Утро понедельника выдалось шумным: молотки, пилы, голоса рабочих, сооружающих новую лестницу с верхнего этажа на кухню. По окончании строительства Карлито, отправляясь обедать, больше не будет контактировать с инфекциями пациентов. От пациентов было и шумно – во время, которое Делани называл «понедельничный утренний завал». Мужчина с подбитым и загноившимся глазом. Шестилетняя девочка в лихорадке и с поносом. Толстая женщина с фурункулами под мышками, она вопила, пока он всё это вскрывал, прочищал и накладывал ватные тампоны. Они шли один за другим, охваченные нарциссизмом собственной боли. Меня, меня первым, Док. Мне больно, Господи Иисусе, мне больно… И снова он сделал всё, что только мог. В десять минут первого, как только ушёл последний пациент, Моника прошмыгнула в кабинет со зловещим выражением лица.

– Там вас дожидается один парень, – сказала она. – Он показал значок. Говорит, что из ФБР.

– Чего он хочет?

– Поговорить с вами.

– Дай мне пару минут.

Она закрыла за собой дверь, а Делани стоял у своего стола, невидящий взгляд его метался по стенам. Поддельный значок у дешёвых гангстеров не редкость. Во времена Сухого закона они вообще были у всех. По крайней мере, Розы и Карлито в доме нет, они в обувном на Четырнадцатой улице, и никого из них не коснётся это новое ощущение страха. Но ему не нравились визиты людей, представляющихся ФБРовцами. Агент здесь явно не затем, чтобы получить средство от мигрени. Он подумал об Эдди Корсо и его тайном лечении в больнице святого Винсента. Но это было делом местного масштаба, федералам такое побоку, другое дело – если бы он, скажем, не задекларировал деньги для возврата подоходного налога. Но это надо будет сделать лишь в следующем году. В общем, неважно: об Эдди Корсо он беседовать не намерен. Правда, цель визита может касаться и чего-то иного. Кто-нибудь из банды Фрэнки Боттса мог дать наводку насчёт Розы. Она же была б/д, без документов. Кто-то мог знать, что на родине она убила своего мужа.

Или это, может быть, насчёт кого-то другого – пациента, знакомого, политика. Он не обязан рассказывать о том, что происходит с его пациентами. В этом смысле он был подобен священнику. Его давным-давно научили тому, что через кабинет врача проходит много личных тайн, и ни одна из них не должна выйти за пределы помещения. И всё же – ФБР? Он должен предупредить Циммермана. А затем внезапная мысль: это, наверное, насчёт Грейс. Он открыл дверь.

– Да? – сказал он.

Со скамьи поднялся молодой человек, в одной руке шляпа, через другую перевешано пальто. Тёмно-русые волосы коротко подстрижены. У него были блёклые брови, блёклые голубые глаза. Лет тридцать. Молодой человек прошёл мимо Моники.

– Доктор Делани? – сказал он.

– Да, это я.

Он блеснул значком.

– Эдвард Каллаган, – сказал он. – ФБР.

Делани жестом пригласил Каллагана пройти в кабинет и закрыл за ним дверь.

– Присаживайтесь, – сказал Делани, садясь на свой стул. – Это насчёт чего?

– Простите, что вторгся в ваш рабочий день, – сказал агент, с деланной лёгкостью усевшись на стул, предназначенный для пациентов. Он положил на колени блокнот и вытащил из нагрудного кармана ручку. – Давайте сразу к делу: я разыскиваю вашу дочь.

Ага, вот в чём дело. Я был прав. Не Эдди Корсо. Не Роза. Грейс.

– Я не знаю, где она, – сказал Делани.

– Мы думаем, что знаете, – сказал Каллаган, понимающе улыбаясь и понизив голос. – Несколько дней назад вы получили письмо. Мы думаем, что от неё. От Грейс Делани Сантос. Со штемпелем Барселоны, Испания.

– Полагаю, у вас должен быть ордер на то, чтобы совать нос в мою почту, – сказал Делани.

– Письмо не вскрывалось, – сказал он, пытаясь придать голосу убедительность. Делани заметил, что ногти его тщательно острижены и отполированы. Тёмно-синий костюм был отличного кроя, почти столь же сурового, как одежда мистера Коттрелла. – Более того, мы даже и не вашу дочь разыскиваем. Мы ищем её мужа.

– Я точно так же не знаю, где он, – сказал Делани. – Я вообще с ним никогда не встречался. – Каллаган чиркал в блокноте, делая заметки. – Мне известно, что он гражданин Мексики. Кроме этого? – Он пожал плечами. – А почему им интересуется ФБР?

– К нам поступили запросы от мексиканского правительства, – сказал Каллаган. – Мистер Сантос состоит в МКП – Мексиканской коммунистической партии.

– И что? – сказал Делани. – Это преступление?

– Нет, а вот взрывы – да. Мексиканское правительство считает, что Сантос несёт ответственность за взрывы двух административных зданий в Гвадалахаре, – тон его был ровным. – Они хотят выследить его прежде, чем он взорвёт что-нибудь ещё. – Он развёл руками, будто бы показывая, что всё это несколько преувеличено, однако продолжил в серьёзном ключе: – По их сводкам, он уехал в Испанию, где смута в самом разгаре. Или, возможно, даже в Москву. И это привело нас к вашей дочери Грейс. Если кто-либо и знает, где Сантос, то это она. – Он улыбнулся. – Но мы-то думаем, что он скорее всего в Бронксе.

– Или в Бруклине.

Каллаган засмеялся.

– Хуже – в Нью-Джерси!

Он уставился на Делани, словно надеясь, что тот заполнит пустоту словами. А Делани смотрел на него.

– Итак? – сказал Каллаган.

– Я сказал вам всё, что знаю. А я не знаю практически ничего.

Каллаган снял с колен свёрнутое пальто и положил его на пол.

– Доктор Делани, мы могли бы вам помочь кое с чем. Если вы поможете нам. – Делани смотрел на него безучастно. – Мы знаем, что у вас здесь внук. Мы в курсе того, что вы, как бы это сказать? В заложниках. У банды Фрэнки Боттса. А насчёт этого мы можем кое-что предпринять.

Делани встал. Его заинтересовали тёмно-коричневые башмаки Каллагана и то, как тщательно они начищены.

– Спасибо, что зашли, мистер Каллаган.

Каллаган не пошевелился. Он пялился на Делани, пытаясь пережить свою неудачу. Затем он закрыл блокнот и потянулся вниз, за пальто.

– Подумайте об этом, – сказал Каллаган и встал, чтобы увидеть лицо Делани. Он улыбнулся отрепетированной улыбкой. Затем вручил Делани визитку. – Подумайте об этом.

Он вышел, поблагодарив на ходу Монику. Делани глянул на карточку, а затем засунул её под бювар рядом с визиткой судьи Гарри Фланагана. Ага, подумал он, подумаю об этом, сукин ты сын.

Спустя двадцать минут после ухода Каллагана в кабинет ворвался Карлито и взобрался ему на колени.

– Хот-дог! – сказал он. Глаголов пока не говорит. – Хот-дог, дедушка.

Ещё одно достижение: «деда» превратилось в «дедушка»!

– Хочешь хот-догов?

– Хот-дог.

– Скажи: «Хочу хот-догов».

– Я хочу хот-договвввв.

Его первый глагол. Глагол «хотеть». Первый глагол каждого.

Роза подошла к двери, улыбаясь, её волосы свесились на лоб, щёки ещё румяные от февральской стужи. Она сказала ему, что ланч готов. Он подумал: куда же она ходит по воскресеньям?

Роза подняла мальчика и пронесла его мимо плотницких причиндалов – досок, кóзлов, ящиков с инструментами – прямо на кухню. Везде пахло свежераспиленной древесиной. Работник по имени Мендоса засмеялся и сказал:

– Buenas tardes, niño[30].

И Карлос ответил:

– Бейнас тардес[31]. – Остальные рабочие уже ушли, а Мендоса ел сэндвич, сидя на ступенях лестницы.

– Привет, доктор, – сказал он. – Заняты сегодня, я гляжу.

Делани объяснил ему, что по понедельникам всегда много работы. Подумал: к нам даже агент ФБР заявился. Он попросил Монику разыскать Циммермана в больнице святого Винсента, а затем отправился на кухню.

– Этот малыш хочет хот-догов! – сказала Роза. – Я сделала ему отличный сэндвич, панино, а он продолжает требовать хот-дог. Он делал то же самое и на Четырнадцатой улице. Хот-дог, хот-дог…

Делани улыбнулся. Она положила перед ними сэндвичи и поставила стаканы с лимонадом. Сэндвич Карлито был разрезан на четвертушки.

– Я хочу хот-дог, – сказал мальчик. Глагол. Тот самый глагол. Роза его проигнорировала.

Делани нашёл панино вкусным, мальчик, впрочем, тоже; он держал каждый кусок двумя руками, а откусывал понемногу и методично. Все воспоминания о хот-догах из кухни улетучились. Моника сунула голову в кухню.

– Я нашла вам Циммермана, он у аппарата.

Делани извинился и отправился в кабинет, чтобы поговорить по телефону.

– Всё в порядке? – сказал Циммерман.

– Да, но…

– Но что?

– Только что приходил тип из ФБР. Если он начнёт вынюхивать в госпитале, ты ничего не знаешь о моей личной жизни, в особенности о моей дочери. Я буду завтра на обходе и всё тебе объясню.

– Ты уже сделал это, – сказал Циммерман. – Я знаю тебя исключительно по работе в больнице святого Винсента.

– Как там дела-то?

– В отпуск хочу. Хоть на час. Или на два, в кино сходить. Я слышал, там теперь звук появился.

– Поговорим завтра.

Вернувшись за стол, Делани доел свой сэндвич и запил лимонадом. Думая: где это Роза раздобыла лимоны посреди февраля. Затем она показала на ноги Карлито.

– Посмотрите, что у нас есть. На распродаже, за доллар, в корзинке лежало. «Бастер-браунс»!

Карлито задрал левую ногу и показал на ботинок.

– Чи-тичик!

Делани написал короткое письмо Грейс, рассказав ей о визите Каллагана. Он держал ровный холодный тон. Не пиши ничего важного на этот адрес. Можешь болтать о простых вещах, о соборах, о Гойе. Только не пиши ничего, чем не хотела бы поделиться с ФБР. Он попросил Монику отправить письмо, но не отсюда, не из этого района. Она понимающе взглянула на него. Упоминать ФБР было не обязательно. Затем Делани ушёл по вызовам, и в нём начала просыпаться ярость.

Как обычно по понедельникам, его последним пунктом назначения была Мотт-стрит в Чайна-тауне. Из телефона-автомата на Кэнал-стрит он позвонил адвокату О’Двайеру, и тот подтвердил, что для совместного проживания с Карлито ему не требуется оформлять никаких бумаг. Когда мальчик пробудет здесь шесть месяцев, Делани может обратиться за оформлением опеки. Так он узнал, что ФБР не сможет с помощью Карлоса заставить его взять королевский шиллинг, как Большой Джим это называл. Позже в ресторане Анджелы он договорится о запасном почтовом адресе. Он позвонил и Розе, сказав, что немного опоздает, но затем они все вместе отправятся к Анджеле.

– Хорошо, – сказала Роза. – Пойду уложу мальчика спать. И надеюсь, что ему не будут сниться хот-доги.

Теперь он сворачивал с Кэнал-стрит на Мотт-стрит, в поток китайских лиц, по большей части мужских. Даже при Рузвельте законы, запрещающие китайскую иммиграцию, не изменились. Но китайские моряки всё ещё могли спрыгивать с пароходов, проскальзывать в воду с Кони-Айленда или просто сходить с трапа на Ред-Хуке, а затем добираться до Мотт-стрит или улицы Пелла. Они могли пробраться из Канады через Гудзонскую долину. Женщинам было сложнее. Однако в Чайна-тауне были и женщины, и он оказался здесь именно поэтому.

Он перешёл через улицу у церкви Преображения Господня, которая в девятнадцатом столетии утешала ирландских бедняков из Файв-Пойнтса, а ныне обслуживала итальянцев из Маленькой Италии. Он взглянул на церковь. Несколько старух в чёрном входили и выходили через переднюю дверь. Может быть, это сюда она ходит по воскресеньям, думал Делани. Может быть, она приходит сюда и слушает мессу. Может быть, встречает людей с родины. Людей, с которыми можно поговорить по-итальянски. Даже с людьми, которые знавали Энрико Кальвино из Агридженто и знали, что Бог простит её за то, что она проломила тому голову.

Дойдя до дома № 26 по Мотт-стрит, он нажал кнопку звонка на верхний этаж и походя оглянулся, чтобы посмотреть, не шёл ли кто-нибудь за ним. Никого. Или как минимум никого из белых. В двери щёлкнуло, и он полез вверх по лестнице, неся в руке свой чёрный кожаный саквояж. На верхнем этаже его ожидал Томми Цзинь, широко улыбаясь. Он был одет в костюм с иголочки, острые, как бритва, стрелки брюк ломались ровно над отполированными кожаными туфлями.

– Эй, Док, как дела?

Томми Цзинь был из второго поколения и говорил, подражая Кэгни. Он пожал Делани руку и широко улыбнулся.

– Я в порядке, – сказал Делани. – Порядком устал, правда.

– Хотите кофе?

– Было бы кстати.

Делани проследовал за Цзинем в его кабинет с двумя окнами, выходящими во двор, столом, фотографиями на стене в рамках: Цзинь с политиками и полицейскими чинами. Оттуда вела ещё одна дверь, Цзинь её приоткрыл и сказал что-то по-китайски. Он показал Делани жестом на стул и сел за свой стол.

– Как оно? – сказал Делани.

– Паршиво. Всё медленно. Ни у кого нет больших денег, эта проклятая Депрессия, и первое, на чём эти парни начинают экономить, – это бабы. Жёны должны быть от этого счастливы.

– Или глубоко несчастны.

Цзинь посмеялся. Вошла китаянка лет пятидесяти, блестящие чёрные волосы жестоко стянуты на затылке, в руках поднос с кофе и сладостями. Она кивнула ему без слов, как закадычному другу. Делани знал её ещё с довоенных времён, до Молли, до всего. Лянь. Он трижды лечил её от гонореи, но она ни разу его не заразила. Она улыбнулась, кивнула, исчезла.

– А где дамы? – сказал Делани.

– Этажом ниже, ждут вас, – сказал Цзинь. – Как обычно. Вы знаете, понедельник есть понедельник, мы в этот день закрыты. Они расходятся, идут за покупками. Где-нибудь обедают, обычно в американских заведениях. Слушают радио. Может быть, мечтают о том, чтобы какой-нибудь богатый парень забрал их отсюда навсегда. Шлюхи об этом обычно и думают.

Когда они наливали в чашки кофе, Делани стало интересно, продаёт ли Томми Цзинь, кроме женских услуг, кокаин и героин на вынос. Или, может быть, продаёт шмек Фрэнки Боттсу. Чтобы сохранить традиции. Давным-давно, лет за десять до войны, когда Томми Цзинь был ещё трудным подростком, здесь был знаменитый опиумный притон. Дамы из общества ежедневно приходили сюда, чтобы выкурить трубку, а иногда – и трахнуться с молодыми китайцами, включая Томми Цзиня. Само место, конечно, не было дворцом удовольствий, но удовольствия здесь предлагались.

– Я бы уже приступил к осмотру, – сказал Делани. – Мы сегодня обедаем с моим внуком.

– Для начала присядьте и допейте свой кофе, – сказал Томми Цзинь.

Они выпили остатки кофе, затем оба встали и вышли из двери. Им была слышна музыка, доносившаяся с третьего этажа; они вошли в фойе с его кушетками, баром, канделябрами и запахом духов. Томми подошёл к напоминавшему формой церковь радиоприёмнику, приглушил звук и сказал что-то по-китайски. Здесь было пять женщин, все в плотных халатах и шлёпанцах, будто ожидая очереди в парную. Они улыбнулись Делани. Его приход всегда был для них знаком того, что для них завершилась ещё одна неделя в Америке. Затем из двери, ведущей в комнату поменьше, вошла Лянь и жестом пригласила Делани следовать за ней. Она показала на одну из женщин, стоявшую со скучающим видом.

– Пока, – сказал Томми Цзинь. – Делайте работу Всевышнего.

Первая женщина прямиком направилась к жёсткой узкой кровати и села на её край, сбросив шлёпанцы. Лянь села на стул в углу, будто маловыразительная дуэнья. Возле неё находилась раковина. Когда Делани впервые сказал Томми Цзиню, что он хотел бы, чтобы на приёме присутствовал кто-то ещё, Томми было удивился, а затем обрадовался. Свидетель. Переводчик.

Женщине было около тридцати, она легла, закрыла глаза и раздвинула ноги. Как и у всех женщин в доме, лобок её был выбрит. Делани натянул резиновые перчатки и методично осмотрел, заглядывая во все её отверстия. Первая девушка оказалась чистой. Он кивнул, она улыбнулась и встала, натягивая на себя халат. Она вышла, вошла вторая девушка, затем третья. Все чисты. Никаких следов волдырей, раздражений, шанкров, ниоткуда не льётся и нигде не мокнет. Все они пахли мылом. У всех была гладкая кожа цвета слоновой кости. После ухода каждой он мыл руки горячей водой в раковине.

Четвёртая была ещё девчонкой. Лет шестнадцать, но кому это известно? Она было очень смущена и вся дрожала. Она растянулась на жёсткой койке, но сорочку не распахнула. Лянь сказала ей что-то по-китайски. Девушка повернулась к ней и Делани и открыла тело. На правой её груди была повязка. Он поднял бинт и увидел, что сосок почти совсем оторван. Она подняла ногу. Кожа вокруг вульвы была красной. Он осторожно перевернул её. Задний проход был ещё хуже, воспалён и разорван. Ягодицы налились лиловым от ударов. На спине виднелись следы укусов.

– Что произошло? – спросил Делани. Он взглянул не девушку, её глаза были полны слёз.

– Один здоровенный ирландец, – сказала Лянь. – Вчера ночью.

– Господи Иисусе.

Он полез в сумку, достал йод и обработал раненый сосок. Девушка вздрогнула, затем всхлипнула. Он наложил повязку. Затем протянул ей баночку с мазью.

– Скажи ей, чтобы мазалась этим неделю. Спереди и сзади.

Лянь объяснила по-китайски, и девушка взяла баночку. Потом что-то сказала.

– Она хочет знать, у неё может быть болезнь?

– Я так не думаю.

– А что насчёт бэби? Парень выбросил презерватив.

– На следующей неделе я принесу с собой всё для теста.

Лянь объяснила, но девушка оставалась безутешной. Видимо, ночь выдалась лютой.

– Сними её с графика, – сказал Делани. – По крайней мере до осмотра в следующий понедельник. А что за тип это сделал? Даже на порог его больше не пускайте.

Последняя девушка тоже оказалась чиста, и он закрыл свой саквояж, взял у Лянь конверт и спустился на улицу.

Пришла ночь, тёмная и ветреная. Пожилая итальянка вышла из церкви Преображения Господня, изо рта её шёл пар, грузная чёрная пирамида. Она немного постояла в своём сицилийском одиночестве.

Я хочу.

Тот самый глагол.

Я тоже хочу.

Я хочу. Я хочу.