Полночное видение Молли сопровождало его и во время завтрака, оно осталось, пока он разбирался с утренними пациентами, и пока они с Розой ели в кухне сэндвичи во время перерыва на ланч, и пока Карлито демонстрировал свои успехи в обращении с ракеткой и мячиком. Молли была с ним и после, когда Делани, сопротивляясь ветру, курсировал по вызовам, и когда он обследовал ракового больного, и когда обнаружил запущенный сифилис в последней стадии у женщины, которую помнил ещё девочкой. Старик-грузчик страдал диабетом, пропала чувствительность пальцев и кистей рук, и он пытался скрыть свой ужас по поводу ампутации. Тридцатилетняя дочь объясняла, что её шестидесятилетняя мама впала в депрессию и не может из неё выбраться. Младенец задыхался от крупа. Он всех их осматривал, сосредотачивался на каждом, прикасался к пациентам осторожно, а назначения произносил голосом, который, как он надеялся, был утешительным, добрым и понимающим, и двигался дальше, и Молли всё ещё была с ним.

Чёрт, Молли, оставь меня в покое. Хватит мне уже раскаяний.

Он вспомнил, как в одно апрельское утро, уже после того как она пропала в августе, а затем прошла совершенно пустая зима, к нему пришёл Джеки Норрис из портовой полиции с пачкой бумаг, заполненных именами утопленников и самоубийц, бросившихся в воду – жутким урожаем весенней гавани.

– Если она прыгнула в воду, – мягко сказал Норрис, – есть небольшой шанс, что её отнесло в пролив Нэрроуз, а оттуда в Атлантику. Такое бывает, но редко, Док. Чаще всего они застревают у мыса на Ист-Ривер либо всплывают вдоль бруклинского берега. Чаще всего тела находятся. – Он вздохнул. – Но, опять-таки, возможно, что она вообще не бросалась в Норт-Ривер.

– Возможно, – сказал Делани.

Его всё ещё переполняли образы того, как она кружится в речных водоворотах и её длинные волосы развеваются по течению. Она утекла от меня. И от мира. В какие-то ночи он видел, как она бьётся в крышу зимнего льда, отделённая от воздуха и неба. В другие ночи он видел её руку, машущую из воды в отчаянной просьбе о спасении. В тот день он ходил по вызовам, чтобы соблюсти свои договорённости с больными и увечными, но везде мерещилась ему она – в своей водной обители, либо сидящая в кресле в спальне, как прошлой ночью, либо играющая на рояле в опечатанной комнате наверху.

В конце концов он вернулся на улицу Горация. Коттрел шёл домой от станции подземки, всё ещё одетый в строгий костюм банковского служащего, но на Делани он даже не взглянул. Моника ушла домой. Он просмотрел оставленные на его столе сметы на паровое отопление (триста долларов, начало работ после 1 апреля) и на новую лестницу, ведущую непосредственно в кухню (сто долларов, можно приступать немедленно), прочёл записи о телефонных звонках на столе Моники и почту, адресованную лично ему. От Грейс – ничего. Два письма от вылеченных пациентов с благодарностями за помощь. Было там и приглашение на танцевальную вечеринку демократов по поводу Дня святого Валентина. Ещё извещение из музея Метрополитен об открытии выставки живописи Ренессанса. Среди художников был и Боттичелли. Он должен сказать об этом Розе. А потом он подумал о Фрэнки Боттсе, пытаясь представить себе его лицо и голос.

Делани поспешил наверх, чтобы увидеть Карлито и Розу. Было начало восьмого, и они уже поужинали. Роза сидела на своей кровати, опираясь спиной на стену и вытянув ноги в больших пушистых шлёпанцах, она читала «Дейли Ньюс» и делала пометки красным карандашом. Она отложила газету и посмотрела на него с некоторой досадой. Он зашёл в спальню малыша. Карлито выпрыгнул из своей кровати и прилип к Делани, который поднял его на руки и обнял.

– Деда! Деда! Деда, домой!

Она вошла в дверь, а мальчик выскользнул из рук Делани и схватил ракетку, начав снова подбрасывать мяч.

– Dos, tres, quatro[21]…

Он добрался до девяти и промахнулся.

– Ты в порядке? – спросил Делани у Розы.

– Ваш обед, он уже остыл, – сказала она. Лицо у неё было строгим, даже сердитым.

– У меня было столько пациентов, Роза…

– Скажите им, что вам нужно кушать.

– Я съем всё холодным, – сказал он. – Спасибо, Роза. Я просто съем холодным.

Роза вздохнула и затянула пояс своего домашнего халата из набивной ткани с розами.

– Да ладно, я разогрею. Надеюсь, что не пересохнет. Эй, мальчик. Одевай-ка свой банный халат.

В тепле кухни малыш продолжал стучать ракеткой и считать на испанском и английском, Роза тем временем хлопотала у плиты, и кухню наполнил чесночный аромат томлёной телятины с помидорами. Делани наблюдал за мальчиком и поглядывал на Розу, стоявшую к нему спиной; её талию выгодно подчёркивал пояс халата. У неё бёдра что надо, плюс стройные ноги. Толстые женщины, наверное, считают её тощей, но она проживёт намного дольше, чем они. Волосы расчёсаны и поблёскивают. Она поставила перед Делани корзинку с хлебом, положила в его тарелку телятину и томаты и поставила перед ним.

– Хорошо, – сказала она. – Ешьте.

Мальчик уселся на свой стул, готовясь ещё раз поесть.

– Не тебе, малыш. Только деду. Ты уже поел!

Ребёнок надулся, разочарованный и сконфуженный. Он протянул руку на стол, потеребил сахарницу, потом положил голову на предплечье. Или он устал, или просто не в духе. Возможно, и то и другое.

– Я лучше его уведу. Кушайте, Дотторе. Я вернусь и заварю чаю.

Телятина была ещё сочной, и Делани, жуя, восхищался тем, как ему повезло. Эта женщина стала необходимой составной частью его жизни, но он о ней почти ничего не знал, за исключением, возможно, самого главного. Её нечаянная привязанность к ребёнку, за которым она ухаживает. Её умение готовить. Её ум. Её жизнь была известна ему лишь в общих чертах – лишь то, что выяснила Моника в тот день, когда Роза появилась у них в доме. Он знал о Джипе Павезе и уличных опасностях, которым она смогла противостоять. И почти ничего сверх этого. Кто оставил шрам на её лице? Что за любовники у неё были в течение всех этих лет в Америке, когда она работала поваром и на сдельщине? Возможно, лучше не пытаться разузнать что-либо ещё. Слишком очевидна возможность катастрофы, учитывая то, что они живут под одной крышей. Однако то, что он ничего о ней не знает, может привести к тому, что он нечаянно обидит её. Когда она вернулась, он уже макал в соус хрустящий итальянский хлеб.

– Это потрясающе, Роза, – сказал он. – Просто потрясающе.

– Это было ещё более потрясающе два часа назад.

Он пытался объяснить, что невозможно предугадать, сколько времени займёт очередной вызов на дом. Ей следовало бы привыкнуть к тому, что у него такой нечёткий график. Некоторым пациентам требуется больше времени, чем другим, говорил он. Они же не машины. Это ровно то же, что я говорил и Молли, но через некоторое время ей стало всё равно. В каком-то смысле, говорил он Розе, вызов на дом напоминает бейсбол. Нет заранее прописанного сценария. Ты не можешь знать, кто выиграет. И прежде всего – здесь нет отсчёта времени. Сколько нужно, столько и продлится.

– Не говорите больше ничего, – сказала она. – Я понимаю. Вам надо помогать людям. Это непросто. Я просто хочу, чтобы вы ели хорошую еду. Вы это заслужили. У вас тяжёлая работа, я это знаю, и вам приходится ещё и обо всяких других вещах беспокоиться, – она прервалась, пытаясь сбавить темп. – Поэтому, когда вы кушаете, всё должно быть просто. Вы и еда. Кстати, я вам уже говорила: я ничего не понимаю в бейсболе.

Она взяла его тарелку, положила её в раковину и пустила воду. Поворчав, открыла кран. На плите засвистел чайник. Она подняла его и налила в чашки воду, положив в каждое из блюдец по чайному пакетику. Затем поставила его чашку на стол перед ним почти что нежно, и он знал, что она уже не сердится.

– Трудно, наверное, со всеми этими больными, – сказала она, садясь к нему лицом и внимательно осматривая дольку лимона.

– Иногда.

– Вам, наверное, они снятся?

– Снились в молодости. Каждую ночь снились. Теперь уже не в такой степени – кроме войны.

– Вы же были военным врачом, правда?

– Да.

– Вы, должно быть, видели всякие ужасы.

– Да, – сказал он.

Она выжала лимон в чай.

– Мой муж воевал в Капоретто.

– Он, стало быть, тоже нагляделся.

– Это свело его с ума.

Он ждал, что она продолжит. Она сидела совершенно неподвижно, будто боясь наговорить лишнего.

– Расскажи мне о нём, – сказал Делани, будто спрашивая у пациентки, каким образом она поранилась. Роза отвернулась.

– Он тогда не был моим мужем, когда на войне был, – сказала она голосом, дрожащим от воспоминаний. – Мне было тринадцать, когда началась война, а битва при Капоретто была, наверное, через три года. – Она прокашлялась. – В общем, война кончается. Он возвращается, у нас парад, и он с другими солдатами, у каждого нет или руки или ноги, а у него голова вся в бинтах, и я его приметила из-за тех бинтов. Вижу, он очень симпатичный. Мой папа видит, как я на него смотрю, и проходит ещё год, и потом отец говорит, что я должна выйти замуж за того парня. Вот тогда я услышала в первый раз, как его зовут. Энрико Кальвино. Красивое имя, правда? Но я его не знаю, кроме как по бинтам на параде. И говорю про это отцу. Говорю: «Пусть этот Энрико Кальвино придёт, и мы увидимся». И он приходит. Он приходит через три месяца и берёт меня на прогулки и в новый кинотеатр в Агридженто… Он говорил мало. У него головные боли, и он говорит мне, что в его голове это, ну?..

– Серебряная пластина?

– Sì[22], внутри пластина. Из серебра. Чтобы голова не развалилась. Мне надо было в ту самую минуту сбежать из Агридженто. У человека в голове металл, разве такой может быть нормальным… Но он же герой войны. Как можно сбежать от героя войны?

У большинства пациентов были свои повествования, в которых объяснялось многое, и он научился быть осторожным, слушая эти рассказы. Однако сейчас он хотел бы всё тормознуть. Остановить процесс узнавания её. Она не была пациентом. Она не просила об излечении. Он должен оставить её в покое, чтобы она занималась мальчиком, готовила и поддерживала в доме тепло. Но в то же время он хотел и узнать её.

– И что? – сказал он.

– Вы хотите узнать всю историю?

– Если ты сама хочешь её рассказать.

– Монике я не рассказывала. Но и ничего не соврала. Это же совсем другая история. – Пауза. – Может, лучше рассказать вам, чтобы вы про меня всё знали, раз уж я здесь и при малыше.

Он помедлил, посмотрел на неё, и она начала говорить.

Роза и её раненый муж, поженившись, переехали в маленький домик на окраине Агридженто, где начинались оливковые рощи. Кухня, спальня – и всё. Энрико Кальвино был тридцатидвухлетним стариком, а она – совсем юной девятнадцатилетней девушкой. Она обнаружила в нём фанатичного католика и эдакого маменькиного сынка, но пыталась сделать всё возможное, чтоб семья состоялась как семья. Не вдаваясь в клинические подробности, она дала понять, что в постели героем он не был.

И затем…

Она работала. Он – нет. Прошёл год-два, и он всё больше и больше говорил о новом человеке, о Бенито Муссолини.

– Это была его работа – говорить про Муссолини, – сказала она и сделала паузу. – В те времена я работала на рыбном складе у береговой линии, поскольку он работать не мог. Я купила подержанный велосипед и каждое утро съезжала вниз, на ногах такие большие ботинки, а поднималась на холмы уже в ночи…

Лицо её окаменело, и в голосе появились нотки горечи.

– Но потом за то, что я не рожаю ему мальчика, маленького фашистика, он начинает меня бить. – Снова пауза. – Пощёчина, потом ещё, а потом и тумаки.

Она выпятила подбородок и произнесла: «Эх…» Звук, выражающий презрение. Она встала и подлила горячей воды в свою чашку, а затем в чашку Делани.

– В конце концов я понимаю, что не могу больше жить с этим Энрико. Я не могу больше с ним жить, когда он меня бьёт. Я не могу выносить, как он там сидит, курит сигареты, не работает, не говорит ни о чём, кроме чёртова Муссолини, и я стала планировать, как бы сбежать.

Она копила деньги, откладывая по нескольку лир. Изучила расписание пароходов на Неаполь и поездов на Турин, Геную и Милан. Она думала про Ла Мерику. Пока она рассказывала, в ней расцвела старая глубоко зарытая ярость. Темп речи увеличился, тон голоса стал выше.

– Однажды вечером прихожу домой поздно, Энрико там, пьяный и злющий. Большой герой начинает вопить. Где мой обед? Где мой обед и где мой младенец-сынок? Он называет меня плохими словами, и я называю его плохими словами, и он тогда подходит ко мне с ножом, а я оборачиваюсь и хватаю табурет, такой маленький. С тремя ногами, – она быстро перевела дух. – И я бью его по голове. Голове, в которой эта, как её, пластина. – Её голос упал. – И он падает на пол. Крови нет, но я знаю, что он мёртвый.

Она отхлебнула чай. Она опустила голову, не глядя на Делани.

– Я очень испугана, – сказала она. – То есть больше чем испугана. Как это называется? Panico[23]?

– В панике, – сказал Делани.

– Да, в панике. Я думаю, может, сжечь дом вместе с Энрико. Или, я думаю, поехать на велосипеде на утёс и прыгнуть в море. Я думаю: моя жизнь закончена. Потом другое: мои родители… это же какой позор. Я думаю много вещей. А потом думаю: я хочу жить.

Она посмотрела на Делани, будто пытаясь расшифровать выражение его лица. Затем снова отвернулась.

– Я жду долго, пока луна скроется в облаках. Потому волоку Энрико в оливковую рощу и оставляю там. Я возвращаюсь в дом и убеждаюсь, что там нет крови, и собираю немного одежды, и вывожу велосипед. Я сталкиваю Энрико в пустой колодец и бросаю сверху большие камни, которыми размечают границы полей. Потом уезжаю. В полночь отходит пароход до Неаполя. Я сажусь на него с велосипедом и сумкой с вещами, и вот я на своём пути. В Америку. Сюда. В этот дом. В эту кухню.

Теперь она выглядела утомлённой и смущённой, подёргиваясь и сжимая кулаки. Делани захотел положить на неё здоровую руку и успокоить. Он не двинулся с места.

– Я рад, что ты мне всё это рассказала, Роза, – тихо сказал Делани и почувствовал, как глупо прозвучали его неуклюжие слова.

– Вы меня не уволите?

– Конечно, нет.

– Я убийца.

– В этой стране самооборона не является убийством.

Она махнула рукой, будто утверждая, что не видит разницы. Теперь она выглядела старше, тонкое лицо вытянулось, будто оспаривая смысл говорить что-либо вообще. Делани положил конец молчанию, сказав:

– Тебе бы лучше поспать, Роза.

Глаза её были полны слёз. Она встала и поставила чашку в раковину. Затем она повернулась к крану и посмотрела, как вода быстро перелилась через край чашки. Она ни слова больше не сказала о своём муже. Она не упомянула и о Джипе Павезе. Вообще ничего не сказала о мальчике, который так был ей нужен.

Вместо этого она сказала:

– Buona notte, Dottore[24], – и поспешила в зал. Он услышал её тяжёлые шаги вверх по лестнице. Её запах ещё остался в кухне, розы с чесноком. Он ещё раз убедился в том, что кухня иногда бывает более интимным местом, чем спальня. И даже чем кабинет врача, где он услышал так много признаний без всякой надежды на оправдательное решение.

Серым утром, обёрнутый в свой халат, он отодвинул в сторону внутридомовую жизнь и просмотрел газеты: 400 000 безработных на пособии в Нью-Йорке, Гитлер разглагольствует в Германии, в Китае – бои, в Мексике – извержение вулкана. Фотография извергающегося вулкана, а на переднем плане – крестьянин в белой пижаме и сандалиях с мачете в руке. Ты это пропустила, Грейс. Ты пропустила вулкан. На какие картины это могло бы тебя вдохновить! Я всегда думал, что ты вышла замуж за Мексику даже в большей степени, чем за Сантоса. Ты не была коммунисткой. Ты была художницей. Или это я так думал. Но никогда не говорил вслух.

Делани вздохнул и пролистал «Дейли Ньюс», где статья расписывала прелести нового театра «Аполло» в Гарлеме, и он подумал: я должен туда сходить и увидеть. Послушать. Посмотреть. Ещё в одной статье рассказывалось о бруклинской женщине, которая застрелила своего мужа. Делани попытался представить себе Розу в тот последний вечер в Агридженто. Мужа с ножом. Его бешеные глаза при свете свечей. Он приближается к ней. Потом Роза кидается к трёхногому табурету. «Что я наделала? Теперь она здесь. Она ухаживает за малышом. И всё же в ней та женщина, которая убила. Он представил себя под присягой в суде, объясняющим, что да, он знал о смерти её мужа. Но он не может представить, чтобы она ещё раз решилась на убийство. Кроме как чтобы защитить Карлито».

Он бросил газеты на ковёр и поднялся, чтобы пойти почистить зубы.

Малыш играл со своей ракеткой и плюшевым медведем. Роза провела остаток дня, ни слова не проронив по поводу своего признания. Пациенты требовали помощи. Наблюдатели наблюдали за улицей. В эту ночь в лёгком трепетном сне Делани очутился на меланхолической набережной, а позади него находилось нечто странное. Какое-то громадное животное. Самой твари он не видел, но слышал шевеление огромного тела, с размаху плюхающиеся в песок шаги, отвратительный скрежет зубов, и он бежал, бежал и бежал…

Внезапно его разбудил телефонный звонок. Он тяжело дышал в темноте, всё ещё убегая от невидимого зверя. Что-то свалилось. Судя по звуку, точно книга. Точно лорд Байрон.

– Алло, – сказал он мягко.

Он услышал, как в трубке засмеялись. А затем запел мужчина. Джип Павезе.

Ах, ты. Забыл. Вспо-о-омнить…

– Слушай меня, парень, – сказал Делани. – Я хочу, чтобы ты передал сообщение Фрэнки Боттсу.

Тишина, если не считать дыхания в трубке.

– Скажи ему, что я сегодня приду с ним повидаться. Сразу после обеда. В клуб «65».

Делани повесил трубку. Мужчина, почти стопроцентно Джип Павезе, не перезвонил. Делани потянулся в темноте, напряжённый и злой, он сгибал и разгибал руки, а в голове роились сценарии дальнейшего.

Утром у него забурлило во внутренностях и разболелась голова. Жить так невозможно, думал он, но и умереть тоже никак. Слишком много людей от меня зависят. Он представил себя в клубе «65»: заклеивают рот клейкой лентой, бьют в живот, запихивают в автомобиль. Увозят. Спустя час велят выходить, стреляют раз, другой, шестой – и бросают в яму с гашёной известью где-нибудь в Джерси. Что если случится именно так? Он спустился в кухню, привлечённый голосом Карузо из радиоприёмника и беконом на сковородке. Он вошёл, и к нему пристал Карлито: взять на ручки, обнять.

– Деда, добаутро, деда! Buenos días[25]!

Тепло мальчика вселило в него желание жить. Они не сделают тебе дурного, малыш. Я нападу на них первым. Он взглянул на Розу и вспомнил, как она произнесла эти же самые слова – им придётся иметь дело со мной – и она посмотрела на него с тревогой, а затем улыбнулась.

– Всё в порядке, Дотторе? – сказала Роза.

– Ничего неизлечимого.

Он шепнул на ухо Карлито: «Ты в порядке, большой мальчик?»

Мальчик хитро улыбнулся. «Хорошо». Он показал на свою тарелку. «Беконь и ицо!»

Делани усадил его обратно в стульчик. Роза дотронулась до тарелки.

– Что это? – сказала она, указывая на тарелку.

– Тале! – сказал он.

– Тарел-ка.

– Тале-ка.

– А это?

– Фига.

Роза громко рассмеялась, а Делани улыбнулся.

– Не фига. Это нехорошее слово. Виллл-ка.

– Вилка.

– А это?

– Mesa![26]

– Нет, нет, по-английски!

Он подумал и выпалил: «Стол!»

Он давал имена окружающему его миру, одно славное слово за другим, но этого было недостаточно. Пора было поесть. Карлито наворачивал омлет, роняя кусочки с вилки, которую он твёрдо держал в левой руке. От плиты подошла Роза, держа тарелку Делани. Итальянская станция передавала женское сопрано, но в его голове пел Джолсон, давным давно, в театре Уинтер-Гарден. Когда небо хмурится, я этого не вижу, ведь ты делаешь его голубым, сыночек мой… И зубоскалящая над этой сентиментальной чепухой Молли, как она смеялась, когда Делани встал на углу Бродвея и пропел, заверив её голосом Джоли: «Ты ничего ещё не видела…»

Он ел быстро, отхлёбывал трясущийся чёрный кофе, шутил с малышом и Розой. Но голова продолжала болеть. Ему понадобится аспирин. Этого вызова, к сожалению, ему избежать не удастся. Вызова, который заронил страх в его внутренности и боль в его голову. Потом он услышал, как входит Моника, она просунулась в дверь кухни и улыбнулась.

– Всем доброе утро, – сказала она. – Похоже, денёк будет, ух, напряжённый. Там уже снаружи ждут, а на улице тринадцать градусов на солнце.

– Лучше впусти их внутрь, Моника. – Он поднял вверх руку, открыв ладонь. – Дай мне лишь пару минут.

Он в последний раз обнял мальчика и поблагодарил Розу, затем отправился в приёмный кабинет. Написал себе заметки: позвонить Циммерману. Позвонить Ноко. Позвонить Дэнни Шапиро в участок. Он принял аспирин, говоря себе: оставь инструкции на случай, если убьют. Присел, внутренности бурлили. Что если Фрэнки Боттс действительно скотина, как его характеризует Роза? А потом подумал: после войны я пообещал себе, что никогда больше не буду жить в страхе. Но теперь это касается не только меня. Касается малыша… и Розы.

Он взял листок писчей бумаги из ящика стола и открутил колпачок авторучки. Сверху написал месяц, день и год. Тысяча девятьсот тридцать четвёртый. Затем – адрес: всем, кого это может касаться. Он чётко обозначил, что основная часть его имущества, а также денег должна перейти к мальчику и его матери, Грейс Делани Сантос. Моника и Роза получают по десять процентов каждая. Исполнителем воли назначается мистер Кармоди из профсоюза портовых рабочих. Здесь же он написал комбинацию цифр для доступа в стенной сейф. Потом поставил на документе подпись и запечатал его в конверт, на котором написал: «На всякий случай». Моника поймёт, что с ним делать.

Он глубоко вдохнул, выдохнул и открыл дверь в комнату ожидания.

– Кто первый?

Он был готов развеяться в их боли, но не в своей. Головная боль пропала.

В десять тридцать, когда пациентов не осталось и комнату продезинфицировали, вошли Роза и Карлито. Она несла поднос: сэндвич с сыровяленой прошутто и моццареллой, стакан воды. Похоже, она знала, что здесь какое-то время не будет пациентов. Карлито направился к кожаному саквояжу Делани.

– Сумка деда, – сказал он.

Роза поставила поднос на стол Делани и сказала: «Поешьте. Вы выглядите ужасно».

– Нет, я в норме.

– Не капризничайте. Ешьте.

Карлито опёрся локтем на его бедро, и Делани начал есть. Внезапно он оказался жутко голодным. Он дал мальчику хрустящую корочку, и тот её немедленно сгрыз.

– Pan bueno[27].

Роза сказала: «По-английски».

– Хлеб хороший.

Наверное, это было его первое прилагательное?

– По радио говорят, что погода будет хорошей, – сказала Роза. – Ещё дня два, может быть.

– Надеюсь. А то тротуары прямо как стекло.

– Ещё два дня, и вы на велосипед.

– Помолись за это, Роза.

– Я не молюсь, но так и будет. Вам нужно на солнце. У вас никакого цвета. Вы так заболеете. А ещё Дотторе! – И вдруг: – Карлито, не ешь дедушкин сэндвич.

– Сэмич.

Оба рассмеялись. Потом Роза повернулась к Делани.

– Что вас беспокоит? – спросила она.

– Обычные дела.

– Да ладно, прекратите, – сказала она. А потом мальчику: – Идём, малыш.

Она взяла поднос и тарелку с крошками и направилась к двери. Воду она оставила.

– Роза?

– Да?

– Это был самый вкусный, чёрт бы его побрал, сэндвич – с тех пор как я вернулся домой с войны.

Она слегка покраснела, затем помахала рукой в знак несогласия.

– Чепуха.

– Нет, – сказал Делани и улыбнулся. – Прошутто.

– Па-шут, – сказал мальчик.

Около полудня, когда ушёл последний из утренних пациентов, Делани некоторое время сидел спокойно и размышлял о Фрэнки Боттсе и о том, как глупо было бы умереть. Затем он вдохнул, медленно выдохнул, взял конверт и подошёл к Монике. Передал конверт ей. «На всякий случай?» – спросила она. Он кивнул. Она сказала ему, что Роза ушла с мальчиком за покупками и за ними там есть кому присмотреть.

– Я должен повидаться с одним парнем на Бликер-стрит. Скажи Розе, что я пропущу ланч.

– Это надолго?

– Максимум пара часов.

Она посмотрела на расписание вызовов и пачку счетов. Делани увидел, что на часах двенадцать двадцать пять.

– А если я не вернусь к трём, позвони Дэнни Шапиро, детективу, и Ноко Кармоди. Скажи им, что я пошёл в клуб «65». Они поймут, что делать.

Она записывала в блокнот. Потом сощурила глаза: «А о чём тут вообще речь?»

– Не могу тебе сказать, пока не вернусь.

Он надел шляпу, шарф и пальто. Она снова подняла конверт.

– На всякий случай? Что-то мне это не нравится.

– На случай, если меня собьёт машина, – сказал он, вымучив улыбку. – На случай, если мне на голову упадёт цветочный горшок с крыши. На случай, если женщина направит пушку на своего мужа, а попадёт в меня. Это Нью-Йорк, Моника.

Она попыталась что-то сказать, но он уже ушёл, захлопнув за собой калитку.

Он шёл на юго-восток, дрожа на углах, где приходилось останавливаться, чтобы пропустить транспорт. На термометре утром было тринадцать, а сейчас, должно быть, уже и двадцать градусов. Корочка льда таяла под полуденным солнцем, он пошёл быстрее, и движение его согрело. Он решил пройти весь путь пешком, не воспользовавшись городской электричкой, трамваем или такси, и он понимал, что настоящей причиной этому был страх. Он откладывал свой приход в клуб «65», будто пациент, вставший перед необходимостью операции. Оставаясь один, он ощущал внутри себя тревожную неопределённость. В конце концов, там, в клубе «65», его могли убить. И он будет проклят, как последний дурак.

Везде на своём пути он видел Депрессию. Даже на Бродвее. Изнутри витрин покинутых магазинов клейкой лентой было прилеплено крупными буквами: «АРЕНДА». На всех углах мужчины в армейских шинелях продавали яблоки. Когда торговцы только начали появляться, три года назад, с крупными надписями «ВЕТЕРАН» на своих лотках, их фотографии часто попадались в «Дейли Ньюс». Теперь – нет. Теперь они стали столь же привычными, как фонарные столбы. Одному, с ввалившимися глазами, он дал четвертак и не стал брать яблоки. Это, объяснил он, от сержанта Корсо. Мужчина что-то проворчал в ответ и снова опёрся о стену, прячась от ветра. На той же улице Делани увидел осунувшуюся неухоженную женщину с двумя детьми, просящую подаяние замёрзшей рукой. Волосы её были спутаны и грязны. Рваные башмаки на босу ногу. Он дал ей доллар, она была потрясена и пустилась в слёзы.

Он свернул к востоку на Третьей Западной улице и увидел, как более дюжины седеющих людей скорчились у костра, разведённого в помятом мусорном баке; один из них жарил на прутике картофелину. Может быть, печёная или поджаренная картошка поможет избавить от кислоты его бурлящий желудок. На пустыре вокруг костра громоздились какие-то булыжники, вываленный мусор, щепки и дохлая собака, порванная на куски крысами. Через полквартала он увидел очередь людей, ожидающих у входа в административное здание. Большинство было в грязных пальто, рубашках с покоробленными воротничками, галстуках, старых шляпах, будто бы они пытались вернуть утраченную респектабельность. Среди них попадались и люди в кепках с профсоюзными значками и тяжёлых ботинках. Никто не разговаривал: молчали от позора. Некоторые вчитывались в скупые колонки объявлений о работе в «Таймс» или «Геральд-Трибюн». Вернись домой и нарисуй это, Грейс. Вернись. А потом он осознал нечто большее: он на самом деле не хочет, чтобы она вернулась домой. Он хотел быть с малышом. Он хотел делать то, что собирался делать, и жить. И потому ему необходимо было убедиться, что мальчик тоже будет жить.

Когда он добрался до Бликер-стрит, ветер задул сильнее. Он увидел перед собой место, куда направлялся. От ветра его бросило в дрожь.

Клуб «65» был салуном на углу, построенным в прошлом веке, с треугольной бетонной ступенькой у главного крыльца. Боковая дверь открывалась в заднюю комнату, через которую когда-то мужчины могли проводить внутрь женщин. Однажды, перед войной, он даже привёл сюда Молли. Тогда место называлось «Фенианская заводь», и по вечерам в пятницу и субботу здесь играли старинную ирландскую музыку. И не попсу Тин-Пэн-Элли, как в Риалто на Четырнадцатой улице с её сентиментальными иллюзиями и дешёвыми псевдоирландскими шутками, а музыку, созданную во времена, когда никто на острове ещё не говорил по-английски. Там звучали флейты, барабаны, скрипки и волынки. Молли очень любила это. Послушай, говорила она, это же Сметана. Он ничего не знал о Сметане, и она объясняла ему, каким образом тот использовал в своей музыке мелодии из чешских деревень, и она была уверена, что эти деревни когда-то были кельтскими. Ты просто послушай, Джеймс. Год спустя она привела его на концерт из произведений Сметаны и сказала: «Помнишь? В „Фенианской заводи“?» Он точно не помнил, что там игралось, но по поводу Сметаны заявил: «Да, я слышу здесь Ирландию».

Теперь он засомневался, думая: не надо бы мне этого делать. Оставить, пусть полиция разбирается. Денни Шапиро. Джеки Норрис. Оставить это. Оставить. А затем вошёл внутрь – так резко, как мальчишкой привык нырять в Норт-Ривер.

Бар был залит ярким уличным светом, однако устроен он был всё ещё так, как во времена фенианцев и бутлеггеров. Но теперь здесь стало намного меньше пьющих. Водружённые на стулья перед стойкой и образующие небольшие треугольники с одной ногой, поставленной на пол для равновесия, трое мужчин беззвучно шептались, будто бы приглушив громкость беседы из-за внезапного появления незнакомца. Ещё один сидел на дальнем конце бара, у окна, держа руки в карманах и глазея на улицу. На всех была гангстерская униформа: жемчужно-серая шляпа, тёмное расстёгнутое пальто, начищенные чёрные ботинки. Одежда их говорила о том, что никому из них никогда не приходилось ходить на работу. Как подсказывала память, в заднюю комнату вёл отдельный коридор. Делани вошёл в бар. Бармен был крупный и жирный, с редеющими волосами и расплющенным носом, как у мопса. Делани вспомнил, что о подобных лицах говорил Пэки Ханратти: «Если бы он умел драться, такого носа бы у него не было». Бармен расставил большущие руки на стойке и наклонился вперёд.

– Могу помочь? – спросил он.

– Только пивом, – ответил Делани и положил на стойку доллар. Человек легко порхнул к кранам и налил бокал светлого. Он поставил его перед Делани и забрал доллар. Вытянул из кассы десять центов, отдал сдачу и уставился на Делани.

– Фрэнки Боттс здесь? – сказал Делани.

– Кто?

– Фрэнки Боттс.

– Не знаю никакого Фрэнки Боттса.

– Фрэнки Боттичелли. Передай ему, что пришёл доктор Делани. Он должен меня ждать.

Бармен посмотрел на Делани пристально, затем кивнул головой одному из троих мужчин. Они слышали весь разговор. Мужчина сполз со стула и проследовал в заднюю комнату. Он быстро вернулся, выглядел удивлённо.

– Руки вверх, – сказал он.

Делани поднял руки, и его обыскали.

– Там, сзади, – сказал мужчина.

Делани оставил пятак на чай и пошёл со своим пивом по коридору. Он увидел окошко в небольшую кухню, где не было повара и каких-либо признаков еды. В углу обширной задней комнаты четверо мужчин играли в карты. Вдоль одной из стен располагались кабинки, как и в старые времена, и столики, в количестве примерно шести, однако, кроме картёжников, никого. Делани подошёл к ним, сняв шляпу и взяв её в больную правую руку.

– Дай мне минуту, Док, – сказал человек, который, скорее всего, и был Фрэнки Боттсом. – Я хочу выгрести наконец деньги из этих мерзавцев.

Остальные игроки игриво переглянулись, и игра продолжилась. В задней комнате было теплее, в батареях пощёлкивал пар. Боковая дверь была закрыта. Перед каждым игроком лежало по пачке сигарет: две «Лаки-Страйка», одна «Честерфильда» и одна «Олд Голд». Пепельница была одна на всех. Перед троими стояли рюмки, а Фрэнки Боттс попивал из чашки чёрный кофе-американо, и это отличие делало его ещё более зловещим.

Делани отошёл от стола, отпив пива. Клуб «65» был примерно таким же местом, как и то, где Эдди Корсо получил пулю в новогоднее утро. Клуб «Хорошие люди» был заведением Эдди. Этот принадлежал Фрэнки Боттсу. Районные салуны, работающие в режиме частных клубов. Чужаки встречали здесь сопротивление. На стенах висели в рамках фотографии победителей боёв. Демпси, конечно, Микки Уокер, Тони Канцонери, Джимми Макларнин, остальные, чьи имена он когда-то знал, но из памяти они стёрлись. Обложка «Полицейской газеты» в рамке, на ней Джин Танни в зените славы. Фото побольше было подписано Джимми Брэддоком, который, видимо, хорошо знал это место. Здесь были и бейсболисты. Рат, Гериг и Кросетти. Высоко в углу был Мэтти. Тех ещё времён, до войны, до Сухого закона, до Депрессии. Теперь он покоричневел и поблёк. Сам Кристи Мэтьюсон. Были и другие фото: солдаты в униформе в шеренгах, все из Экспедиционного корпуса, он подошёл поближе и стал их рассматривать. Искал знакомые лица, но не нашёл. Всего через два района от Норт-Ривер, но все уже чужие – и живые, и мёртвые. И в каждом салуне к югу от Тридцать четвёртой улицы декорации были одними и теми же.

Делани обернулся, услышав вздохи, и увидел, что игра закончилась. Фрэнки Боттс сгребал со стола выигрыш. Он был сухощавым, сорока с небольшим лет, элегантно одетым, с волосами, зализанными назад, как у Джорджа Рафта. Его рубашка, как обычно у крутых гангстеров, была с вышивкой белым по белому: льняные нити образовывали ромбический рисунок, придавая хлопчатой основе роскошный вид. И, как обычно, он носил перстень на мизинце. У него были чёрные глаза под обработанными бровями. Он оставался сидеть, пока остальные вставали и перебирались в дальний конец комнаты, чтобы занять столик вне зоны слышимости.

– Садись, – сказал Боттс.

Делани сел, поставил перед собой пиво. Оно уже начало выдыхаться.

– А ты не из робкого десятка, раз уж сюда пришёл, – процедил Боттс сквозь амбразуру своего рта.

– Мистер Боттичелли, я вам никогда ничего дурного не делал.

– Да? А на улице говорят, ты разозлил кое-каких людей. На улице говорят, ты спас Эдди Корсо его сраную никчемную жизнь.

– Он спас жизнь мне. Дважды. Во Франции.

Боттс уставился на него. Он ещё сильнее поджал губы.

– Не хочу слушать рассказы о войне.

Делани пожал плечами. Ну ладно.

Боттс поболтал ложкой в кофе, отхлебнул и прокричал через всю комнату:

– Чарли, мне нужен свежий кофе.

Тот, кого он назвал Чарли, поспешил через коридор к бару. Боттс посмотрел на Делани.

– Ты был во Франции?

– Да.

– Мой брат Кармине был убит во Франции. Вон он, там.

Он повернулся к стене и указал на фото симпатичного юноши. Похоже, что снимал его тот же фотограф, что делал портрет Фишетти, висящий на стене ресторана Анджелы. Он вспомнил старый совет Пэки Ханратти: не бей бьющего. Боксируй с ним.

– Где его убили? – вежливо спросил Делани.

– Шато-Тьерри.

– Это был кошмар. Какой полк?

– Шесьдесят девятый. Что ещё? Он там три дня всего пробыл и – бац! Прощай, Кармине. Ему исполнилось всего девятнадцать. Вот долбаная потеря, – он помолчал. – Они не только его убили. Они и мать мою убили. С тех пор с ней не всё в порядке.

Делани вздохнул и сказал:

– Мне жаль, что на вас такое свалилось, – ирландское клише. Потом добавил: – Эдди Корсо тоже там подстрелили. Дважды.

– Да, но этот хер выжил.

– Это была не его вина. Немцы сделали всё возможное.

Теперь на лице Фрэнки Боттса появился цвет.

– А потом, в Новый год, ты его снова спасаешь. – Его глаза почти скрылись за бровями. В них появился металлический блеск. – И этим ты мне всё же доставил хлопот.

– Мистер Боттичелли, я врач. Это моя работа. Для вас я сделал бы то же самое.

– Чушь.

– Обращайтесь, если что. Вы знаете, где я живу. К сожалению.

Вошёл Чарли с чашкой кофе и поставил её перед Боттсом. В его голосе и поведении чувствовалось, что он оправдывается.

– Простите, босс. Пришлось варить новый…

Фрэнки Боттс отмахнулся от него. Не глядя на Делани, он отпил горячего кофе и отставил чашку. На мизинце снова блеснуло кольцо.

Потом он поднял глаза, всё ещё упрятанные за бровями, его тело сжалось, будто готовясь к нападению, и он сказал:

– Так чего ты от меня хочешь?

Делани прочистил горло.

– Скажи своему человеку, Джипу Павезе, чтобы он свалил в Миннесоту, – сказал он. – Вчера он мне звонит домой в два часа ночи. Он повторяет угрозы, которые я уже слышал прошлой ночью. Он клоун, поножовщик, бандюга, мудила конченый, и вам это известно. Но он всё это делает от вашего имени.

– И на хера мне это?

– Прежде всего, если этот клоун Джип меня убьёт, начнётся война. И вы это знаете, мистер Боттс. Я единственный врач по всей Норт-Ривер. У них уже нет больших денег, но пушки – есть. У очень многих. Это будут горы трупов. Выведенный из себя ирландец начнёт палить в ваших парней и пристрелит девчушку, идущую в булочную за суточным хлебом. А один из ваших пальнёт в окно такси и убьёт женщину, потерявшую сына при Шато-Тьерри. Война здесь будет ещё более бессмысленной, чем во Франции.

Подумал: стоп. Не нужно толкать речи. Пора к делу, будь оно проклято.

– И ещё одно, – сказал Делани, понизив голос. – Самое главное. Со мной живёт ребёнок. Ему три. Мой внук. Его мать в отъезде. Если со мной что-то произойдёт, непонятно, что будет с этим малышом. Прошлой ночью Джип угрожал мне, что займётся мальчиком.

Глаза Боттса чуть изменились. Раздражение по поводу Джипа? Досада? Но точно не симпатия.

– И я вам обещаю, мистер Боттичелли, если Джип попытается похитить этого мальчика, если он его убьёт, да просто дотронется, то я позабочусь о том, чтобы Джипа не было в живых. И кое-кто ещё позаботится. И это не угроза. Это обещание.

– А звучит как угроза.

Он потушил сигарету и встал, шаркнув стулом по паркету. Часы на стене показывали час сорок пять. Делани напрягся. Один кивок гангстерам мог его убить.

– Хочешь с этим покончить? – сказал Боттс. – Это просто. Скажи мне, где Эдди Корсо.

Делани посмотрел на него в упор.

– Я уже говорил вам – не знаю, – сказал он. – Предполагаю, что он далеко отсюда.

Пауза.

– Давай-ка сматывай удочки, – сказал Боттс. – Пока ещё можешь ходить, мать твою.

Делани вышел через боковую дверь, плотно натянув шляпу, чтобы защититься от ветра. Он глубоко вдохнул, задержал дыхание, затем резко выдохнул, исторгнув облачко пара. Внутри него всё утряслось, будто он проглотил галлон ванильного мороженого. Ничего, кроме этого, не утряслось, однако он сыграл свою роль и всё ещё оставался жив. Фрэнки Боттс теперь лучше представлял себе, что сейчас находится на кону. Что случится, если… Он направился на запад, озираясь назад. Из клуба «65» никто не вышел. На Бликер-стрит стало более людно, дети шли в школу или по домам, женщины с продуктами, одни мужчины несли на плечах брёвна, другие – ящики с инструментами, спеша к Бауэри или Бродвею. Он пошёл быстрее, пешеходов становилось больше по мере приближения к Бродвею. А затем он увидел её, одна рука втянута в рукав длинного синего пальто, другая засунута поглубже в карман, тёмная вязаная шапочка натянута на уши, большие и неуклюжие мужские ботинки. Роза.

Он остановился и подождал, пока она подойдёт к нему. Лицо её было напряжённым и сосредоточенным, всё в вертикальных морщинах, две из них над длинным носом. Подойдя на шесть футов, она увидела его. Глаза её заблестели.

– Вот вы где, – сказала она. – Прямо на Бликер-стрит.

– Да. И пульс пока есть.

– Чёрт вас побери, – сказала она, стоя на месте, не вынимая рук из карманов пальто. Она словно уменьшилась в размерах. И начала плакать от возмущения.

– Почему вы идёте на встречу с Фрэнки Боттсом и не говорите мне? Почему я должна это узнавать из заметки на столе Моники, пока она ходит в туалет? Насчёт того, что если не вернётесь, позвонить Ноко. Позвонить копу Шапиро. Чёрт вас побери, Дотторе!

Несколько прохожих повернули к ним головы, продолжая идти. Роза отступила назад и вытерла слёзы рукавом пальто. Он обнял её и похлопал по спине.

– Пойдём домой, – сказал он тихо. – Мы можем купить Карлито мороженое.