет, не знаю, в какое время он сможет прийти. Придёт, как только освободится. Но уже в дневное время, после того, как поест.

Она направилась в кухню, и телефон зазвонил снова. Она села в кресло Моники и взяла трубку.

– Офис доктора Делани. Хорошо, что случилось? У вас ножевая рана? Где? Нет, я не про адрес, какое место порезано? Колено? Где был ваш сожитель – на полу? Дама, послушайте меня, ладно? Доктор не обслуживает вызовы по ножевым ранениям. А теперь немедленно вызывайте копов, хорошо?

Теперь здесь был и Карлито, пытаясь понять, чтó отвлекло Розу от кухни, и Делани стоял в дверном проёме офиса, глядя на Розу и улыбаясь.

– У тебя отлично получается, Роза.

– Эти люди, ваши пациенты, они все немного бешеные, да?

Она бесстрастно посмотрела на него.

Делани снова улыбнулся и сказал:

– На то есть веские причины – у некоторых.

Ближе к концу ланча пришла Моника, лицо её было румяным от снега, в руках небольшой пакет. Она села за свой стол и увидела заметки, оставленные Розой. Делани подошёл к ней.

– Ну и кто сидел за моим столом, – сказала она игривым тоном, будто рассказывая детскую сказку про медведей.

«Да тут телефон всё звонил, и Роза ответила»,

– Этот стол – мой, Джим, – сказала она как отрезала.

– Конечно, твой.

– Если ты хочешь, чтобы она делала мою работу, отправь меня домой.

Она уже была не просто раздражена, она была в гневе.

– Ах, Моника, оставь ради Бога…

– Она захватывает этот дом. Мне это не нравится.

Делани вздохнул.

– Я поговорю с ней.

– Лучше вы, чем я.

– Ты мне нужна, Моника.

– Ладно.

Она вытащила из пакета новый «Брауни» и ледяным тоном объяснила Делани, как им пользоваться; они вместе рассматривали аппарат, читали инструкции и вставляли кассету с плёнкой.

– Остальное поймёте сами, – сказала Моника и села за свой стол. Делани подумал: должно быть, ухажёр удрал от неё на Аляску.

Утром в воскресенье, сидя на кухне с Карлито, Делани смотрел на то, как Роза уходит из дома. На её щеках был лёгкий макияж, губы чуть подкрашены помадой. Её длинное синее пальто было вычищено щёткой, а широкие башмаки отполированы ваксой. Она не сказала, куда направляется, а он не стал об этом спрашивать. Было воскресенье. Её день. И было бы глупо беспокоиться о ней. Она улыбнулась и отдала ему фотокамеру. Карлито обнял её за бёдра.

– Вы запомнили, как это делается? – сказала она.

– Думаю, да.

– Вы бы лучше купили ещё плёнки, Дотторе.

Она сказала «плёнки» точно так, как говорят ирландцы.

– И заодно воспользуйтесь чистильщиком обуви. – Она улыбнулась. – Вы это заслужили.

– Хорошо, Роза.

И она ушла. Он подумал: может быть, она идёт в церковь. Может быть, у неё здесь живут родственники, о которых она ни разу не обмолвилась. Может быть, у неё есть мужчина.

Делани и Карлито шли под холодным солнцем к Астор-Плейс, чтобы сесть на поезд до авеню Лексингтон. Рука малыша, одетая в варежку, была тёплой, и он пристально рассматривал всё вокруг. Делани помогал ему давать имена окружающему миру. Витрина. Урна. Автобус. Такси. Машина. Столб. Всё это существительные. Он пока ещё не дорос до большинства глаголов.

– Это метро, – объяснил Делани, когда они вошли в павильон на Четвёртой авеню. Он бросил взгляд налево, на магазинчики букинистов, что теснились на Юнион-сквер. Женщина заносила в одну из лавок тяжёлую сумку, полную книг: возможно, чтобы купить еды ещё на три дня.

– Мето, – сказал Карлито.

– Метр-р-р-ро, – сказал Делани.

– Метр-р-р-ро, – сказал Карлито.

– Молодец!

– Метррррро!

Они прошли через турникет на забитую людьми платформу. По воскресеньям поезда ходили реже – для экономии; однако, судя по всему, никто не был раздражён долгим ожиданием. Это же воскресенье. Делани крепче взял мальчика за руку. Многие из людей читали «Дейли Ньюс», начиная с последней спортивной страницы и продвигаясь к началу. Другие был поглощены Диком Трейси и Сироткой Энни в воскресных цветных комиксах. Услышав издалека, как в глубине тоннеля движется поезд, все они пришли в движение, отступили от края платформы и засунули газеты под мышку. Глаза Карлито широко раскрылись навстречу прибывающему поезду, колёса взвизгнули под напором сжатого воздуха, и поезд, вздрогнув, резко остановился.

– Поид! – сказал мальчик. – Бошой поид!

Они вошли в вагон, малыш впитывал в себя всё: множество людей, запах шерстяных вещей. На лавках, покрытых соломой, все места были заняты, и Делани схватился за свисающую над головой ручку и держал Карлито свободной рукой, проверив на ощупь камеру в кармане. Он не рассказал мальчику о карманниках. Карлито стоял прямо напротив тяжёлой светлокожей негритянки в шляпке с цветами. Она читала Библию. Наверняка направляется в церковь где-нибудь в Даунтауне. Он посмотрел вниз и понял, что Карлито глазеет на женщину. Кожа её была не такой тёмной, как у Бесси, которая приходила к ним убираться. Цвет был скорее золотистый, чем чёрный. Мальчик посмотрел на Делани и одними губами произнёс слово «мамá», выражение лица было озадаченным. Делани сжал его руку, думая: наверное, он думает о бронзовом загаре Мексики. Возможно, эта женщина напомнила ему то, что осталось в его прошлом, а через это – и его маму. Она посмотрела на него, улыбнулась и вернулась к Ветхому Завету. Карлито тоже улыбнулся.

Поезд останавливался на всех станциях – Юнион-сквер, Двадцать третья улица, Двадцать восьмая улица, Тридцать третья улица – и наконец прибыл на вокзал Гранд-Сентрал. Оказалось, что они выходят почти со всеми остальными пассажирами, однако чёрная женщина осталась сидеть, следуя в определённое место, где она сможет поклоняться своему Богу среди своих людей. Карлито улыбнулся ей и сказал: «Пока». Она улыбнулась в ответ и сказала: «Пока-пока, малыш».

Делани взял мальчика за руку, чтобы подняться по лестнице из сабвея. Они прошли вверх примерно полпути, когда мальчик остановился и оглянулся назад, будто бы запоминая маршрут. В его глазах будто срабатывал затвор фотоаппарата. Делани наклонился и попытался его поднять, но мальчик сопротивлялся: он не хотел, чтобы его несли на руках. Они дошли до верха, и малыш остановился, чтобы посмотреть на человека в деловом костюме, которому чистили ботинки. Что это?

– Чистильщик, – сказал Делани.

– Чи-тичик, – повторил мальчик.

Делани показал на свои стоптанные башмаки и повторил слово, вспоминая Розу в её широких мужских ботинках.

– Чи-тичик, – сказал мальчик, и они двинулись дальше. Они увидели небольшую толпу, собравшуюся вокруг тощего банджоиста, который пел для нью-йоркцев «Суони». Карлито смотрел на его руку, бренчащую по струнам банджо. Он стоял, моргая и что-то вспоминая. Может, он слышит гитары Мексики? Или в нём зашевелились воспоминания об отце? Малыш повернулся к Делани и показал на крысиного цвета ботинки банджоиста, которые тот носил на босу ногу.

– Чи-тичик, – сказал мальчик.

– Да, Карлито. Ему нужен чистильщик. Но тогда уже и мне.

Они отправились дальше, прошли под широкой аркой и попали в главный вестибюль вокзала; Делани почувствовал изумление так же, как, должно быть, чувствовал это малыш. Они с Карлито стояли на месте, а некоторые пассажиры торопливо пробирались к своим поездам; другие смотрели на табло, вслушиваясь в усиленный голос, гавкающий номера путей и время. Голос многократно отражался от массивного мраморного интерьера, что делало его трудноразбираемым, и многие поворачивались друг к другу, будто переспрашивая: «С какого пути?»

Делани по одежде и движениям мог определить тех, у кого есть работа. Люди, одетые лучше других, шагали с чувством понимания того, куда они направляются. Остальные заполняли зал ожидания. Мальчик внимательно смотрел вокруг, видя лучи света, падающие из высоких арочных окон на вокзальный пол, на голубой потолок, весь в звёздах, на широкую мраморную лестницу, возвышающуюся над залом, будто во дворце.

– Гранд-Сентрал, – сказал Делани, раскинув руки в широком жесте, в левой он держал свой фотоаппарат. Мальчик не попытался произнести эти слова. Видимо, это место было столь преисполнено великолепия и многогранности, что давать ему имя было бы излишним.

Затем они бродили по огромным пространствам, Делани сожалел, что здесь недостаточно света, чтобы снимать на фотокамеру, решив, что это именно так. Затем он увидел ещё один закуток для чистки обуви, с тремя высокими стульями для клиентов. И подумал: Роза была права, мне надо почистить обувь. Возможно, я даже и заслужил это. Он завёл Карлито внутрь и взобрался на кресло, поставив ноги на полированные стальные подставки. Низкорослый итальянец лет сорока принялся щёткой смахивать пятна зимы.

– Как идёт бизнес? – сказал Делани.

– Паршиво. Ни у кого нету денег на чистку.

– А говорят, становится лучше.

«Да? А я вот не верю». Он накладывал чёрную ваксу на ботинки. Кожа его рук была ещё чернее, чем вакса.

Взгляд Карлито, стоявшего внизу, был прикован к процессу чистки. Толстяк в пальто с бархатным воротником взобрался на пустой стул возле Делани.

– Боже, это лучшее упражнение, что я проделывал за много месяцев, – сказал мужчина, пыхтя. – Забраться на это кресло всё равно что пешком на пятый этаж.

Делани поглядел на него. Лицо было знакомым по клубу Большого Джима в старые времена. И изредка у Анджелы. Розовое лицо, нос в прожилках. Имя он вспомнить не мог. Делани приветственно кивнул.

– Кармине, – сказал мужчина, – тебе надо поставить хоть один стул пониже. Стул для толстых.

– А как я тада работать буду, судья? – сказал Кармине. – На коленях, что ли?

Все засмеялись, а Кармине уже доводил ботинки Делани до финала, поплёвывая на них, чтобы блестели, как полированные. Мальчик смотрел на всё это как на волшебство. В каком-то смысле, думал Делани, это и было волшебство, учитывая, в каком состоянии были ботинки.

Делани улыбнулся, говоря спасибо Кармине, и начал слезать со стула. Толстяк сделал заинтересованное лицо. Он прищурился, глядя на Делани, который положил пятьдесят центов в чернющую руку Кармине.

– Я подумал, что это ты, – сказал мужчина. – Ты же сын Большого Джима Делани, так?

– Так точно.

– Гарри Флэнаган, – сказал мужчина, протягивая пухлую руку для пожатия. – Рад тебя видеть. Я тебя помню на ринге, перед войной, в одной курилке на Бакстер-стрит. Твоя правая рука была в порядке, я всё помню.

– Спасибо.

– Быстро так. Раз – и в подбородок.

– Это было очень давно.

Толстяк изобразил паузу. А потом продолжил.

– То, что произошло с твоими, ужасно.

– Да.

– Твой отец помог моей маме в одну из зим, когда нам нечего было есть.

– Он много кому помогал.

– Ты в армии продолжал заниматься боксом?

– Нет, руку повредили на войне.

– На той проклятой войне…

Кармине трудился на всю катушку, а Карлито не интересовался беседой, глядя лишь на ботинки Делани.

– Вчера вечером в клубе я слышал, что у тебя случились проблемы, – сказал Флэнаган, не двигая губами, будто один из старых «Вайо» или «Кастетов Гудзона» – самых крутых ирландских гангстеров Вест-Сайда.

– Мы над этим работаем, – сказал Делани.

Флэнаган вздохнул и покачал головой.

– Эти новые парни, – сказал он. – С ними надо разбираться.

Он вынул из кармана пиджака бумажник и вытянул оттуда визитную карточку.

– Я теперь судья, – сказал он, протягивая карточку Делани. – Благодаря твоему папе, – он улыбнулся Делани. – Если что будет нужно, звони.

Затем он кивнул на Карлито.

– Кто этот паренёк?

– Мой внук.

– Как дела, малыш? – сказал судья. – Не позволяй, чтобы дед сделал из тебя врача. Найди работу, за которую платят.

– Берегите себя, судья, – сказал Делани со смешком. Мальчик присел на корточки и всё трогал блестящую поверхность ботинок Делани.

– Чи-тичик, деда, – сказал он. – Чи-тичик.

Делани взял мальчика за руку и вышел во мраморное великолепие вокзала.

Они вышли на авеню Лексингтон, пройдя мимо мужчины, продававшего остатки тиража воскресных газет, двоих тихонь, торгующих яблоками с лотков, и нищенки. Они дошли до угла Сорок второй улицы. Ко входу в вокзал, что в полуквартале отсюда, тянулся непрерывный поток такси. Коренастый коп в длинной шинели пил чай из картонного стаканчика. Ревели автомобильные гудки.

– Посмотри вверх, – сказал Делани Карлито, махнув камерой над его головой.

Мальчик посмотрел вверх и выдохнул со свистом изумления.

В белых отблесках яркого солнца над тротуаром напротив возвышался устремлённый высоко в небо небоскрёб Крайслер-билдинг. Ни Делани, ни мальчик не могли разглядеть верхушку шпиля. Не видны и были горгульи на шестьдесят первом этаже, повторяющие дизайн фигурок, которые украшают капоты автомобилей мистера Крайслера. Мальчик увидит их в ближайшие несколько лет. А сейчас, в это холодное воскресенье, он видел самый большой в его жизни предмет. Делани сказал, как эта вещь называется. Затем он прильнул к видоискателю и, пока Карлито смотрел вверх, поймал его в кадр. Он щёлкнул затвором. Потом ещё раз, когда мальчик показывал пальцем, и ещё раз, присев, чтобы захватить в кадр и здание Крайслера. Он был уверен, что ничего не выйдет и здание окажется не в фокусе. Карлито всё ещё смотрел в небо.

Они шли по Сорок второй улице, чтобы посмотреть на громадное здание с другой точки. Делани щёлкнул ещё несколько фото. Они направлялись к Третьей авеню, где под эстакадой гнездилась масса маленьких ресторанчиков. На южной стороне улицы стояла длинная очередь в подвал римско-католической церкви святой Агнессы. Люди в очереди напомнили Делани военнопленных. Карлито, озадаченный видом этого скопления людей, всматривался в их лица – небритые, измождённые, сонные. Делани не стал объяснять, что такое благотворительная столовая. На широком сланцевом крыльце краснокирпичной церкви раскрылись двери, и прихожане хлынули внутрь, большинство лиц – розовые, ирландские, шляпы натянуты поглубже, шеи обмотаны шарфами. Они не смотрели на людей, ожидающих своего супа. Зазвонили колокола, сзывая прихожан на полуденную мессу. Несколько вновь прибывших мужчин и женщин встретили друзей, уже выходивших из церкви. Они улыбались, обменивались рукопожатиями и шли дальше. А очередь потерпевших крушение уже тянулась до самой авеню Лексингтон.

– Пора кушать, – сказал Делани мальчику.

Карлито улыбнулся: «Кушать! Sí[29]!»

На Третьей авеню они остановились на углу, поскольку на эстакадной дороге поезд прибывал на станцию. Делани сфотографировал Карлито на фоне поезда – Грейс должна помнить, чтó это. Он брал её с собой в поездки по эстакаде, когда она была ещё маленькой девочкой, после войны.

– Метро! – сказал мальчик возбуждённо.

Делани показал на землю: «Нет, метро ходит внизу. А это – надземка».

– Надземка?

– Да, и мы потом поднимемся по лестнице и поедем надземкой домой. Но сначала – кушать.

Запах жарящихся сосисок привёл его в маленькое заведение с табуретками у стойки и тремя маленькими столиками у стены. Табуретки и столики были заполнены, что было признаком качественной еды. Он увидел несколько лиц с крыльца церкви святой Агнессы, все они жевали, наклонился над стойкой и заказал две порции сосисок и два апельсиновых напитка.

– Хот-доги, – сказал Делани.

– Хот догггги, – чётко повторил мальчик.

– А это горчица, – сказал Делани, намазывая свою сосиску ярко-жёлтым соусом. – Тебе может не понравиться, поэтому сначала попробуй у меня…

Мальчик с подозрением рассматривал хот-дог Делани. Он ткнул пальцем в горчицу и попробовал на вкус. Он скривился. Нет. Он не любит горчицу. Делани передал ему сосиску без приправ. Ручка Карлито была слишком маленькой, чтобы нормально держать булку с сосиской, и, честно и обдуманно попробовав откусить хот-дог как полагается, он вытащил сосиску наружу и зажевал её с удвоенной энергией, кусая попеременно с булкой. Делани доел свою порцию.

– Было вкусно, – сказал Делани.

– Мммммм. Хммммм, – сказал мальчик, осиливая последний сочный дюйм своей сосиски.

– Хочешь ещё?

Карлито затряс головой вверх-вниз, улыбаясь с набитым ртом. Проглотил и сказал: «Да, пожалуйста, деда».

Пожалуйста? Он впервые слышал, как мальчик говорит это слово. Кто его научил этому, он или Роза? Делани помахал продавцу и показал два пальца.

Они забрались по лестнице на эстакаду надземки, обоих с набитыми желудками клонило в сон. Делани сделал последнюю фотографию, когда к станции подходил поезд до Даунтауна. Свободных мест было полно, и мальчик сел рядом с ним, а затем повернулся к окну и глазел на дома, мимо которых они проезжали. Падал лёгкий снежок. Через проход от них чинно сидела молодая итальянка, сумочка на коленях, глаза опущены. Высокие скулы. Высокий лоб, никаких морщин. Длинный нос, еле заметная впадинка на верхней губе. И тоже немного румян и помады. Куда же ходит Роза по воскресеньям? Может, родственник какой или друзья? А может, возлюбленный? Женщина вышла на Четырнадцатой улице.

– На следующей, – сказал Делани.

Мальчик отвернулся от окна. Делани сжал его ручку. Скоро они будут дома.