Потом, уже после того как мальчик наигрался ракеткой и мячиком и заснул; после того как Делани написал три письма к дочери и запечатал их в маркированные конверты; после того как он аккуратно повесил костюм в шкаф, стоящий в спальне, и стянул нижний комбинезон; после того как он договорился с Джимми Спиллейном на утро понедельника о визите по поводу парового отопления; после того как он прочёл газеты, сидя в горячей ванне; после того как он снова переоделся в тёплые вещи – после всего этого они с Розой и малышом отправились в ресторан Анджелы на ранний ужин. Он опустил конверты в почтовый ящик на углу.

– Мальчик за эту неделю вырос на полдюйма, – сказала Анджела, провожая их к столику в углу.

– Готовлю же, – сказала Роза. – А ты чего ожидала?

– Эдак он вырастет выше Дока, – сказала Анджела.

– Выше статуи Свободы.

Карлито действительно был уже целых 33 дюйма ростом и весил 32 фунта. Крупный ребёнок, из той же генетической линии, от которой самому Делани достался его рост в шесть футов. Они сели, Анджела предложила на выбор телятину или хорошую рыбу, а мальчик сказал «багетти», и они сделали заказ. Телятину для Делани. Морской язык для Розы. Карлито уже обозначил, чего хочет. Затем Делани велел принести бокал домашнего красного, и Анджела вскинула брови.

– У вас это уже второй бокал вина в этом году!

– Возможно, и последний.

– А ты, Роза, на диете или выпьешь чего-нибудь?

Роза покраснела.

– Просто рыбу, Анджела.

Ресторан был наполовину пуст. Они болтали, смеялись и приветствовали своих знакомых. Заявился Ноко Кармоди со своей камарильей, спросил Делани, позвонил ли тому Спиллейн, улыбнулся, когда узнал, что да, звонил. Он поцеловал Розу в щёку, бормоча: «Эй, шпана, как дела?» Карлито начал извиваться в своём детском стульчике, и Роза отвела его мимо кухни в уборную. Делани глядел на улицу, где медленно падал свежий снег. Снежинки были крупными, и ветра не было. Стоящие автомобили блестели от тающего снега. Некоторые из них остались на своих местах ещё с новогодней бури. На шляпах и плечах новоприбывших посетителей также лежал снег. Ещё несколько знакомых остановились, чтобы поздороваться с Делани, обменяться парой фраз, вкратце сообщить о здоровье его старых пациентов. Эдди Корсо не упоминал никто. Никто не упоминал и Грейс. Он увидел, как подходит Роза, держа за руку Карлоса. Анджела посмотрела на неё с видом заговорщика. Несколько мужчин и женщин потянулись от столиков к Карлито, прикасаясь к нему, сюсюкая и поглаживая его, будто щенка.

За едой они молчали, это было слишком вкусно, чтобы отвлекаться на разговоры. Правда, вино оказалось сладковатым, и Делани пришлось пить его маленькими глотками. Роза была очень сосредоточенной, грациозно обращаясь со своей едой, будто следовала советам женской странички «Дейли Ньюс». Она чуть придержала и бьющее из неё ключом жизнелюбие. Ресторан заполнился людьми, и, когда Карлито доел, к ним подошла Анджела.

– Как насчёт десерта? – сказала Анджела.

Делани заказал канноли, мальчик хотел мороженого, Роза, уступив им обоим слово, попросила чаю.

«Эдак ты зачахнешь, ragazza[11]», – сказала Анджела с неискренней улыбкой, тронув Розу за плечо. Она взглянула на Делани, повернулась лицом к Розе и поспешила к другому столику. Гомон, в котором перемешались мужские и женские голоса, стал громче, ворчащий мужской баритон прерывался пронзительным подпитым женским смешком. Мальчик улыбался каждый раз, когда слышал громкий смех.

Они слишком быстро разделались с десертами.

– Это не очень-то полезно, – сказал Делани. – Ну да ладно.

– Один раз можно, – сказала Роза, махнув неодобрительно рукой. – Если лопать дольче[12] три раза в день, будешь весить четыреста фунтов. Но с одной канноли Faniente[13], ничего не будет.

Малыш потёр глаза, Делани попросил счёт и оплатил его. Десерт и бокал вина оказались за счёт заведения. Роза застегнула куртку Карлито, а затем своё длинное пальто, Делани же тем временем надвинул шляпу до самых бровей. Анджела всех по очереди обняла и что-то сказала по-итальянски Розе, та натянуто улыбнулась и выставила челюсть в неодобрительной гримасе. Делани помахал рукой мареву забитых людьми столиков, и они вышли. Снег расчищал улицы от людей и заметал крылья блестящих автомобилей. Они повернули налево к улице Горация.

И тут открылась дверь машины. Угловатый мужчина болезненного вида с жёлтыми глазами под широкополой шляпой ступил наружу с заднего сиденья. Он сунул руки в карманы пальто, будто в них находилось нечто опасное. В автомобиле было ещё трое мужчин и облако сигаретного дыма. Видимо, они провели некоторое время в ожидании.

– Эй, – сказал болезненный.

Делани посмотрел на него, а Роза подтянула к себе Карлито.

– Это вы мне? – сказал Делани.

– Да, тебе. Надо поговорить.

– О чём?

– Ты знаешь, о чём.

– Поясните, о чём речь.

– Об Эдди.

– Каком Эдди?

– Эдди Корсо, вот каком.

– И что о нём говорить?

– Где он?

О боже. Ещё один придурок-гангстер, насмотревшийся проклятых боевиков.

– Не знаю.

– Конечно, знаешь. Ты спас ему жизнь, мать твою.

Между ними встала Роза и выпалила по-итальянски: «Vai![14]» Болезненный воспринял это как пощёчину. Затем она повернулась к Делани, перейдя на почтительный тон.

– Не разговаривайте с ним. Идёмте.

– Не лезь в это, Роза, – сказал болезненный.

– Ah, bah fongool*[15].

Мужчина вытащил пистолет, рука с оружием двинулась в сторону Делани.

– Убери это, – сказал Делани, встав перед Розой и мальчиком. Подумал: меня хватит на один хук левой.

– Чувак, там в ресторане Анджелы трое копов, – спокойно сказал Делани. – Это очень плохая идея.

Болезненный взглянул на окна ресторана, затем на машину. Мужчина постарше покачал головой. Нет. Болезненный сунул пушку обратно в карман.

– Лучше бы ты вспомнил, где Эдди, – сказал он. – И быстро дал нам знать.

– Пойдём, – сказал Делани, взял Розу за руку и направился домой сквозь падающий снег. Он почувствовал, что ему тяжело дышать.

– Bah fongool, – сказал Карлито.

Они прошли полквартала, когда мальчик остановился, его клонило ко сну. Он уже не мог стоять на ногах. Делани поднял его и понёс домой, чувствуя его щенячье тепло сквозь толщу пальто и падающий снег. Он вспомнил, как Эдди Корсо, когда они были во Франции, учил его итальянскому. «Palle» означало яйца. «Cazzo» – член. «Fottere» – трахаться. Но Эдди понятия не имел, откуда взялось выражение «bah fongool», хотя и знал, что оно означает. В поисках точного ответа они сходили к лейтенанту Россетти, отец которого писал в нью-йоркскую газету «Il Progresso». Лейтенант улыбнулся. Да, он сказал, это происходит от выражения «va f’an culo», что приблизительно означает «пошёл в жопу!». Не вздумайте кому-либо такое сказать, а то вас могут застрелить. На следующий день лейтенанту Россетти снесло переднюю часть надбровной дуги пулей немецкого снайпера.

– Простите, что я там произнесла плохое слово, – сказала Роза. – Мальчик же запоминает всё, что говорится.

– Не волнуйся, Роза, – сказал Делани. – Парень это заслужил. Только будь осторожнее. Это касается меня, а не тебя.

– Непохоже, чтобы вас испугала пушка.

– Всякая пушка страшна, – сказал он. – Но я успел наглядеться их раньше.

– На войне?

– На войне, – сказал он. – И да, здесь тоже.

По старой привычке уточнять он не стал. Ружья, миномёты, гранаты… видывал он и огнестрельные раны. Причём много. Слишком много. И слишком много мертвецов. Но он не выносил манеру разговора «крутых парней».

– Я знаю этого типа, – тихо сказала Роза. – Кафоне[16] с пушкой.

– Кто он?

– Потом расскажу, – сказала она, озираясь на безлюдном тротуаре и в снежной тишине улицы. Выражение её лица стало жёстче.

Когда они добрались до дома, Роза открыла двери на крыльцо, затем снова окинула взглядом улицу. Она заперла за ними двери, и Делани понёс мальчика по лестнице в спальню верхнего этажа. Роза последовала за ним, сняла пальто и шляпку, развесив их на перилах. Свет горел только в коридоре, Делани положил мальчика на его кровать, где уже лежал укрытый одеялами плюшевый медведь. Боль в правой руке вернулась.

– Я тут, давайте сама это сделаю, – сказала Роза, будто почувствовав, что руки у него действуют неодинаково. Она начала раздевать мальчика. Делани снял пальто и повесил его на перилах возле её вещей. Глаза мальчика открылись. Он моргнул, взглянул на Розу, затем на Делани. Он не выглядел испуганным.

– Ладно, тогда пошли, – сказала Роза, поднимая мальчика на руки. – Почисти зубы, сделай пи-пи.

Она отнесла его в ванную. Делани уже стоял там, вслушиваясь в звук льющейся воды и рокочущий голос Розы. Он посмотрел в её комнату. На итальянско-английском словаре лежала тетрадь. На календаре, вырезанном из «Il Progresso», – развалины Рима. Делани подумал: я тоже в своём роде развалина. И хмыкнул.

– Хорошо, – сказала Роза, смыв воду в унитазе. – А теперь отправляйся спатки, малыш.

Она откинула одеяла и уложила его, затем накрыла, а он уже обнимал плюшевого мишку. Его глаза метались между Делани и Розой. Он повернул голову к стене и прошептал: «Mamá». Прижал медведя к себе. Затем он закрыл глаза и погрузился в сон. Роза посмотрела на Делани, и он заметил в её глазах безмолвное переживание. Жалость. Или печаль.

– Пойдёмте, – сказала она. – Я заварю чаю.

Он пил свой чай по-ирландски – с молоком и двойной дозой сахара. Роза положила в чай дольку лимона, а от сахара отказалась. Она сложила свои тонкие руки, облокотилась на стол и принялась рассказывать о человеке с пистолетом.

– Они зовут его Джип, – сказала она. – Как ещё троих гангстеров. Каждую неделю в газетах пишут, что в Бруклине нашли мёртвого кафоне по имени Джип. Джип Сантуччи… Джип Ферраро… Этот парень, его зовут Джип Павезе. Он живёт со своей мамой на Спринг-стрит. Ему тридцать пять, а он всё живёт с мамашей.

– Откуда ты всё это знаешь? – спросил Делани, желая узнать побольше о Джипе, желая узнать побольше о Розе.

– Когда я только приехала в Америку, я жила в одном квартале с Джипом, через дорогу, у семьи из Генуи. Видела его каждый день одетым в вещи, которые он не мог себе позволить, и потому поняла, что он гангстер. Люди из моего дома говорили, что он орудует ножом. Он даже Карлито побороть не в состоянии, потому лезет к людям с ножом, – она повертела головой, будто испытывая раздражение от того, что ей предстоит сказать. – Однажды он ко мне приходит и говорит: «Эй, детка, пошли-ка со мной». Я ему: «Спасибо, не хочу». Он тут же начинает сходить с ума, он же думает, что он Рудольф Валентино. Он снова и снова просит, пока я не говорю: «Не надо больше меня просить, Джип», – она улыбнулась. – Ну, или вроде того, чёрт возьми.

Полдюжины прядей её волос выбились из причёски, словно мазки кисти. Она пила чай, потом наступила тишина, будто бы она не хотела продолжать свой рассказ. Совсем как многие из пациентов, которые сидели напротив него и рассказывали лишь фрагменты своих историй.

– Но этим же всё не кончилось, не так ли? – сказал он.

– Нет.

– Так расскажи мне остальное.

Она глубоко вдохнула, затем выдохнула.

– Ладно, эти люди из Генуи, мои квартирные хозяева, они всё время беспокоятся, они не хотят проблем с гангстерами. И я съезжаю и живу пока что в доме Анджелы, – на её щеке дрогнул мускул. – Это ещё не всё. Пять или шесть лет назад…

Она барабанила ногтями по крышке стола. Ногти были квадратными, массивными и тщательно остриженными. Всё в ней выражало сожаление, будто она боялась, что рассказала Делани о себе слишком много.

– Но Джип же не сдался? – сказал Делани.

Она посмотрела на него, затем на стену над плитой.

– Нет. Долгое время я не вижу его. Затем слышу, что он в тюрьме. Правильно, думаю, там ему и место, и его чокнутой мамаше заодно. Я отдыхаю. А потом слышу, что его выпустили. Но я всё ещё в порядке. Знаете же, как в Нью-Йорке – переезжаете за пять кварталов, а там другой мир. И у меня было полно работы. Поваром работала. Делала шляпы. Платья шила. Всякое такое. На заказ шила, блузки…

– А потом Джип вернулся.

– Вы правильно всё поняли, Дотторе, – сказала она, кивая головой. – Однажды утром я выхожу из дома, а там Джип. Разодетый весь, в серой шляпе, как сегодня. Он говорит, что хочет меня видеть, что все эти годы любил меня, а потом говорит: «Если ты не будешь моей, то не достанешься никому».

Она сунула ложку в чай.

– Как это называется? Угроза? – Делани кивнул, подбадривая её, чтобы продолжала. – Ну вот, я думаю, чтобы уехать дальними путями отсюда, например в Калифорнию. Может, и в Китай! Я рассказываю всё Анджеле, она говорит: «Не волнуйся, я об этом позабочусь». И она делает это. Она кое с кем говорит, этот мистер Кто-то говорит с кем-то ещё, и Джип от меня отстаёт, – она помотала головой. – До сегодняшнего вечера.

Делани отхлебнул чаю, который уже успел остыть.

– Это было не из-за тебя, а из-за меня.

– Может быть, – сказала она.

Делани спросил:

– Кто были эти парни в машине?

– Из банды Фрэнки Боттса. С Бликер-стрит. Пацаны из Неаполя.

– Фрэнки Боттс?

– Фрэнки Боттичелли.

– Как художник?

– Вы знаете Сандро Боттичелли? – спросила она и улыбнулась. – Из Флоренции? У него есть картина, вы знаете, очень знаменитая. Обнажённая дама с длинными волосами выходит из раковины. Вы знаете эту картину? Венера! Я раньше выглядела очень похоже, кроме того что ни разу не блондинка. – Потом она покраснела, как будто испугалась, что доктор подумает, будто она с ним заигрывает. Она сделала воздушный жест рукой. – Понимаете…

В первый раз за всё время Делани попытался представить Розу обнажённой. И остановил себя. И вспомнил, как купил большую репродукцию «Рождения Венеры» в рамке – в подарок Грейс на её четырнадцатый день рождения. Её юные глаза расширились, и она стояла перед картиной, глубоко дыша, сгибая и разгибая руки. А затем потянулась к табурету за краской и кистями. Бедная Венера долго провисела на стене верхнего этажа, а когда Грейс уехала из дома со своим мужем, Боттичелли исчез вместе с ней. Что бы это ни значило.

Роза вывела его из задумчивости.

– Когда в Эдди Корсо стреляли, большинство людей знали, что произошло. В Маленькой Италии не бывает секретов. Они знают, что в него стреляли парни Фрэнки Боттса. – Пауза. – Из клуба «65» на Бликер-стрит.

– Почему?

– Кто знает? Эти люди иногда убивают за то, что им просто наступят на ногу. Но я слышала, всё дело в том, что Эдди Корсо сказал «нет» шмеку.

– Героину.

– Наверное. Шмек, шмек… слово вроде еврейское, они теперь всё время его употребляют.

Делани допил чай. Он вглядывался в снег, падавший на дворе, и вспоминал, как Эдди просил морфия в слякотном поле.

– Что до меня, я думаю, что Джип и есть тот парень, что стрелял в Эдди. Любой другой бы его убил, – она встала. – Хотите ещё чаю?

– Нет. Спасибо, Роза. Нет.

Она взяла его чашку и вымыла её.

– Я слышала, четыре других парня убиты на этой неделе, – заявила Роза. – В «Ньюс» была небольшая заметка про двоих из них, но там не упоминали Эдди Корсо или Фрэнки Боттса. А что это было сегодня? Я думаю, что они хотят найти Эдди и закончить дело.

Делани вздохнул.

– Господи Иисусе, – сказал он.

– Иисус здесь вовсе ни при чём.

Он не мог заснуть в тишине дома. Просматривал газеты, читал о Рузвельте и импортно-экспортном банке и о том, как Ла Гуардия заказал для своего офиса большую мусорную корзину, которую он собирается использовать, по его словам, в качестве главного хранилища бумаг. В «Таймс» на 23-й странице была статья о нацистах и планах канцлера Гитлера, но подробностей было мало. Он полистал лежавшие у кровати книги со стихами: Йитс, лорд Байрон и Уолт Уитмен. Несколько ночей подряд он настойчиво пытался прочесть хотя бы одно стихотворение, ему казалось, он просто обязан был прочесть, будто это молитва. Однако сегодня глаза отказывались читать. Он думал о Джипе и бандитах, об опасности, которая никогда не исчезнет из этого мира.

Он выключил прикроватную лампу и лежал в темноте, жалея о том, что не может молиться. Не только произносить слова. Но молиться так, как он делал это мальчиком в школе Пресвятого Сердца, в надежде на заступничество Божие. Прежде всего он хотел бы помолиться за Карлито, прося дать ему защиту, дать спокойно жить. Чтобы никаких неизлечимых болезней. Никаких идиотов с пушками. Или ножами. Он хотел помолиться и за Грейс, чтобы она была в безопасности, где бы она ни находилась в своём путешествии по странным городам этого мира. Если бы он мог молиться, он бы шепнул словечко и за Эдди Корсо, чтобы избавить его от засады или аварии на его пути по дорогам, ведущим к югу. Он помолился бы и за Розу, чтобы она смогла пережить всё, что пришло в её жизнь вместе с малышом, чтобы она помогла и ему самому стать для мальчика тем, чем он так и не стал для Грейс. Чтобы она продолжила наполнять своей упрямой теплотой его дом и не растеряла ни уличной мудрости, ни доброго сердца. Он надеялся, что она не влюбится в кого-нибудь и не исчезнет из их жизни. Он помолился бы за Розу, и за Анджелу, и за Ноко, и за Циммермана, и за монахинь, и за всех незащищённых людей, что попадаются ему ежедневно на его пути.

Но на этом пути он где-то потерял молитву, а заодно и веру. Его научили, как обращаться с телом, но не с душой. В Аргоннах он потерял остатки всего, что связано с душой, среди разорванных и разбитых юных тел, до того самого дня, когда он отлучил себя от Бога.

А теперь он лежал без сна. Он знал все магические снадобья, которые мужчины и женщины используют, чтобы заснуть: пилюли и порошки, виски и секс. Но после того как ранен был он сам, после красного тумана, накрывшего его больше чем на неделю, после госпиталя и многих месяцев реабилитации, после возвращения в Нью-Йорк он твёрдо решил жить без какой-либо анестезии.

– «Ты кто, мистер?» – так сказала Грейс, когда он вернулся домой. Ей было всего пять лет.

– Я твой отец, Грейс.

– Я тебе не верю.

И Молли сказала: «Да, Грейс, он твой отец».

Девочка разревелась и убежала в соседнюю комнату.

А Молли сказала: «Видишь, что ты наделал?»

Да, он видел, что наделал. Он видел это в Грейс. Он видел это в Молли. На протяжении следующих недель девочка приблизилась к нему. Вначале она была осторожной. Робкой. Но она стала обнимать его здоровую руку, забираться к нему на колени и хихикать, когда он её щекотал. А вот Молли так больше и не подошла. Он был уверен, что она завела любовника, пока он был на войне. Он не стал вываливать на неё эти подозрения. Она не говорила ничего, что могло бы их подтвердить. Даже если она нашла кого-то другого, пусть даже ненадолго, он не может её ни в чём обвинить. Она была юна, и хороша собой, и полна желаний. Прямо сейчас. В мире зудящей плоти. А он был Дон Кихотом без копья. Уехавшим на войну, чтобы спасать человеческие существа, странствующим рыцарем со скальпелем и стетоскопом. Однако у знаменитого сервантесовского Дона не было детей. И жены. И у него был Санчо Панса, который спускал его на землю, в реальный мир. И когда чародеи вернули Дона в конце концов домой, ему никто не предъявил молчаливых обвинений. Прежде чем Делани смог содрать с себя ленты и медали, а военную форму отправить в армейско-флотский магазин, чтобы её продали какому-нибудь счастливцу, пропустившему войну мимо себя, он узнал, как многое успело измениться. Делани находился на скамье подсудимых, обвиняемый в холодным презрении жены и побеге дочери – пусть даже этот побег был совершён из одной комнаты в другую. И это не ограничивалось только Молли и маленькой Грейс. На соседних улицах он ловил горькие взгляды тех, кто потерял своих сыновей во Франции, а Делани выжил. Они никогда не простят ему того, что он жив. В обвинении были и другие пункты. Пока он был на войне, его мать и отец умерли ужасной смертью, спустя два дня один после другого. Умирали и прочие, включая много тысяч солдат. Никакой врач не смог бы их спасти, а Делани и подавно. Но он не мог себе и представить, что могло бы произойти, если бы он остался. Молли посылала ему газетные вырезки, где говорилось, что похороны Большого Джима и его жены были одними из крупнейших в истории Вест-Виллиджа, и было это в день, когда с Норт-Ривер не дул ветер, а на старые булыжники мостовых бросало свои лучи солнце. На одной из вырезок Молли нацарапала: «Ты должен был быть здесь. М». Он не мог понять, бранит ли она его, или успокаивает, или то и другое сразу. Но некоторые из фактов были неоспоримы: его родители умерли от гриппа, его жена и ребёнок были в опасности, а Делани с ними всеми не было. Он был в госпитале во Франции. И когда он в конце концов вернулся домой, он не смог даже помолиться за них.

А потом он понял, что в списке людей, помолиться за которых он, к сожалению, не мог, не хватает Молли.

Да, Молли: я бы и за тебя помолился, если бы мог.

Наконец, он заснул.

Телефон зазвонил в утренней темноте. Он дотянулся до аппарата и спихнул несколько книг с ночного столика.

– Алло?

Он услышал дыхание, но слов не последовало.

– Алло? Это доктор Делани.

– Лучше бы ты вспомнил, Док, – сказал голос. Низкий. Угрожающий. Шершавый от сигарет.

Делани вздохнул, дотянулся до выключателя и зажёг свет. Было десять минут седьмого.

– Послушай, парень, – сказал он суровым голосом, который он пытался сделать убедительным. – Не делай этого. Мне нечего вспоминать. Я понятия не имею, где находится Эдди Корсо или куда он отправился. Он может оказаться на Статен-Айленде. Он может быть в Юте. Он может быть в России. Я не в курсе. Не звони мне больше.

– Мы знаем, где ты живёшь.

– Вся округа знает, где я живу.

Пауза, а затем: «Мы знаем, где живёт ребёнок».

Делани почувствовал, как в первый раз за много лет он наливается вестсайдской жёсткостью, яростью, на которую способен каждый уличный мальчишка с берегов Норт-Ривер.

– Ты сукин сын, Джип, – сказал он. – И думать, срань, не смей об этом.

– Вспоминай скорее.

Затем щелчок и тишина.

Потом Делани встал, наступив на Йитса и лорда Байрона, пульсируя страхом и яростью. Он сорвал с себя ночную сорочку. Он встал перед зеркалом и бил лютые удары по воздуху. Хук, хук и ещё хук. Его рот был сомкнут, он фыркал носом. Он рычал. Он содрогался. Только тронь этого малыша, думал он, и я тебя, урода, убью.

За час до рассвета Делани тихо умылся. В тишине он оделся, затем спустился по лестнице в офис. Как только рассветёт, он позвонит своим друзьям-полицейским – Денни Шапиро и Джеки Норрису. Он позвонит Ноко Кармоди. Один из них найдёт Джипа и поднадавит на него. А если они не найдут, думал он, найду его сам.

Он почуял запах кофе ещё до того, как увидел Розу. Аромат просочился под дверью сквозь холодный утренний воздух. Затем услышал стук в дверь.

– Входи.

Роза вошла с чашкой на подносе, на холоде из чашки поднимался пар, с сахарницей и ложкой. Халат плотно облегал её тело.

– Хотите, я принесу тост, Дотторе? – сказала она мягко.

– Давай подождём мальчика, – сказал он. Он уставился в стол. – Мне только что позвонили.

– Знаю, – сказала она. – Я слышала звонок.

– Это был Джип, – сказал он.

– Вот ублюдец. Простите меня. Что он сказал?

Он рассказал ей и поделился планами, как им защитить себя. Защитить дом. Защитить Розу, Монику и мальчика. Она внимательно слушала.

А потом пришёл малыш, сощурясь на них. Он помедлил, потом кинулся, чтобы обнять Розу за бёдра.

Этим же утром он вместе с Розой и Моникой приступил к строительству своей крепости. Время летело быстро, хотя казалось, что пациенты отнимают лишь несколько часов – в приёмном кабинете, многоквартирных домах и больнице. Фактически работа была проделана за четыре дня. Прибыл слесарь, врезал дополнительные замки в переднюю и заднюю двери. Мастер по металлу по фамилии Бускарелли снял размеры с оконных проёмов, и через два дня на окнах появились защитные решётки. Джимми Спиллейн, жилистый и сердитый, приехал с усатым коротышкой-плотником по имени Микки Мендоса, Роза проводила их в подвал, за ней увязался и малыш. Они ходили по всем этажам, ища места для установки паровых труб и радиаторов. Когда они закончили и Делани оторвался от пациента, чтобы попрощаться, Мендоза удивлённо сказал:

– Этот ребёнок говорит по-испански!

– Да, действительно, – сказал Делани.

– И по-сицилийски, – сказала Роза.

– А где он так выучил испанский? Я вот из Пуэрто-Рико, а он?

– Мексика. Он там жил со своей мамой. Он быстро учится.

– Я очень впечатлён, – сказал Мендоса, потрепав мальчика по головке и направляясь к двери. – Hasta pronto, joven[17].

– Hasta pronto[18], – сказал мальчик. – Que le vaya bien![19]

– Будь я проклят, – сказал Мендоса и улыбнулся, когда они с Джимми Спиллейном уходили. Спиллейн угрюмо сказал, что к завтрашнему утру будет готова смета. Он почти ничего не говорил, находясь в доме. Когда они вышли, Роза посмотрела на Делани.

– Почему этот Спиллейн такой несчастный? – спросила она.

Делани вздохнул.

– Его мать пришла сюда однажды утром, лет шесть назад. Я отправил её в больницу святого Винсента. И она там умерла.

Роза кивнула, ничего не ответив.

– Прости, мне надо работать, – сказал Делани. Он нагнулся и обнял Карлито. – Всего хорошего, joven[20].

Днём вступили в силу новые правила. Мальчику больше не разрешалось входить туда, где находились больные. Нельзя было входить, пока шёл приём. Нельзя было и после того, как все разошлись, пока всё не будет обеззаражено. Как минимум – обработано. Мальчика нужно было защитить от очень многого.

– Я найму кого-нибудь, чтобы приходили ежедневно, – сказал Розе Делани. – У тебя времени не хватит. Кого-нибудь, чтобы мыть дезинфицирующим раствором.

– Я могу это делать.

– Нет, ты не можешь. Помоги мне найти кого-нибудь.

К концу недели Роза нашла чернокожую женщину по имени Бесси. Она была тощая, кожа да кости, и попросила Делани обследовать её на туберкулёз, прежде чем она приступит к работе вблизи малыша.

– Мой брат Рой подцепил это, – объяснила она. – Мало ли что.

Делани проверил. У неё ничего не оказалось. Она начала приходить ежедневно после полудня, на час, когда пациенты уходили. Она надевала перчатки и марлевую повязку, а получала два доллара в неделю. Мальчик смотрел на неё с любопытством: надо же, женщина с чёрной кожей, ему не нравилось, что его не пускают в зал внизу, однако Роза настаивала на соблюдении новых правил.

– Тебе нельзя болеть, – сказала она мальчику. – Тебе нужно слишком многому научиться.

Но Делани опасался не только болезней. Пациенты приходили без предварительной записи. То есть дверь должна быть открытой. А через неё может войти и бандит. Отморозок вроде Джипа запросто застрелит кого-нибудь. Или реализует свою угрозу, похитив малыша. В то первое утро Делани рассказал Розе и Монике о телефонном звонке и позвонил сам в участок Дэнни Шапиро, а также Анджеле и Ноко Кармоди. Они понаблюдают на улицах, послушают сплетни, предупредят, кого надо. Шапиро, крепкий поджарый молодой сыщик, сказал ему:

– Они не посмеют близко подойти к ребёнку, даже не увидят, какого цвета у него глаза.

А Роза отчаянно выпалила:

– Пусть попытаются схватить Карлито – и будут иметь дело со мной.

Делани сказал, что такой необходимости нет, однако до конца уверен в этом не был. Примерно раз в час он чувствовал, как в его животе раскрывается и снова сжимается страх, словно кулак. Он парировал его удары, сосредотачиваясь на страхе, исходившем от его пациентов, но когда последний пациент покидал кабинет и завершались все вызовы, в тёмных местах ему начинали мерещиться бандиты с пушками. Или один, с ножом, Джип.

– Там какие-то люди в машине, на другой стороне улицы, – сказала Моника утром второго дня.

Делани поднялся по лестнице в свою спальню и посмотрел из-за штор. Потом улыбнулся и сошёл вниз.

– Это два парня от Ноко, – сказал он. – Приглядывают за нами.

– Это не может продлиться долго, – сказала она.

– Сделай так, чтобы они выпили кофе.

Позже Делани основательно порылся в шкафу в спальне и нашёл старый «луисвиль-слаггер», подаренный ему Большим Джимом в 1894 году, когда ему исполнилось восемь. Высохшая чёрная обмотка болталась на рукоятке. Он приподнял биту, ощутил её вес, почувствовал память удачных дублей и граунд-аутов, а затем прислонил её к стене между кроватью и ночным столиком. После обхода он задержался в лавке Билли МакНиффа и купил ещё две биты, на которых красовалась подпись Мела Отта.

– Холодновато для бейсбола, – сказал МакНифф.

– Скоро весна, Билли.

– Ребёнок в бейсбол играет?

– Будет.

– А сколько ему, кстати?

– Ему достаточно.

По пути домой он начал думать о том, что не мешало бы соорудить отдельную лестницу на кухню. Чтобы мальчик не встречался с пациентами и вообще кем-либо, кто может войти с улицы. Он не мог запретить Карлито ходить в кухню, потому что мальчик полюбил её сицилийскую ауру изобилия, её статус средоточия тепла в этом холодном доме и то, что отсюда можно было выйти в сад. Делани подумал: позвоню Ноко, пусть пришлёт плотника, а тот всё обсчитает. Дома Делани поставил одну биту у стола Моники, а вторую отдал Розе. Та неуклюже схватилась за рукоятку, потом улыбнулась Делани.

– Я ничего не знаю про бейсбол, – сказала она.

– Я тебя научу, если захочешь. Но эта не для игры в мяч.

– Эта чтобы проломить голову, да?

– Точно.

Она странновато улыбнулась, потом резко взмахнула битой в воздухе, закусив нижнюю губу. Он показал ей, как держать биту, и она взмахнула снова. Теперь в её глазах появилось нечто холодное.

Раз уж Эдди Корсо, сам того не ведая, привнёс на улицу Горация ощущение осаждённой крепости, то сокровища Эдди Корсо должны эту крепость сделать неприступной. Делани с усмешкой подумал: можно было бы вырезать в крыше слуховые окна и посадить туда стрелков. Наблюдать за пустырём, что со стороны Джейн-стрит. Пускать стрелы. Поражать вражеские укрытия минами. Или копьями. А может, занять крышу пустующего дома Логанов, верхнюю точку. Расставить капканы, срабатывающие по сигналу. Или натянуть колючую проволоку аж до реки. А можно…

В четверг потеплело, а в пятницу снег уже растаял. Делани, отправляясь на вызовы, обратил внимание на то, что на всех углах квартала стоят небольшие группы мужчин, и даже на одной из крыш, через улицу. Это были не всегда одни и те же люди. Он узнал парней Ноко, они были в шляпах-котелках, Дэнни Шапиро, рыскающего по своему участку, и нескольких постоянных посетителей Анджелы. Все они встали на защиту своего, в данном случае – меня, подумал Делани. И мальчика. И Моники. И Розы. Теперь мне отсюда уже не уехать.

– У нас тут что-то вроде праздника улицы, – сказала Роза и засмеялась. – А сколько из них – то есть из ваших ребят – имеют при себе пушки?

Делани заявил, что не желает этого знать. Когда он приходил на вызовы, соседи кивали ему, а затем караулили его в парадных, как охранники. Все всё знали. Это был не просто район проживания. Делани понял: это точка отсчёта, ракурс, под которым смотрят на окружающий мир и жизнь в этом мире. Все они верили в профсоюзы – грузчики, шофёры, плотники, слесари по паровому отоплению, их жёны тоже. Даже в свободное время эти люди оставались профсоюзниками. В двадцатые годы кое-кому из них проломили голову в рядах пикетчиков, например Патти Рафферти, сидевшему теперь с отсутствующим видом в управлении профсоюза докеров. Некоторые сами проламывали черепа другим. Но они были в профсоюзе. Они голосовали за Рузвельта и открыто говорили об этом, некоторые голосовали за Ла Гуардию и помалкивали, поскольку до этого ни разу в жизни не голосовали за республиканцев. Теперь среди них были и коммунисты, решительные и уверенные, но Делани был уверен, что это ненадолго. Коммунисты весьма неохотно прощали грехи. А в Вест-Сайде грех и прощение были частью единого целого.

Вот почему он вернулся сюда. Вот почему он вернулся, чтобы начать новую жизнь с Молли и Грейс после войны, так много разрушившей, включая реалии предыдущей жизни. Это были его люди. Он до сих пор был им нужен. Нужен и сейчас. И они были ему нужны. Если они почувствуют угрозу – полезут в драку, и он полезет за них и будет драться вместе с ними. Он попытается продлить им жизнь. Или спасти их. Он поможет им провести их детей сквозь недремлющие опасности улиц. Он сделает всё, чтобы унять их боль. Чтобы дать им спокойно спать. Дать ещё один день, ещё неделю, ещё год. Причина была простой. Здесь прощают все грехи. Даже грехи Джеймса Финбара Делани.

В воскресенье, благословенный день без приёма пациентов, у Розы был выходной, и она решила побродить по городу. Делани попытался уговорить её посидеть дома, но та лишь рассмеялась.

– Эти засранцы не умеют драться при солнечном свете. Не волнуйтесь. Со мной всё будет в порядке.

И ушла.

Делани взял Карлито за руку, и они пошли по направлению к улице Вашингтона. Солнце светило ярко и жёстко. Они долго стояли, наблюдая, как по Хай-Лайну движется товарный поезд – проверяет колею, скрежещет, тонны невидимого груза, звон колокола, визг стальных колёс, состав ныряет прямо внутрь здания с севера и выныривает с южной стороны. Он пытался удивляться этому за мальчика, глядя его глазами. Что это за огромные квадратные звери? Может, это обузданные монстры? О чём бы мальчик ни думал, сходить с места он не собирался.

– Поез, – сказал он, показывая на состав рукой в варежке. А когда поезд скрылся, добавил: – Есё поез.

Я принесу ему книжку с картинками про поезда, подумал Делани. И про животных. И алфавит. Он узнает, как что называется в этом мире. Его растения и живые существа, его моря и пароходы, его капуста и короли. А весной я принесу ему книжку про бейсбол. И покажу фотографии в «Дейли Ньюс», как игрок проскальзывает на вторую базу и над ним – шорт-стоп, а мяч передаёт на первую, тогда будет дабл-плей.

Затем они пошли пешком к Норт-Ривер, вокруг было пусто в этот холодный день. Лишь поезд где-то позади. Он увидел, как за ними с расстояния наблюдает один из парней Ноко, шляпа натянута, руки в карманах. Мальчик с удивлением смотрел на три больших парохода – те стояли у причалов, ещё не опустошённых Депрессией. Он увидел чайку, что заходила на посадку сужающимися кругами и наконец села на грязную кучу. Потом Делани отвёл его на заброшенный пирс, куда они ходили с Молли летними вечерами. Всю дорогу он держал мальчика за маленькую ручку, чувствуя её тепло. Ему было интересно, куда же отправилась Роза в это свободное воскресенье. Норт-Ривер была заполнена разбитыми глыбами льда, и Делани объяснил мальчику, откуда они взялись и как река уносит их в бухту, а затем в океан, и мальчик наблюдал за этим не отрываясь. Я найду ему книжку о кораблях, реках, о морях-океанах.

Стоя на досках пирса и держа малыша за руку, Делани осознал, что после затянувшихся морозов в его жизни тоже появилось свежее течение.

Когда Делани лежал в своей постели в темноте, стремясь заснуть, его пациенты исчезли. Бойцы отряда соседской самообороны рассредоточились по своим казармам. Моника ушла туда, где обычно ночевала. Роза была наверху со своим словарём и «Дейли Ньюс», а в углу стояла бейсбольная бита. В тёмном доме не было ни звука. И всё же он дрожал. Боялся заснуть. Ведь мальчик теперь слишком часто снился ему во сне.

Однажды ночью ему приснилось, будто Карлито падает с Бруклинского моста, кричит и кричит жалобным и молящим голосом и исчезает в чёрных водах. Другой ночью мальчик шёл по улице Горация к Хай-Лайну и упал в открытый канализационный люк, в место, где жили холера, тиф и полиомиелит. Третьей ночью мальчик оказался на палубе обледенелого сухогруза, увозящего его от пирса на Норт-Ривер в неведомую Атлантику. А ещё одной ночью на том же ледяном пароходе мальчик начал взбираться на леера, будто собираясь нырнуть за борт и поплыть к берегу, и там внезапно оказалась его мать, сама Грейс, она втаскивала его обратно на палубу, и лица обоих были искажены страхом. Той ночью он взывал к Грейс, чтобы она крепче держала мальчика, а затем проснулся от звука собственного голоса.

В эту воскресную ночь он съёжился в темноте, сердце его колотилось. Он стремился уснуть, несмотря на эти сны.

В одну из ночей он вдруг проснулся, в момент когда малыш приснился ему зажатым в клейкой грязи окопа, на нём была пижама, а вокруг – люди в касках, а землю сотрясали взрывы. Господи Иисусе. Господи, мать твою, Иисусе. Делани лежал, сердце бешено билось, глаза моргали, и он увидел отблеск света.

Отблеск был на дальней стене комнаты, он был бледным, чуть синеватым, мерцанием и бледностью напоминая акварель. Он присмотрелся. А затем, будто собравшись из атомов, возникла фигура, сидящая в кресле с подголовником.

Это была Молли.

– Привет, Джеймс, – прошептала она.

Он попытался подняться, чтобы подойти к ней.

– Не двигайся, – сказала она. – Оставайся там.

Он опёрся на локоть, сердце забилось вразнос.

– Это правда ты? – спросил он.

Она некоторое время не отвечала.

– Я хочу тебе кое-что рассказать, – сказала она. На ней было пальто и полусапожки со шнурками, но ему были видны и её высокие скулы, и широко посаженные глаза, и лоснящиеся волосы, и руки с длинными пальцами.

– Мне нужно было уйти, – сказала она. – Это было единственным способом выжить.

– Куда же ты пошла?

– Повсюду, – сказала она. – В зелёные поля. В дождик. В музыку, что в горах. Повсюду, Джеймс.

– Но почему?

– Чтобы быть свободной. И потому ты сам можешь стать свободным. От меня.

– Я не хотел быть свободным от тебя.

– Да посмотри на себя. У тебя есть малыш. И ты выглядишь счастливее, чем когда-либо со мной.

– Пожалуйста, Молли, останься. Не уходи. Останься со мной. И с малышом, и мы дождёмся, когда вернётся Грейс, и…

Он выскользнул из постели, чтобы подойти к ней, схватить её, обнять, оросить слезами её волосы.

– Я должна идти, – сказала она.

Он сделал несколько шагов. И она исчезла. Отблеск ушёл в темноту.

Делани упал на подушку, но не заплакал.