Сидя за своим столом, Делани долго держал трубку телефона, пока в больнице святого Винсента одна из монахинь разыскивала Циммермана. Новости о Ларри Дорси были хорошими: перелома нет, мозг не повреждён. Возможно, через неделю он сможет играть на саксофоне. Теперь надо было узнать, как дела у Эдди Корсо. Мёрзлый дождь хлестал по стёклам с задней стороны дома. Он либо смоет лежалый снег, либо покроет его льдом. Он хотел, чтобы проклятый снег сошёл. Он хотел прогуляться по округе с малышом, объяснить ему географию, показать ему Норт-Ривер. Он хотел рассказать ему о том, как хорошо в Нью-Йорке весной, как на голых деревьях прорастают листья, и о том, как «Гиганты» снова примутся играть на аренах Поло-Граундс. Они отправятся туда вместе. В День святого Патрика мальчику исполнится три года, хороший возраст, чтобы стать болельщиком самого прекрасного из видов спорта. Он объяснит Карлито, что такое хот-дог и почему он совсем не похож на собаку. Они вместе съедят по хот-догу, сидя на солнце.

– Алло?

– Цим, это Делани. Как наш пациент?

– Он крепкий старый мерзавец, – сказал Циммерман. – Он хочет завтра выписаться.

– Что думаешь?

– Как минимум, ещё два дня. Его хорошо пролечили, болей практически нет, следов инфекции тоже, но…

– Хочешь, чтобы я глянул?

– Я не против, но он… Ну, не знаю, если бы мне с таким ранением привезли больного, я бы его продержал в постели месяц.

– Ему ранения не впервой.

– Я помню. Ты говорил мне, и я видел шрамы. Я не понимаю, почему ты не пошёл в хирурги.

– Когда-нибудь расскажу тебе об этом. Он говорил о чём-нибудь ещё?

– Ну…

– Ты о чём? Что значит это «ну»?

Пауза. На том конце телефона прикрыли рукой трубку, голос стал тише.

– Он дал мне денег, – сказал Циммерман. – И сёстрам-монахиням тоже.

– И что ты сделал, Джейк?

– Я сказал ему, чтоб он забыл и думать об этом. В ответ он пригрозил меня убить, если не возьму.

Делани фыркнул. «Монахинь тоже?»

– Это их не испугало бы. Они же в этом, как это у неевреев называется… в благодати?

– Ну да, когда такие умирают, отправляются сразу в рай. Если увидишь, что монахиня ведёт машину, бегом беги от неё.

– В любом случае, я не знаю, что они сделали с деньгами. И знать не хочу.

– Я тоже.

– Зайди к нему и попробуй отговорить. Он сказал, что собирается поехать на машине во Флориду.

– Я завтра позвоню. Спасибо, Цим. За всё.

– Тебе спасибо.

Делани положил трубку и несколько минут сидел, уставившись на довоенную коричневую фотографию в рамке – его отец с Джоном МакГроу. В те времена отец был Большим Джимом, а Делани – Маленьким, несмотря на то что он был на пару дюймов выше Большого. В те времена многие получали деньги в конвертах, а уж Большой Джим и подавно. Он засунул купюры обратно в конверт и открыл большой стенной сейф, где держал свой паспорт, документы на дом, свидетельство о браке, а также морфий и другие опасные вещи. Конверт он положил на самый верх, а затем свернул диск, чтобы запереть сейф. Он выключил свет, закрыл двери и тихо поднялся по лестнице. Единственный звук, который доносился сверху, – лёгкое похрапывание Розы. Он пошёл в свою спальню.

В темноте, обернувшись в хлопчатую ночную рубаху и натянув на себя одеяла, Делани слушал шум проливного дождя и не мог уснуть. Он жалел, что у него не было человека, с которым можно было бы поговорить. Кого-то, кто выслушал бы его соображения по поводу денег. Он жалел, что некому было объяснить, как он рвётся на части, пытаясь найти равновесие между внезапным появлением малыша в его жизни и древним ощущением испорченности, которое он испытывал по поводу тех пяти тысяч долларов. Большой Джим не задумался бы об этом ни на минуту. Он был Большим Джимом Делани, лидером-политиканом местного разлива, и он знал, как устроен мир. Он никогда не читал Никколо Маккиавелли, его университетом был Таммани-Холл. Он всегда говорил, что его любимый цвет – зелёный, но отнюдь не потому, что он ирландец. Мать Делани всегда ставила ребёнка и его будущее выше соображений законности, холодным сердцем понимая, что закон далеко не всегда соответствует требованиям морали. Её научили этому и Нью-Йорк, и Ирландия. «Ты малахольный, – послышался ему её голос. – Ты задарма помог тысячам людей и не взял с них ни гривенника, и вот тебе подарок, чтобы дать мальчику возможность нормально жить. Возьми. Это твои деньги. Бог послал тебе их». На деньги Эдди Корсо он мог оборудовать дом паровым отоплением, провести тепло на полюс холода – на верхний этаж, без всякой керосиновой вони. Он мог заплатить за одежду мальчика, за тёплую зимнюю одежду и за лёгкие летние вещи. Он мог бы купить небольшой подержанный автомобиль и обслуживать больше вызовов и, наверное, помочь большему количеству людей. Велосипед тогда стал бы ненужным, разве что для физической нагрузки. Он смог бы доставлять жертв бесчисленных нью-йоркских происшествий к самым дверям больницы. Потом он смутно вспомнил фразу из школьной программы по основам религии, что-то насчёт «растяжимой совести, и как она связана с худшими проявлениями греха тщеславия. Это обо мне, подумал Делани, лёжа в своей монашеской постели. Человек с растяжимой совестью… Он пожалел о том, что не молится: вся его вера и убеждения навеки закончились в Аргоннах. После того как он познал реальный ужас, никто в здравом уме не смог бы заставить его вновь поверить в милостивого Господа.

Прошлым летом в баре Финнеганс ему довелось видеть и слышать Иззи-Атеиста, поносившего всех больших богов. Иззи, полуеврей-полуитальянец, был полон сарказма, а зубы его были жёлтыми в окаймлении библейской бороды.

– Что это за бог, если он требует от человека убить своего сына? Как Авраам и Исаак? Я вам скажу, что это за бог! Эгоистичный, жестокий, сукин сын, а не бог! – Кто-то прокричал ему, чтоб заткнулся. Иззи бесстрашно продолжил: – Бог приходит ко мне и говорит, чтобы я убил своего сына? Чтобы доказать, что я люблю Бога? Знаете, что я ему скажу? Я скажу ему: иди на хуй, ты, мудила придурочный!

Делани нежно улыбнулся в темноте. Иззи-Атеист тоже побывал в окопах, в грязи, дерьме и страхе и иногда причитал в офисе Делани в ожидании своей порции хинина. Он не был единственным человеком в здоровом теле, которому продырявило мозг то, что он увидел. Никто из побывавших во Франции не сказал ему ни слова поперёк. Те, кто пытался остановить неистовые речи Иззи, были людьми, оставшимися дома. А ветераны знали, что Бог – всего лишь одна из форм вселенской брехни.

Но даже если Бога не было или он был просто глух ко всем просьбам о помощи, Делани всё же хотел бы, чтобы он поговорил с его дочерью Грейс. И заставил её вернуться. Вернись и возьми своего сына, Грейс. Не передавай мне чашу сию. Приди и забери его, и я отдам тебе пять тысяч долларов, что дал мне Эдди Корсо. Дал не как взятку, а чтобы я дал тебе возможность начать новую жизнь в Нью-Йорке с твоим сыном. С мужем, сукин он сын, или без него. Ты сможешь собрать осколки своей жизни, ты сможешь натянуть холст, смешать краски и созидать. Ты сможешь вновь стать той, которой начала становиться, когда тебе было шестнадцать и семнадцать и весь мир был у твоих ног. Будь ты проклята, Грейс. А потом он снова боролся с подступившей горечью, пытаясь загнать её в клетку, а затем придавить. Он обратился сам к себе вслух: «Остановись, прекрати нести эту самодовольную чушь». И вспомнил Грейс, какой она была в три года – в возрасте малыша. И снова обратился к себе. «Ты ведь применял к ней свои мерки. Ты нарушил баланс. Ты пошёл на эту проклятую войну, хотя не должен был этого делать. Ты мог бы избежать призыва и в 1917-м, честно заявив о том, что у тебя двое иждивенцев. Но ты не сопротивлялся, когда тебя призвали. Ты пошёл на войну, и тебя не было дома больше двух лет. Когда ты вернулся, ты оказался настолько бесчувственным и озабоченным, как бы наверстать упущенное время и деньги, что у тебя не осталось времени на эту маленькую девочку. Ты был с ней и не с ней. Она научилась жить без тебя. Ты был ей нужен потому что… потому что её маму унесло в холодное оцепенелое одиночество, сменившее былую ярость. Или потому что всем маленьким девочкам нужен отец. Или потому… Но ты же не знаешь точно, почему именно? Тебя же там не было. Ты был нужен Грейс, и ты ушёл на войну. Ты поклялся не приносить вреда, но не остановился, продолжил – и принёс его». – Остановись.

В его памяти всплыл малыш – его яркие умные карие глаза и то, как удивился он миру, покрытому снегом. Он может пробыть здесь три недели, а может и двадцать лет. Ему не дано узнать, сколько именно. Грейс отсутствовала, странствуя по опасному миру. По океанам, где водятся драконы. А мальчик был здесь. И мальчик был жив. Он был конкретным, а не абстрактным. Он спал наверху, пока на город лился очищающий дождь. Я могу сделать для него то, чего не сделал для Грейс. Я могу взять его за руку. Я могу любить его…

Вскоре Делани заснул. Ему снился сон, почти такой же знакомый, как старый сон о снеге. Он находился в длинном сером бетонном коридоре, пытаясь найти из него выход. Вокруг него лежали умирающие, контуженные, раненые – корчились, стонали, переполненные болью. У солдат на головах были жестяные кастрюли, а из глазниц текла кровь. Парни из трущоб – из Бруклина и Бронкса, из «Адской Кухни» – подпирали собой стену, взрываясь фонтанами жёлтой слизи. Старухи натягивали платья на сморщенные телеса. Здесь были женщины, избитые и изрезанные, сходящие с ума от болезней. Пол был скользким от крови, дерьма и мочи. Кто-то кричал, прося морфия. Многие тянули к нему руки, моля о том, чтобы до них дотронулись, вылечили их, но он избегал их.

Потом он проснулся, сердце его бешено колотилось.

На часах было три пятнадцать. Сквозь шум дождя он услышал рёв автомобильных моторов. Снег уже наверняка сошёл.

А затем он услышал музыку.

Рояль.

Брамс.

Он отбросил одеяла и ринулся, в чём был, в промёрзлую комнату. Музыка смолкла. Это была мелодия, которую она играла в тот летний вечер, прежде чем уйти на прогулку к Норт-Ривер и больше не вернуться.

Он снова задремал в тихой спальне, ему снилась Молли с её блестящими чёрными волосами и кривой усмешкой. Молли в парке Бэттери, октябрь, она смотрит на гавань и отблески огоньков в волнах. Молли в театре Тони Пастора в Риалто, на Четырнадцатой улице, смеётся над комиками и фокусниками, а потом, по дороге домой, мурлычет меланхолические баллады. Всё это сентиментальная чепуха, говорит она, но в голову они западают… Молли, объявляющая, что она беременна, в первый раз, лицо изменилось, стало сияющим, светлым, а потом эти горькие слёзы, когда ребёнок родился преждевременно и не выжил. Он видел, что у них мог бы быть мальчик, но не рассказывал ей об этом больше года. Он увидел её рядом с собой на улицах Вены, в весёлом расположении духа, пробирающимися вместе через вечернюю толпу к Опере; увидел идущей с ним по Центральному парку к музею Метрополитен, где она впивалась глазами в Вермеера и говорила, что ей слышится музыка Голландца. Вот она сидит с ним на трибуне Поло-Граундс, наслаждаясь его счастьем, несмотря на то что игра ей не нравилась и она понятия не имела о легендарном Джоне МакГроу. Несколько летних воскресений они провели вместе на Кони-Айленде. Туда ходил паром из Нью-Джерси, и прохладные солёные брызги накрывали и их, и небоскрёбы Даунтауна. Они ездили по линиям подземки до конечных станций. Проезжали эстакадной электричкой по Третьей и Девятой авеню, выходя на одних и тех же станциях, её глаза замечали всё – от тёмных тоннелей подземки до съёмных комнат, где человеческие существа проживали под непрерывный грохот поездов, а затем она пыталась положить всё увиденное на музыку. «Я хочу воплотить всё это в музыку, – говорила она. – Американскую музыку. Нет: музыку Нью-Йорка. Полную автомобильных гудков, а не мычания скота; гангстеров, а не ковбоев; бедных женщин, торгующих собой на углах; воров, запертых в камерах. Всё это…» Он услышал, как она отстаивает идеи социализма. Как она говорит, что не бывает демократии там, где женщины всё ещё лишены права голоса спустя 120 лет после Революции. Он услышал, как она говорит о Берлиозе и Шёнберге и о том, как её инструктор в Вене всерьёз утверждал, что прошлое навеки умерло. Он услышал, как она, сидя вместе с ним у пустыря на Норт-Ривер, говорит ему, что снова беременна, и он обнял её от счастья, и расцеловал её заплаканное лицо, и запел песню.

Он услышал, как она смеётся над глупыми словами.

И подумал: не верю в привидений. Но точно знаю, что они существуют, поскольку живу с одним из них.

Он проснулся почти в семь и открытыми руками побоксировал минут пять в промёрзшей комнате. Удар, хук слева, удар правой. Удар, удар, правой. Хук, хук, двойной, шаг назад, правой. Удар, уход, хук. Так его тренировали давным-давно в спортзале Пэки Ханратти, что над салуном на Девятой авеню. Только теперь правая рука уже не била, она уже никогда не сможет наносить удары, просто рассекает воздух, а не разрывает пространство. Этой рукой он когда-то мог и рисовать, и бить. Давным-давно. Но ему всё ещё был слышен рёв прокуренных залов Бруклина и Восточного Гарлема в те годы, когда каждый ирландский паренёк мечтал стать боксёром, даже те, кто хотели в доктора. Девизом Пэки было «Прежде всего – приноси вред». И он приносил.

Потом он отправился в ванную, где побрился над раковиной и влез под душ, правое плечо болело, от боксирования шальной осколок шрапнели сорвался с места, прорываясь к свободе. Или эта шрапнель – тревога. Душ был древним и напоминал ему сумасшедшие изобретения Руба Гольдберга с картинок в «Джорнэл». Ручки, трубки, вода то обжигающая, то ледяная, но неизменно плюющаяся. Он вытерся полотенцем, слишком маленьким по размеру, думая: я мог бы отремонтировать всю эту проклятую сантехнику, мог бы купить большие полотенца и новое нижнее бельё. Я мог бы сделать всё то, что пришлось отложить, когда в 31-м году ушёл в небытие банк на Кэнал-стрит – и забрал всё моё с собой. Я мог бы…

Пока он одевался, в комнату вторгся запах жареного бекона и послышались голоса снизу: тонкий голосок Карлито и глубокий протяжный голос Розы. Роза улыбнулась, когда он вошёл в кухню, пряди распущенных чёрных волос падали ей на брови, мальчик же встал со своего стула и обнял его. Оба были в свитерах, спасаясь от утренней прохлады. В отсутствие шарфа её шея выглядела длиннее на дюйм, а то и больше.

– Деда! Смотри, беконь!

– Бе-кон, – сказала Роза. – Не конь. Скажи, малыш: бе-кон.

– Бе-кон. Бе-кон, – он засмеялся, отпрянул от Делани и сел на свой стул. – Бе-кон.

Роза перевернула бекон на тяжёлой чёрной сковороде. «Вот же какой умный ребёнок, – сказала она, повернувшись к ним спиной. – Ты умница, Карлито».

Делани смотрел во двор, пока Роза вытряхивала бекон на лист газеты, разбивала в сковороду яйца и поливала их горячим жиром. Снега во дворе уже не было, кроме того, что лежал на обёртке оливкового дерева мистера Нобилетти. Кусты выглядели худосочными и едва живыми. Краска над окном пошла пятнами, а на стене за кухонной плитой начала отставать. Я мог бы как следует всё покрасить, а не заляпать как попало. Кухню целиком, спальни, всё вообще, выкрасить светлым, чтобы ожило… Роза налила в его чашку кофе и вернулась к плите. У неё были очень тонкие запястья, но руки у неё, судя по всему, сильные. Пронизанные сухожилиями и мускулами под оливкового цвета кожей. Делани отхлёбывал чёрный сладкий кофе и удивлялся собственному сердцу. Такой чёрный и крепкий кофе не может пойти на пользу, думал он. Но он такой вкусный. Вкус, прямо как… чёрт, прямо как в Вене. В набитой кофейне с Молли они лопали сладости, транжиря стипендию от Эндрю Карнеги и Таммани-Холла, и он увидел, как входит Густав Малер с Альмой, гордостью и мучением своей жизни. Молли затрепетала от волнения, желая подойти к Малеру, поблагодарить его, обнять, но не сделала этого: не хотела глупо выглядеть и провоцировать Альму на ревность, и она всё равно отправила ему записку на своём далёком от совершенства немецком, и сказала Делани, что у неё будет ещё неделю бешено биться сердце.

Затем перед ним внезапно оказалась яичница с беконом, Роза выключила плиту и села за стол, спиной к двору. С тех пор как Карлито появился в его вестибюле, прошло пять дней и четыре дня – с момента встречи с Розой Верга, но впервые за много лет Джеймс Финбар Делани испытал ощущение семьи.

Роза написала ему список вещей, необходимых для Карлито и по хозяйству, написан он был по-английски, торопливо и с наклоном: ботинки и свитер (она написала «свитир») и нижнее бельё для Карлито; полотенца и простыни; продукты. Он вытащил сорок долларов из небольшого ящичка, который хранил в столе, но сейф открывать не стал. «Ах, да, игрушки, – сказала Роза. – Мальчику нужно что-то, с чем он может, как бы это сказать поточнее? Играть. Ему нужно с чем-нибудь играть. Он же мальчик». Её глаза смотрели широко и серьёзно; выглядело это несколько комично. Делани улыбнулся, передавая ей деньги. Затем он вспомнил Грейс в трёхлетнем возрасте, в постель она отправлялась с плюшевой обезьянкой, интересно, делают ли их до сих пор? Он сам найдёт такую. Для бейсбольного мяча было слишком холодно, но он подарит мяч мальчику в марте на день рождения. Он сказал Розе, что идёт в больницу святого Винсента на так называемый обход и собирается вернуться около часу дня. Моника была в курсе. Он вошёл в кухню, чтобы попрощаться с Карлито.

– И ещё одно, – сказала Роза, нахмурив бровь, через её лоб протянулась вертикальная линия.

– Да?

– Этот костюм. Вы его носите уже пять дней подряд.

Он посмотрел на костюм, помятый и бесформенный, стрелок на брюках не было.

– У меня есть ещё один, – сказал он. – Но он недостаточно тёплый для зимы.

Она посмотрела на него с изумлением и жалостью.

– Вы же доктор.

– Я знаю, Роза, и я…

– Вы должны одеваться хорошо, – она улыбнулась, не показывая зубов. – У вас есть кальсоны?»

– Да, есть, – ответил Делани.

– Тогда наденьте их, а сверху другой костюм.

– Они колются, – сказал Делани.

– Я так всё отстирала, что там нечему колоться.

Он улыбнулся. «Как скажешь, Роза».

Карлито сидел на стуле, размахивая зажатой в кулачке ложкой. Свободной рукой он пытался снять крышку с сахарницы.

– Он настоящий ирландец, этот мальчик, – сказала Роза, улыбаясь уже во весь рот. – Он хочет насыпать сахар на масло, намазанное на хлеб! Вот почему у ирландцев самые плохие зубы в Нью-Йорке!

– Я скоро вернусь, – сказал Делани.

Он быстро поднялся по лестнице, фыркая на ходу от смеха, вошёл в спальню и закрыл за собой дверь. Расшнуровал ботинки, снял помятый костюм и положил его на кровать. Он пошарил в нижнем ящике комода и нашёл тщательно сложенный фланелевый комбинезон. Он ещё застёгивал на нём пуговицы, когда дверь распахнулась и вбежал хохочущий Карлито, размахивая ложкой. За ним гналась Роза. Затем она внезапно остановилась, посмотрела на Делани и рассмеялась.

– Вам бы не следовало идти в госпиталь в таком виде! – сказала она.

– Кыш отсюда!

Карлито забежал за спину Делани, а за ним – Роза, нагнувшись, чтобы изловить малыша. Когда она выпрямилась, её левая грудь задела руку Делани. Мягкая и полная. Она остановилась, неуверенно посмотрела на него, а затем поспешила за Карлито. В комнате остался запах свежести. Что-то цветочное.

Циммерман был в холле на первом этаже, когда Делани спустился с лестницы в своём летнем костюме, почёсываясь из-за комбинезона. Циммерман был одет с учётом ветра с реки. Дверь была открыта, и было видно Монику, склонившуюся над столом с бумагами.

– Есть разговор, – сказал Циммерман.

– Заходи, но давай по-быстрому. У меня сегодня обход.

Делани первым вошёл в свой офис и закрыл за ними дверь. Циммерман снял шляпу и шарф. Глаза его метались по тесному пространству.

– В общем, он ушёл, – сказал Циммерман.

– Я тебе об этом и говорил, когда мы виделись.

– За ним пришли около пяти, трое, у них были носилки с плотным одеялом, вынесли через боковую дверь.

– В каком он состоянии?

– Вполне приличном, учитывая обстоятельства.

– Он всегда был тупоголовым сукиным сыном.

– Как говорят у нас в Нижнем Ист-Сайде, у него бандитские замашки.

Они постояли в тишине несколько неловких секунд, пока Циммерман разглядывал дипломы и сертификаты, висевшие на стене в рамках.

– Вы учились в университете Джонса Хопкинса?

– Да, – сказал Делани.

– Господи Иисусе, – сказал Циммерман, посмотрев на Делани как-то по-новому. – Как вы умудрились туда попасть?

– Сдал экзамены, – ответил Делани. – Остальное было вопросом удачи и финансовых ресурсов Таммани-Холла. Папа был в лидерах профсоюза и имел кое-какие накопления.

– Будь я проклят. Вы никогда об этом не упоминали. Надо же, Джонс Хопкинс…

– А ты и не спрашивал.

– А когда хоть это было?

– Закончил в 1913-м. Давным-давно. До войны. Ты тогда, наверное, только-только родился.

– На пару лет раньше. На Аллен-стрит, дом 210. Мой папа был социалистом, привечал выходцев из Минска и ненавидел демократов.

– В этом он не был одинок.

Циммерман всё ещё пялился на дипломы.

– Можно вопрос? Не отвечайте, если не хотите.

– Как я оказался врачом общей практики на улице Горация?

– Ну да.

Теперь Делани посмотрел на диплом Джонса Хопкинса в рамке.

– Я хотел стать хирургом и какое-то время даже был им, буквально пару лет. А потом началась война. За несколько недель до её окончания меня ранили, – он повернулся к Циммерману и начал сгибать и разгибать правую руку. – Тут было всё порвано, и я потерял силу. Силу, которой должен обладать любой хирург. Но чувствовать я не перестал. Я способен обследовать пациента. У меня просто нет силы. Потому я решил пойти в терапевты. Вот и всё.

– Это ужасно.

– Вовсе нет. Полно ребят, которых я знал лично, жалеют, что у них нет этой проблемы, правда, все они умерли. Здесь же я могу помочь огромному количеству людей. И в каком-то смысле это мои люди. И потому… – он глянул на часы. – Ой, Джейк, мне пора идти.

Циммерман помедлил, затем прокашлялся.

– Я хочу сказать вам кое-что ещё, – сказал он.

– Знаю, – сказал Делани. – Говори.

– Я оставил себе деньги, – признался Циммерман. – Деньги, что дал мне Эдди.

– Ты их заработал.

– Я ведь не для себя. Мои родители, в эту проклятую Депрессию, они…

– Не объясняй, Джейк.

– У меня будет полная задница неприятностей, если…

– Остановись. Давай пройдёмся до больницы.

Циммерман выдохнул, напряжение его уходило.

– Не могу. Мы договорились с коллегой-интерном зайти перекусить.

Делани открыл дверь.

– Я провожу вас до угла.

Закончив обход в больнице святого Винсента, Делани шёл по западной стороне Шестой авеню, над ним нависала эстакада надземки, вдалеке маячила башня Джефферсоновского суда. На углу Десятой улицы пестрел окнами магазин игрушек. «Игрушки МакНиффа». Владел им Билли МакНифф, открывший заведение в 1928 году спустя три недели по выходе из тюрьмы – на откат, полученный от одного из своих друзей-подельников по ограблению, вину за которое Билли взял на себя. Окна магазина стали матовыми от морозных узоров. Делани вошёл. Маленькая лавка была пуста.

– Привет! Билли, ты тут?

Ответа не последовало, и он принялся разглядывать пыльные игрушки в корзинах. Металлические машинки ярких цветов, по большей части «бьюики». Гладкие розовые мячи-спалдинги, ожидающие летних баталий в стикбол. Куклы с подвижными глазами, замершие в параличе. Роликовые коньки. Санки «Флексибл Флаер», съезжать на которых с горки оказалось не по карману никому из местных. Наверняка краденые, подумал Делани. Где-нибудь подальше от Даунтауна. Вот пыльные коньки. Маленькая пожарная машинка с жёлтой лестницей наверху. И наконец, то, что он искал: полная корзина плюшевых мишек. Он вспомнил статью в «Таймс», в которой несколько педиатров в один голос уверяли, что плюшевые медведи дают детям ощущение безопасности. Плюшевых обезьянок не было, но это, пожалуй, к лучшему. Они бы напомнили ему о маме этого малыша. Ах, Грейс, чёрт бы тебя побрал. Мы ведь вместе с тобой должны были рыться на этой свалке, рассматривая игрушки, и ты могла бы просто ткнуть пальцем в то, что любит твой малыш, а я бы заплатил. Ты могла бы рассказать мне о нём то, чего я не знаю. А потом уже ехала бы за своим проклятым муженьком, твоим последним озарением утопии. Ты могла бы заодно и ему привезти плюшевого мишку. А я бы позаботился о мальчике.

Внезапно дверь распахнулась, впустила в помещение холод и с грохотом захлопнулась: вошёл Билли МакНифф.

– Привет, Док, – сказал он с удивлением. – Какого чёрта ты здесь делаешь?

– Подарочки подыскиваю, – сказал Делани.

– У нас полно. И цены хорошие. После Рождества всё на десять прóцентов дешевле. Для кого? Мальчику или девочке?

– Мальчику.

МакНифф был небольшого роста, жилистым, и казалось, что он подпрыгивает даже тогда, когда спокойно стоит на месте. Лицо у него было грубо отёсанное, без мускулатуры и губ, будто бы череп. Кожа его казалась напылённой на кости из пульверизатора. Пока он подходил к Делани, изо рта и от тела его всё сильнее пахло ромом. Понятно, из салуна напротив. МакНифф вытащил ракетку с мячиком на резиновой ленте, прибитой степлером.

– Ходовой товар, – сказал МакНифф. Глаза его были совсем стеклянными, он принялся подбрасывать мячик на ракетке, из шести попыток три промазал. – Дети очень любят.

– Я куплю это, Билли, – сказал Делани. – И плюшевого мишку.

– Кто он? Поклонник Тедди Рузвельта?

Делани не хотел вступать в долгие разговори и коротко ответил: «В данный момент – нет».

МакНифф начал упаковывать игрушки в газету «Дейли Ньюс».

– Наверное, это твоему внуку.

– Угадал.

– А мама в отпуске?

– Типа того.

– Когда вернётся?

– Билли, просто заверни товар. Без допросов, пожалуйста.

МакНифф засмеялся, показывая коричневые редкие зубы.

– Прости. Привычка с юности.

– Сколько я должен? – спросил Делани.

Улица была заполнена детьми, вырвавшимися из съёмных квартир.

Из-за угла возник Ноко Кармоди в серой шляпе и длинном синем пальто с бархатным воротником. Он улыбнулся, обнял Делани и спросил, как его дела и не нужно ли ему что-нибудь.

– Ну, если честно… – Делани сделал паузу. – Если честно, то мне кое-что нужно. У тебя есть специалист по паровому отоплению?

– Конечно. Мой свояк Джимми Спиллейн. Прислать его к тебе?

– Когда он будет свободен, Ноко, – сказал доктор. – Мне нужна смета.

– Сделано.

Ноко вытащил ручку и блокнот и записал, чтобы не забыть. Точно так же делал Большой Джим, когда совершал свои собственные «обходы» на манер больничных. Затем Ноко пристально посмотрел на Делани.

– Ты в порядке? – спросил он.

Делани улыбнулся. «Лучше, чем сам мог себе представить».

– Эта Роза Верга та ещё штучка, а? Тощая как рельса, но, если что, скрутит и грузчика. Реальная шпана.

«Шпана» в лексиконе Ноко Кармоди было высшей похвалой. Ноко глянул на свои часы.

– Скоро увидимся, – сказал Делани, приняв услышанное к сведению. – Возможно, у Анджелы. Мальчик любит багетти.

– Он разве виноват? Ты же не собираешься кормить его, прости Господи, ирландской едой? – он сделал паузу, затем вспомнил: – Ладно, мне пора, пойду подкупать судью.

Ноко улыбнулся, похлопал Делани по плечу и отправился в салун под названием «Изумрудный остров», демонстрируя ту же походку, которой ходил Большой Джим, старомодную вестсайдскую походочку: сначала весь вес тела на одну ногу, затем вторая подтягивается волоком.

Делани слез с эстакадной дороги на Двадцать третьей улице, торопливо сбежал по расшатанным ступеням, держа купленное для Карлито под мышкой здоровой руки. Он шёл на север. Перед особняком Эдди Корсо стояла карета скорой, несколько копов сидели в зелёно-белой патрульной машине, а молодой филёр в униформе – серая шляпа и длинное синее пальто – облокотился на чугунный забор. Открылась калитка под навесом, и наружу вылез Бутси. Он мотнул головой Делани. Это означало «следуй за мной».

– Как он? – спросил Делани.

– Я же не доктор, – ответил Бутси. – Вы тут доктор. – Он покачал головой. – На мой взгляд, он в порядке. Не совсем, конечно, но в порядке.

Бутси первым поднялся по лестнице и прошёл в спальню. Эдди Корсо лежал на кровати. Он стал бледнее, стройнее и чуть старше. Увидев Делани, улыбнулся.

– Эй, – сказал он, помахав Бутси, чтобы тот вышел. – Ты всё-таки пришёл. – Он сел. – Что в кульке? Канноли?

– Игрушки для малыша.

– А для меня ничего нет?

– Ты в этом сезоне выбыл. Мне надо тебя осмотреть, Эдди.

– У меня всё супер. Этот пацан, которого ты мне подогнал, доктор Джейк, отлично поработал.

– Дай я посмотрю.

Эдди со вздохом расстегнул сорочку и с помощью Делани сбросил её с плеч.

«Подозреваю, что ты собрался уехать, – сказал Делани, медленно поднимая повязку, чтобы посмотреть на рану. – Думаю, что полицейская машина будет сопровождать тебя как минимум до тоннеля Холланда». Корсо кивал, улыбался и ничего не отвечал. Делани сказал:

– Посмотрим-ка… – Эдди Корсо был прав: разрез чист, а шов удалён. Заживает хорошо. Циммерман сделал тонкую работу. Делани начал обрабатывать тампоном клейкий слой пластырей.

– Да, я еду. Может, во Флориду. Надо подзагореть.

– У тебя есть медсестра в этой карете? Повязки-то надо менять дважды в день.

– Да, она внизу, в кухне. Я украл её из больницы святого Винсента на шесть месяцев.

– Ты потащишь монахиню во Флориду?

– Она не монахиня. Ты думаешь, я сбрендил? Её зовут Стелла.

– Хочешь, чтобы я поговорил со Стеллой, прежде чем вы уедете?

– Мы позвоним с дороги, если понадобится совет, – он улыбнулся. – Возможно, она монахиня в гражданском платье. У неё круто получаются «Богородице дево, радуйся» и «Отче наш».

– Возможно, она спасёт твою душу, Эдди.

– Думаю, что уже поздно, – сказал он и засмеялся. Потом подмигнул. – Иисусе, не смеши меня, мать твою.

Пауза. Делани взял Эдди Корсо за руку.

– Я хотел тебя поблагодарить за… ну, ты знаешь…

– Заткнись ты, тупое ирландское отродье. Просто потрать на мальчика. И если тебе нужно что-нибудь ещё, ну, там, убить кого-нибудь, например, просто позвони. Я буду у бассейна.

Делани поехал обратно в Даунтаун на надземке, озираясь на поредевшую толпу пассажиров. Иногда в поездах он чувствовал себя как в реанимационном отделении. Слишком много людей, чтобы знать каждого. У каждого – история, которую он никогда не услышит, а ему довелось услышать историй печали побольше, чем большинству обычных людей. Он видел их в настоящем, но у каждого из них было и прошлое. Лучше всего закрыться, остановить воображение, обращаться с другими человеческими существами так, как он обращался с пациентами. Отгородиться от прошлого. Если уж приходится иметь с ними дело, то осторожно, а затем вытряхивать из памяти. Они могут исчезать, как слова песни, которые вспоминаются лишь отдельными фрагментами. Стóит беспокоиться лишь о друзьях и нескольких любимых людях, а остальных можно оставить на волю провидения, а дальше, как любил петь Большой Джим, всё будет, как с козой Пэдди МакГинти. Эта песня всегда смешила Молли. Песня из прошлого.

С того момента как он впервые её увидел, он знал, что у Молли было своё прошлое. У неё случился выкидыш на причале Норт-Ривер, но ведь кто-то помог поместить плод в её опорожнённую матку. Кто-то из её совсем недавнего прошлого. Он знал это с самого начала, но никогда её об этом не расспрашивал. Ни в больнице святого Винсента, когда он пытался убедить её продолжать жить – мягкими словами, осторожно прикасаясь к её запястьям. Ни потом. Монахини тоже об этом не спрашивали. Они видели слишком много людей, прошедших через эти палаты, чтобы пытаться судить кого-либо из них. Делани – точно так же. Он ни разу не задал ей вопроса о её прошлом, когда она вышла из больницы, всё ещё в печали и каком-то притушенном гневе. Он не спросил и тогда, когда увидел её на Гринвич-стрит семь месяцев спустя, уже здоровую, работающую продавцом в «Уанамейкерс» и живущую в женском общежитии. Он никоим образом не полюбопытствовал, когда они в ближайший субботний вечер вместе отправились в театр Тони Пастора. Там, когда комики начали свою программу, он впервые увидел её очаровательную улыбку, полную избавления от печали, а потом они тусклым снежным вечером шли по Юнион-сквер, и она вяла его за руку, и повторила три шутки, а затем рассмеялась, и они пошли в ресторан, и даже тогда он не спрашивал. Он знал, что выслушает её историю, если она вообще её когда-нибудь расскажет, но задавать вопросы он не мог. Он не спрашивал в Балтиморе, когда они приехали туда, чтобы пробиться в университет Джонса Хопкинса. Он не спрашивал, когда они въехали в дом на улице Горация и в последующие годы. Он не спрашивал в своих письмах с войны. Он так и не спросил, и она так и не поведала ему свою историю. Но он узнал о ней нечто большое и тяжёлое: эта бессловесная история незалеченной раной оставалась у неё глубоко внутри.

Сидя в одиночестве в конце грохочущего вагона электрички, Делани увидел на другом конце юношу лет семнадцати-восемнадцати, одетого в кричащий костюм начинающего бандита. Тот стоял спиной к двери, держа перед собой руки, будто ожидая, что судья провозгласит его победу, не желая присесть и тем самым подвергнуть риску остро наглаженные стрелки брюк. Тут Делани подумал об Эдди Корсо, надеясь, что с ним будет всё в порядке. Он надеялся, что Эдди проживёт ещё много лет. Надеялся, что рана внезапно не загноится. Надеялся, что на его долгом пути до Флориды с ним не приключится какого-нибудь глупого дорожного происшествия. Надеялся, что его не выследит наёмный убийца.

Он вышел на Четырнадцатой улице, на прощание ещё раз взглянув на начинающего бандита, который не сдвинулся с места ни на дюйм. Он прошёл мимо испанской церкви, Испанского благотворительного общества и испанского гастронома, затем повернул налево на мясной рынок, а оттуда – на улицу Горация. Везде были дети, им был нипочём ледяной ветер с Норт-Ривер. Они играли в пятнашки. Бегали друг за другом. Вздрагивали в тамбурах и парадных, что-то замышляя, покуривая сигареты. Он имел дело с большинством из них и впредь будет иметь с ними дело. Ребёнок Реарденов. Ребёнок Капуто. Близнецы Корриганов. Они перемещались стайками по шестеро-семеро, он пытался представить среди них Карлито. Здесь присутствовал весь дежурный набор угроз: корь, скарлатина, коклюш. Летом к ним добавлялся полиомиелит и все пакости, которые они могли подцепить, купаясь с причалов Норт-Ривер. Обычные болезни таковыми и были – обычным делом. Мэр Ла Гуардия несколько дней назад заявил о том, что собирается сделать обязательными прививки для детей, и возможно, что он станет тем редким политиком, который сдержит своё слово. Возможно.

Улицы были полны и других опасностей. Ножи, пистолеты, логика стаи. Он лечил людей и от этого. Вскоре мальчишки-гангстеры перестанут болтаться по поездам вдоль Десятой авеню, составляя свой процент, но не раньше, чем Центральная железнодорожная компания откроет Хай-Лайн высоко над улицей. Со стороны реки уже строили и эстакадную дорогу Миллера, которая оторвёт автомобили от булыжных мостовых. Но Хай-Лайн – это уже нечто другое, это коммерческий путепровод, который проходит даже сквозь здания. Он представил себе, как стайки молодняка приставляют к стенам лестницы и запрыгивают в медленные поезда, чтобы скидывать из них на улицу всякую дрянь. Дети «Кастетов Гудзона», исчезнувших «Вайос». Некоторые из них слишком рано познали любовь к неприятностям, и чем сложнее неприятности, тем лучше.

На протяжении почти всего квартала он испытывал страх за Карлито. Если мальчик останется здесь, если ему здесь жить долгие годы, ему придётся ходить по этим улицам в одиночку. Делани не сможет быть с ним ежечасно. Роза Верга также отпадает, поскольку уже через месяц её может отсюда унести. Даже если она останется, другие дети будут дразнить его за то, что у него в роли телохранителя – женщина. Или потрёпанный респектабельный дедушка. Но он не мог просто взять и переехать. Не мог позволить себе другой дом. Не мог просто уйти. Это было его место, и он дал клятву. Во Франции, сидя в грязи и дерьме, он пообещал себе: если выживет – станет служить своим людям. Весь остаток своей долбаной жизни. Если он сбежит с Карлито в кучерявое предместье, или в Бруклин, или в Бронкс, нарушенная клятва сожрёт его изнутри. Ему нужно найти способ остаться.

Однако, несмотря на клятву, Делани понимал, что ему придётся иметь дело с практическими соображениями. В какую школу будет ходить мальчик? Школа Пресвятого Сердца была лучше, чем публичная. Однако неприятности подстерегали и там, даже опасности. Слабоумные батюшки, клокочущие божьей яростью и мучимые собственными желаниями. В своих подопечных они сеяли страх ада и ненависть к плоти. Карлито может получить эти мелкие увечья, способные оставить шрамы на всю жизнь. Будь ты проклята, Грейс.

Он вошёл в вестибюль и увидел на скамье плачущую молодую женщину с младенцем на руках. Когда он вошёл, она встала, пытаясь что-то сказать. Ребёнок был тих и неподвижен. За ней на скамье сидел Джепс Бранниган, его широкоскулое азиатское лицо больше напоминало деревянную скульптуру, чем живое существо. Он пришёл за хинином. И ещё была Салли Уилсон, глядящая в темноту в дальнем углу. Делани поднял руку в жесте, обращённом к ним всем.

– Мне нужно пять минут, – сказал он. – Дайте мне их.

Моника была за своим столом, с плоским и лишённым выражения лицом и усталыми глазами. Она закрыла за ним дверь. Он вспомнил то утро, первое мая 1909 года. Позвонил Ноко, тогда ещё бригадир докеров, а не президент профсоюза. Он сказал, что на 41-м причале женщине стало плохо.

– Она из ирландцев-нелегалов, – сказал Ноко. – Я не хочу, чтобы идиоты из миграционной службы забрали её на остров, чтобы там оттрахать или что ещё.

Делани, поднажав на педали, примчался на причал. В тёмном уголке Ноко поставил вокруг женщины своих грузчиков с одеялами, чтобы скрыть её от посторонних глаз. Она была молодой, бледной, красивой и наполовину в сознании. Только что прибыла из Ирландии в четвёртом классе, и у неё случился выкидыш. Молли.

– Звонил парень по имени Джеки Спиллейн, – сказала Моника. – Насчёт парового отопления.

Ноко дозвонился. Снова.

– Я позвоню ему позже, – сказал Делани, и следом: – А где мальчик?

– Роза пошла за продуктами и взяла его с собой.

Он поднял бумажный пакет.

«Я ему кое-что купил». Он передал ей пакет, Моника уставилась внутрь и улыбнулась.

– О, это здорово. Ему нужно с чем-то играть, этому малышу, – она отдала пакет обратно. – А ещё я разыскала для вас адреса «Америкен Экспресс»: Барселона, Мадрид, Париж.

– Напиши адреса на конвертах, чтобы отправить позже. Письма ещё надо будет написать.

Он снова сделал паузу, затем кивнул на дверь в комнату ожидания.

– Там ребёнок-то жив? – прошептал он.

– Не знаю, – сказала Моника. – У ребёнка прошлой ночью начала идти кровь из носа и рта. Я пыталась заставить мамашу обратиться в больницу. Та заявила: «Никаких больниц. Я хочу, чтобы девочка осталась жива».

– Давай-ка сначала её. Подготовь хинин для Браннигана, бесплатно. А чем захворала принцесса Уилсон?

– Хочет, чтобы муж вернулся.

– Я с этим помочь не смогу. Он уже шесть лет как мёртв.

– Она думает, что вы сможете его вернуть.

Делани вздохнул. Он заметил, что она прикусила себе щёку.

– Ты в порядке?

– Ну да. Нет. О, чёрт, Док, всё как обычно. Пришли счета, целая уйма, а когда Роза с мальчиком вернутся, будет и того хуже.

– Погоди.

Он пошёл в офис и закрыл за собой дверь. Покрутил диск на небольшом сейфе, выудил конверт и вытащил хрустящую стодолларовую купюру. Согнул её пополам, а потом вышел и протянул Монике.

– Разменяй это где-нибудь. Только не в банке. Заплати по счетам. И пригласи женщину с младенцем.

Моника уставилась на стодолларовую купюру.

– Вы что, банк ограбили?

– Типа того.

Женщину звали Бриджет Смит. Ей было девятнадцать, не замужем, а дочери – семь недель от роду. Дочь была к тому же мертва. Он посмотрел на ребёнка на смотровом столике, глаза перебрались на коричневое фото Джона МакГроу с Большим Джимом. Женщина всхлипывала. Прикоснись к ней ради Христа. У неё умер ребёнок.

Он деликатно взял её за предплечье, но не сказал ни слова. Сказала она.

– Она же умерла, не так ли?

– Да, – сказал Делани. – Пневмония.

Она подняла мёртвого младенца, крепко обняла и зарыдала. Никаких слов, лишь сокрушительный скорбный вой.

Делани обнял её рукой, прижал к себе, дверь открылась, и вошла Моника. Он ей кивнул, Моника подошла и отодвинула его в сторону. Положила ей руку на плечо, пытаясь вытеснить в другую комнату.

И тут Бриджет Смит прорвало:

– Не гоните мне сраную чушь! Она умерла! И у меня дома нету сраной жратвы и сраной воды, трубы помёрзли, и тепла нету, и папаша её сраный идиот, свалил по своим сраным делам!

Потом она рыдала без слов, Моника её крепко держала, а Делани гладил костлявую руку. Своей правой рукой.

– Я позвоню в церковь Пресвятого Сердца, – прошептала Моника. – Придёт батюшка, поможет.

– Батюшка? Да никогда! Я у них была, они меня выперли. Согрешила, поделом!

Глаза её стали широкими и безумными. Она смотрела на них, яростно сжимая младенца, а затем рванулась к двери. Делани встал перед ней.

– Пустите меня!

– Я тебя так не отпущу, – сказал Делани, стараясь говорить мягко, но приказным тоном. – Нам надо организовать похороны как следует. Подожди. Просто подожди. Мы…

– Я знаю, где будут сраные похороны! В сраной речке, в Норт-Ривер!

Затем она снова оттаяла, мешая всхлипы с завываниями, присев и опираясь спиною на дверь, прижимая бездыханного ребёнка к груди. Делани прошептал Монике: «Хватай пальто. Не отходи от неё, куда бы она ни направилась». Он беззвучно произнёс имя Мориарти – владельца похоронной конторы на Девятой авеню. Она потёрла указательным пальцем о большой, имея в виду деньги, и подняла брови.

– Возьми из тех, что я дал, – сказал он. – У меня есть ещё.

Они вместе подняли Бриджет Смит на ноги и вывели её в вестибюль. Она вела себя тихо, еле волочила ноги, будто в её теле уже не осталось топлива ярости. Младенец смотрелся как продолжение её собственного тела, словно маленькая мадонна ожидала рисовальщика, чтобы тот сделал набросок сепией.

Делани закрыл дверь, тяжело дыша. Сраная речка Норт-Ривер… В тот летний вечер Молли пошла по направлению к Норт-Ривер. На улице ещё оставались люди, она знала этих людей. Джеки Норрис через несколько часов выяснил это при помощи своего полицейского жетона. Она была одна, одета в синее платье, одной старушке она сказала, что собирается на разрушенный причал посмотреть на закат. Неудивительно. Делани ходил туда с ней много раз, пробираясь по искорёженным, но ещё твёрдым балкам, которые, как мостики, были брошены на толстые несущие доски. Сидел с ней в тишине и глядел на краснеющее над Нью-Джерси небо. Она подтягивала к груди колени и обнимала их руками, глядя в пространство. Время от времени она припоминала что-нибудь из довоенной жизни – персонажа или песню. Могла вспомнить пьесу, которую они смотрели в театре. Могла вспомнить венское кафе. Но в тот летний вечер она ушла одна, завернувшись в саван своего одиночества, поскольку Делани ожидало пятеро пациентов. Она так и не вернулась. О, моя Молли.

Он медленно поднялся и подошёл к сейфу, чтобы взять ещё одну стодолларовую купюру из конверта – на покрытие расходов после того, как Моника оплатит похороны младенца. И квартплату женщины. И кое-какие продукты. Думая: Норт-Ривер скована льдом. И слава Богу.

Бранниген взял свой хинин и ушёл, обогнув пустой стол Моники. Затем вошла Салли Уилсон. Когда ей было двадцать, она была звездой шоу Тони Пастора, роскошной принцессой Риалто. Делани не довелось видеть её на сцене, но однажды она появилась в его старом офисе на Джейн-стрит с альбомом вырезок о себе. Видимо, чтобы доказать, что она вообще существовала. Там везде была она – в больших турнюрах и облегающем, а из текстов следовало, что у неё было прекрасное контральто. У неё были настолько светлые волосы, что на фотографиях они выглядели белыми. Теперь они стали белыми на самом деле, но ей добавилось сорок лет и пятьдесят фунтов веса. За это время у неё побывало два сына и три мужа. Сыновья разъехались, один в отчаянии трудился на республиканцев в Вашингтоне, вотчине Рузвельта, а другой находился в Калифорнии «в кинобизнесе». По её словам. Оплакивала она лишь своего последнего мужа.

– Я не могу спать, – резко сказала она. – Мне постоянно снится Элфи, я поворачиваюсь в постели, а его нет.

– Вы ещё пьёте кофе? – мягко спросил Делани.

– Конечно.

– Прекратите, – сказал он.

– Вы думаете, это всего лишь кофе?

– Да.

– Но вы даже меня не осмотрели!

– Хорошо, есть у вас какие-нибудь симптомы?

Она всегда желала, чтобы он её осмотрел. Она постоянно жаловалась на свои груди, бывшие мягкими и тяжёлыми. Она редко говорила слово «рак», но, видимо, оно преследовало её в снах.

– У меня случаются эти… трепетания, особенно по ночам, доктор Делани. – Она сжала свою левую грудь. – Как вы называете эти трепетания?

– Пальпитации.

– Точно.

Делани вздохнул.

– Ладно, давайте послушаем.

Она встала и расстегнула блузку, отвернулась, расстегнула свой белый бюстгальтер. Делани давным-давно приучил себя быть объективным, обследуя человеческие существа, однако Салли этим свойством не обладала. Её груди были большими, обвислыми, в синих прожилках вен, левую она подняла и предъявила Делани. Грудь будто покраснела от стыда.

– Они были прекрасны, – сказала она печально.

– Дышите, пожалуйста.

Он послушал. Затем снял с ушей стетоскоп.

– Сердцебиение сильное и ритмичное, мисс Уилсон.

Она сложила руки под грудью, образуя что-то вроде полочки.

– Меня беспокоит, нет ли там уплотнений.

– В больнице святого Винсента есть прекрасный специалист. Я могу вас к нему записать, если хотите.

– Я не верю незнакомым людям. Мне нужно, чтобы проверили вы.

Он сделал это, и она почти минуту дышала сквозь стиснутые зубы, закрыв глаза. Тело её напряглось.

– На вид всё в порядке, – сказал Делани. – Уплотнений нет, мисс Уилсон. Но я могу вас записать, если…

Она расслабилась, снова сложив руки под грудью.

– Можете одеваться, мисс Уилсон.

Он повернулся к ней спиной, услышал её возню и шуршание шёлка. Она тяжело дышала.

– Как подумаю об Элфи, всякий раз начинаются эти, пальпитации.

Он хмыкнул:

– Может быть, вам лучше думать о вашем втором муже.

– Об этом мерзавце?

– Хорошо, я объясню вам, что делать. Прекратите пить кофе на неделю, а затем приходите ко мне. И мы посмотрим, как у вас дела.

Когда он снова повернулся, на ней был бюстгальтер, но блузки не было.

– Вам бы они понравились, – сказала она потухшим голосом. – Всем нравились.

Он услышал звук калитки и то, как открылась и захлопнулась входная дверь, а затем голос Розы и смех Карлито. Топот. Прыжки. Башмаки по дереву. Приглушённый итальянский говор. Повизгивающий смех малыша.

– Простите, – сказал он и вышел поприветствовать своих, улыбаясь.