Делани проснулся один, было пять утра, и он понял, что больше не заснёт. Он присел на краю кровати, всё думая о костях Молли. Они были по-своему прекрасны. Акварель, нарисованная красками земли. Нечто, будто бы принадлежащее кисти Томаса Икинса. Он думал о том, чтó им пришлось перенести, в каких химикалиях побывать, чтобы на них остались столь утончённые следы. Они были оттёрты, выбелены и протравлены. А теперь им предстоит вернуться в лоно земли.

Он встал и отправился в ванную, чтобы принять душ. Кости оставались с ним. Он прожил много месяцев с видениями Молли, увлекаемой течением, с волосами, развевающимися позади, и думал о том, какая из частей её тела отпала первой, а какая – последней. Он решил, что последними должны были остаться кожа головы и волосы, но до конца уверен в этом не был. Возможно, падая, она ударилась головой о сваи, и пострадала именно эта часть, и течение начало поднимать и отрывать её. От головы, которую он обнимал в экстазе. Волосы, с которыми играли его пальцы. Ах, Молли.

Он оделся в темноте и вышел на крыльцо, перебирая ключи на своей связке. Он какое-то время стоял на тот самом месте, где в его жизни появился Карлито, и смотрел в сторону Норт-Ривер. Потом вернулся в дом.

В понедельник утром он сел на велосипед и поехал с Карлито за хлебом и газетами. Заголовок «Дейли Ньюс» разочарованно гласил:

У БАНД ПЕРЕМИРИЕ?

В «Ньюс» работали лучшие полицейские репортёры в городе, и они утверждали, что вожаки кланов Корсо и Боттичелли имели в субботу вечером «стрелку». И не в Маленькой Италии. В Бронксе. Делани улыбнулся. Если бы решение об этом принимал Эдди, он настоял бы на Нью-Джерси. Бронкс – ни в коем случае. Репортёры «Ньюс» полагали, что проверить информацию насчёт перемирия можно будет во время назначенных на понедельник похорон Фрэнки Боттса, которые, как ожидалось, будут крупнейшим событием такого рода в истории мафии. Копы мобилизовали более восьмисот человек, чтобы обеспечить порядок. Мэр Ла Гуардиа призвал всех порядочных граждан остаться дома или отправиться на работу. Однако в «Ньюс» обратили внимание на простую вещь: по состоянию на раннее утро понедельника, когда газета отправлялась в печать, за последние сутки не поступило ни одного сообщения об убийстве.

Ни в одной из газет не было ни слова о Молли. Джеки Норрис позаботился об этом. Делани сидел за столом и писал телеграмму Грейс: ПЕЧАЛЬНЫЕ ВЕСТИ ТЧК НАЙДЕНЫ ОСТАНКИ МАМЫ ТЧК СМОЖЕШЬ ПРИЕХАТЬ НА ПОХОРОНЫ ВПР ЛУЧШЕ ПОСКОРЕЕ ПАПА. К листку с текстом он прикрепил записку для Моники, где просил её отослать телеграмму по адресу на Плаза Реал, а также на отделения Американ Экспресс в Барселоне и Мадриде.

Затем вбежал Карлито со своим плюшевым медведем. Улыбающийся и счастливый. Роза принесла Делани яичницу и взяла Карлито на руки. Синяки под её глазами стали ещё темнее. Видно было, что ей позарез необходимо выспаться, и он точно знал, чтó мешает ей спать.

Прибыла Моника, и он передал ей текст телеграммы. Она взглянула на бланк, затем повернулась к нему.

– Ох, Джим, – сказала она. – Мне так жаль.

– По крайней мере, мы теперь знаем, – сказал он.

Она посмотрела в сторону кухни.

– Что теперь будет? – сказала она.

– Я не знаю.

Потом он приступил к работе, кивнув на дверь, за которой ожидали пациенты. Как никогда, он понимал, что нуждается в их боли – для того, чтобы перестать думать о своей.

После полудня Моника побеспокоила Делани по организационным вопросам.

– Как вы планируете делать это? – спросила она. Он сказал ей, что процессии не будет, не будет и погребальной мессы, а останки Молли должны быть захоронены в месте, где лежат Большой Джим и его супруга, на кладбище Грин-Вуд в Бруклине.

«Мне надо позвонить на кладбище, – сказал он. – Или, может быть, ты позвонишь». Моника посмотрела на него с сомнением.

«Уверены? – спросила она. – Точно без мессы?» Он напомнил ей, что Молли не оставила ни завещания, ни каких-либо указаний, даже насчёт музыки, и никогда не упоминала о каких-либо родственниках в Ирландии.

– Я знаю, что она ненавидела церковь, – сказал он. Затем пожал плечами. – Ладно, может, ограничимся церемонией в похоронном бюро. Или у могилы. Семья и друзья. Я должен спросить у Грейс. Если она приедет.

– Возможно, приедет она нескоро. А может, никогда.

– Это так.

– Всё равно надо проводить как следует.

Он намеренно оставил вопрос открытым. «Ладно, время пока у нас есть…»

Моника закивала головой. И Делани задумался, почему она так реагирует на всё это. Она не испытывала особой любви к Молли, а Молли не особенно нравилась Моника. Они терпели друг дружку, общались строго по работе. Возможно, всё дело было в Розе. Возможно, Моника хотела отвечать за всё сама, не оставив ничего пришелице с начальственными замашками. Нет, дело было, вероятно, в чём-то ином. Моника полагала, что он проявляет недостаточно скорби, положенной по церемонии. Что он не прикрывается чем-то общепринятым. Это было очень похоже на то, как столь часто происходит в теперешней жизни: она хотела, чтобы он изображал скорбь, и она готова была в ответ проявить симпатию – даже если не чувствовала её.

– Потом поговорим, – сказал он и удалился в свой кабинет. Он позвонил в похоронное бюро Кейси и попросил его забрать из больницы на хранение останки Молли и подержать их у себя, пока не будет назначена дата погребения. «С датой мы пока не определились, мистер Кейси». Кейси ответил, что он понял. Он не стал объяснять, что дата зависит от приезда Грейс. Если Грейс не захочет возвращаться, то всё произойдёт скоро. Молли будет похоронена без присутствия дочери. Дату придётся отложить, если Грейс найдёт, чем доплыть до Нью-Йорка. Он начал представлять себе небольшую церемонию в Грин-Вуде. Когда всё закончится, они поднимутся по круче к вершине холма, чтобы посмотреть вниз на Нэрроуз.

В этот вечер он поел совсем немного и начал засыпать за столом. Роза осторожно дотронулась до него.

– Иди уже спать, – сказала она. – Тебе нужно поспать. Тебе нужно очистить голову.

– Иду, – сказал он. – Нам надо об этом всём поговорить.

– Не этой ночью, – сказала она, повернувшись к клюющему носом Карлито. – Ты выглядишь ещё хуже, чем он.

– Но я…

– Я сегодня не приду, – сказала она с лёгкой прохладой в голосе. – Я не могу. Это неправильно.

– Я распрощался с Молли давным-давно, Роза.

– Да, – сказала она, – но всё остальное по-прежнему живо.

Этой ночью Делани так толком и не поспал. И вовсе не из-за Молли. А из-за Грейс. Будущее зависело от неё. Как отреагирует она на Розу? Задерёт от презрения нос? Или встретит холодным взглядом, как женщины в соборе святого Патрика в то самое утро? Несмотря на все её бойкие речи о социализме и классовом равенстве, Грейс может оказаться и надменной. В конце концов, она дочь Молли. Он размышлял о том, чтó предпримет Грейс. Возможно, она собирается снова поселиться на улице Горация, девяносто пять, потребовав себе свою комнату, точно так же, как потребует своего сына. Или решит перебраться в другое место, в Виллидж, или в западную часть, или даже в Мехико, забрав с собой сына. Я не смогу её остановить, но если она соберётся увезти его в Испанию, то буду пытаться.

Он метался в темноте, но не мог найти позу, в которой бы меньше болела раненая рука. Мозг закипал от вопросов, ответов на которые не было. Как Роза отреагирует на Грейс? Она сделала то, что Роза даже представить себе не могла: она оставила собственного ребёнка на милость других. Он представил себе, как Роза смотрит на Грейс, сложив руки на груди, полная сицилийской ярости. И конечно же, ничего из этого может вообще не произойти. Роза может просто собрать вещи и уйти.

Он снова ворочался, закрывал лицо подушкой, чувствуя на ней запах Розы, ложился слева и клал подушку справа. В эту жаркую ночь он наконец заснул, и ему опять приснился снег.

С утра Делани не хотел читать газеты, однако Роза показала ему фотографию на первой полосе «Дейли Ньюс». Блестящий гроб с телом Фрэнки Боттса вносили в собор Помпейской Богоматери шестеро дюжих носильщиков. За ним шли скорбящие, одетые, как полагается, в чёрное, большинство мужчины, кроме, разумеется, матери Фрэнки. Она шла прямо за гробом. В третьем ряду за ней шёл Бутси.

– Ты это видел? – сказала Роза.

– Вот, сейчас вижу.

– Это что-то вроде, эээ… un simbolo[54]?

– Символ чего? – сказал Делани.

– Что это всё закончилось, по крайней мере пока. Бутси, все же знают, что он из банды Корсо, и он тут, в трауре, вроде как уважение оказывает. Прямо за мамашей. Даже копы поняли. А эти парни рядом с ним? Они же тоже люди Корсо.

– И что ты думаешь?

Она положила газету на стул. «Я думаю, поживём – увидим».

Делани засмеялся и пересказал ей слова Дэнни Шапиро о том, что как только сицилийцы и неаполитанцы сталкиваются нос к носу, у всех тут же начинаются проблемы. Роза улыбнулась, но глаза её остались тревожными. Она окинула внимательным взглядом кухню, будто стараясь запомнить мельчайшие детали. Он тронул её за руку.

– Поживём сегодняшним, – сказал он, устыдясь собственной банальности. – Сегодняшним днём.

Потом, когда пришло время отправляться на вызовы, он выкатил свой велосипед на солнцепёк и увидел Иззи-Атеиста, сидящего на крыльце. Он был в джинсовой рубахе с пятнами пота, в рабочих штанах и кедах. Он встал, подошёл к Делани и положил ему руку на плечо.

– Мне так жаль, Док, – сказал он. – Я слышал про Молли.

– Спасибо, Из. По крайней мере, таинственная история окончена. Или почти.

– Я могу чем-нибудь помочь?

– Просто будь здоров, Иззи.

Иззи прикурил свой кэмел от деревянной спички, чиркнув ею о задницу.

– Будет что-то вроде похорон? – сказал Иззи.

– Небольшая церемония. Приватная. Без мессы.

– Это хорошо. А Грейс? Она приедет?

– Я как раз жду вестей.

Иззи выпустил облачко дыма.

– Да-с, – сказал он. – Мы с тобой, Док, вышли из длинной череды мертвецов.

– Точно, Из. Именно так.

А затем он отправился спасать окрестных болящих.

В этот день от Грейс ничего не пришло, и ночью Роза вернулась в его постель. В жаркой темноте они любили друг друга с каким-то отчаянием. Будто бы оба знали, что их время подходит к концу. В конце концов, в постели они могли дать волю определённостям плоти. Потом они лежали рядом, держась за руки. В комнате смешались всевозможные запахи, включая запах секса.

– Знаешь, отчего мне так плохо? – сказала она тихо. – Я не успела кое-что сделать. – В её голосе слышался фатализм, но без жалости к себе. – Для Карло. Для тебя.

– Ты о чём? – спросил он. – Куда ты клонишь, Роза?

– Если твоя дочь вернётся, – сказала она холодно, – значит, мне придётся уйти.

– Вовсе нет.

– Прекрати, Дотторе. Как это говорится? Обратись лицом к фактам.

Он крепко держал её, вдыхая её ароматы.

– Мы можем разобраться с этим, – сказал он. – Я уверен, Роза.

Она отвернулась, но он чувствовал рукой её дыхание. Они долго лежали молча.

– Ты что-то собиралась сделать, – сказал Делани. – Что именно?

– Теперь уже неважно, – сказала она, но тон её выдал: слишком поздно.

– Что же, Роза?

– Например, съездить на Кони-Айленд, – она сделала паузу. – Втроём. – Ещё пауза. – Как люди, которых я вижу в «Дейли Ньюс» по понедельникам. Чтобы одеяло, и еда, и Карлито с ведёрком и лопаткой. – Она вздохнула. – Карусель. Весёлое место Стиплчейз. Я там бывала, понимаешь, бывала на Кони-Айленде. Но на песке – ни разу. И ни разу с тобой и мальчиком.

– И ни разу в купальнике, – сказал он. – Что ещё?

– Я хочу пойти в книжный на Четвёртой авеню и купить мальчику книжку про поезда.

– Это и у меня в планах тоже.

– Этот мальчик помешан на поездах, пароходах и пожарных машинах.

– Конечно, да.

Они снова надолго притихли.

– И я хочу сходить с тобой потанцевать, – прошептала она. – Одеться, оставить мальчика на Анджелу, и просто пойти поплясать.

– Ну, я не Фред Астер.

– Ну и что? Я тоже не Долорес дель Рио.

Она втянула в себя воздух, задержала дыхание и выдохнула.

– Я просто хочу это сделать, – прошептала она. – Чтобы запомнить. И всё.

Делани почувствовал, что у него подступают слёзы, и справился с ними.

– Давай попробуем всё это сделать, – сказал он.

В среду от Грейс также не было ничего, и он продирался сквозь этот день, будто это был самый обыкновенный день в жарком июне. Некоторые пациенты начали снова говорить о «Джайнтс». Они играли отменно. Терри отбивал, и Отт, а Хаббелл оставался лучшим питчером во всей Национальной лиге. Делани снова начал читать спортивные страницы, а новости лишь просматривал.

– Назревает что-то страшное, – сказал Циммерман во время их торопливого ланча в заведении неподалёку от больницы святого Винсента. – Посмотрите, что в Болгарии: фашистская диктатура. В Литве: переворот не удался, но попытаются ещё. В Австрии: Дольфус – диктатор, фашист, и они только что отдали всё государственное образование в руки католической церкви. А евреи, протестанты и атеисты идут на хер. Посмотрите, что в Латвии: ещё одна фашистская диктатура. А в Эстонии?

– Посмотри на «Филлиз». Они выигрывают встречу за встречей.

– Да ладно, доктор Делани, эта херня уже не шутки. – Лицо его было напряжённым и мрачным. – Гитлер завтра впервые встречается с Муссолини! В Ист-Сайде все читают «Форвертс» и приходят к пониманию, что нацисты готовят высадку на Стэйтен-Айленде.

– Прости, Джейк, – сказал Делани. Он сжал костлявое запястье Циммермана. – Я хотел тебя расшевелить, а сделал только хуже.

Циммерман вдруг с тревогой посмотрел на него.

– Доктор, ну пожалуйста, – сказал он, повысив голос. – Я никогда на вас не срывался. Тут просто – эти уроды-нацисты убивают евреев лишь за то, что они евреи! Не за то, что они убийцы, насильники или извращенцы, или что иное. Потому только, что они евреи!

Двое мужчин за столиком напротив уставились на Циммермана и Делани. Один из них кипел злобой. Другой презрительно ухмылялся. Делани отсчитал несколько монеток от сдачи и помахал официанту.

– Пойдём, – сказал он.

– Простите, – сказал Циммерман.

– Это я должен извиняться, Джейк.

Они вышли через дверь. Когда она закрывалась за ними, они услышали слова «жидяры ёбаные…». Циммерман остановился и потянулся к ручке двери, чтобы вернуться. Делани перехватил запястье левой рукой.

– Не сейчас, – сказал он. – Ещё не время.

Телеграмма пришла в четверг утром, её доставил посыльный из Вестерн Юнион. Он вручил её Монике, и та выдала ему десятицентовик на чай. Когда Моника вошла в кабинет, Делани утешал мучившуюся от боли женщину по имени Маргарет Делвин, у той были постоянные мигрени.

– Прошу прощения, – сказала она. – Это то, чего вы ждали, доктор.

Он извинился перед пациенткой и вскрыл телеграмму.

ПРИБЫВАЮ 23 ИЮНЯ ПАРОХОД АНДАЛУЗИЯ ИСПАНСКИЕ ЛИНИИ ТЧК ПОДОЖДИТЕ МЕНЯ ТЧК ЛЮБОВЬЮ ГРЕЙС.

Делани подумал: объявлю Розе сегодня ночью.

Так он и сделал. Сначала они занимались любовью, и она накрыла лицо подушкой, держа её обеими руками и крича как раненая. Потом они лежали в тишине, не считая её дыхания. Потом он начал говорить.

– Сегодня пришла телеграмма, – сказал он. – Она прибывает двадцать третьего.

Роза молчала, будто прикидывая по календарю. Сегодня было четырнадцатое.

Потом сказала: «Осталось девять дней».

– Точно.

Она снова затихла, потом заговорила тихим сдержанным голосом.

– Я знала, что она приедет, – сказала она. – Это же её мама. И ты. И ей надо взять то, что ей принадлежит. Её комнату. Её сына.

На последнем слове голос её чуть надломился в аккорде отчаяния.

– Вот что я усвоила, что в этом мире главное. Ничто не вечно. Говорят, вечное бывает. На деле – нет. Твои друзья, они умирают. Войны идут и идут, пока никого не останется. Люди говорят, что будут любить друг друга до конца дней своих. И не любят.

В её голосе не было горечи. Лишь констатация. Или что-то вроде суровой премудрости. Он притянул её к себе. Он хотел сказать ей, что всё повернётся к лучшему. Но не смог. Он просто не знал и потому не хотел ранить её дешёвой ложью. Слишком много лжи говорится в постели. Ему не хотелось к этому вранью добавлять и своё.

Он немного вздремнул, а потом она положила на него руку, и они снова занялись любовью, ненадолго вытеснив ужас.

Мальчик о предстоящем не знал. Приезд его матери при нём не упоминался. По вечерам Делани читал ему сказку о стране Оз. Днями он играл с Осито, разъезжал на своей пожарной машине и ходил стучать ракеткой по мячу под ветвями оливкового дерева. Роза открыла в нём новую страсть – к арбузам.

– Не плюй семечки на пол, малыш, – сказала она ему. – Складывай их в эту тарелочку. А потом мы посадим их в саду.

Он посмотрел на неё с сомнением, потом на Делани, будто бы не понимая, зачем нужны семена или почему их нужно уносить в сад. Но он обожал охлаждённые арбузы, откусывая от ломтей помногу, а сок размазывался по его щекам и стекал на подбородок. Он выбирал все-все блестящие чёрные косточки и тщательно складывал их на тарелку, а затем откусывал снова.

– Хорошо, Роза, – сказал он. – Это хорошо!

– Да уж, – говорила она. – И полезно тоже.

– Абуз, – сказал он. – Это я люблю!

Весь понедельник Делани был занят теми, кто дозагорался в выходные до ожогов и волдырей. Один мужчина пришёл без рубашки, любое прикосновение ткани было для него мучительным. Другой весь вымазался «нокземой[55]», но всё равно болело. Всё было настолько предсказуемым, что Делани смехом провожал очередную жертву богу Солнца и улыбкой встречал следующую. Между ними попадались и нормальные больные: мужчина с раздробленной челюстью, женщина с туберкулёзным кашлем, ребёнок с температурой. Все эти боли и недуги, из которых состояла повседневность его жизни.

Той ночью в темноте он сказал Розе, что в пятничный вечер они отправляются потанцевать. О том, что Грейс прибывает в субботу, можно было не напоминать.

– Ты меня разыгрываешь, да? – сказала она.

– Нет. Моника нашла, кому посидеть с Карлито.

– Надеюсь, кто-нибудь не из чокнутых?

– Её сестра.

– У Моники есть сестра?

– Она работает в «Метрополитен Лайф»[56].

– По мне так странным кажется, что у Моники даже мама есть.

– Эй, она не так уж и плоха.

– Это для тебя. Для меня – другая история.

Они помолчали.

– В пятницу вечером, – сказала она. Она не стала говорить, что этот вечер может оказаться для них последним, не стал говорить и он. – Танцевать.

Она поцеловала его в лоб.

Иветта, сестра Моники, пришла около семи. Она была более пухлой и более приветливой версией Моники, правда на несколько лет старше. Она была одета в деловой костюм, весь в морщинах от жары. Моника её уже ждала, и они вкратце рассказали Делани о своём детстве и о троих сыновьях Иветты, и об их матери и отце. Роза приводила себя в готовность наверху. Карлито выглядел озабоченным.

– Он, конечно, мальчик симпатичный, – сказала Иветта. – Насчёт этого ты права, сестрёнка.

– А загар-то какой, – сказала Моника. – И это ещё только июнь. А что в августе будет.

– В августе он будет выглядеть как кинозвезда.

Моника попрощалась и ушла. Она настояла-таки на своём: она не нянька. Затем отворилась дверь холла, и вошла Роза. На ней было белое летнее платье и белые туфли без каблука, и эта белизна подчёркивала золотистый цвет её кожи. С её запястья свисала маленькая белая сумочка. К платью была приколота пухлая роза с клумбы перед домом. Украшений на ней не было. Она выбрала бледно-розовую помаду, а в румянах она не нуждалась. Делани подумал: Боже, как она красива.

– Ох, Роза, – выпалил мальчик, будто подумав то же самое, но не обратив в слова. Он рванулся к ней. Она улыбнулась и обняла его.

– Не измажь мне платье арбузом, малыш, – сказала она. Он улыбнулся и дотронулся до своего лица.

– Дедушка заставил меня умыться, – сказал он, выставив вверх ладони.

– Видишь? Дедушка обо всём позаботился.

Роза и Иветта пожали друг другу руки и переговорили в углу о жёлтом ящике в верхней ванной, о зубной щётке мальчика и о его книжках. В холодильнике был кусок торта и молоко. Роза улыбнулась и повернулась к Карлито.

– Ладно, Карлито, мы идём на вечеринку. Поэтому будь хорошим мальчиком и делай всё, что скажет Иветта, а мы с тобой позже увидимся.

Мальчик выглядел встревоженным, будто бы он хотел отправиться с ними. Но Роза поцеловала его в щёку и первой вышла из дома, словно опасаясь, что попадётся на глаза соседям идущей под руку с Делани. Иветта взяла за руку Карлито и сказала: «Пойдём посмотрим, что у нас в кухне». Делани вышел спустя три минуты после Розы. Они встретятся на Девятой авеню и поедут на подземке в вечерний город. Он представил себе утреннее прибытие «Андалузии» и отогнал от себя этот образ. Что будет, то будет. А сегодня мы танцуем.

На Таймс-сквер был яркий свет, шум, полно народу. Хоть и не Новый год, а толпа двигалась и клубилась точно так же. Роза взяла его под руку, держа сумочку поближе к груди, глядя вокруг на мишуру и блёстки или посматривая на тротуар под ногами, чтобы не споткнуться. Они остановились послушать уличный оркестрик, под который чёрный паренёк танцевал чечётку в обмен на монетки, и медленно двинулись дальше, в Аптаун. Делани помнил это место ещё под именем Лонгэйкер-сквер, он был здесь и в тысяча девятьсот четвертом, когда «Таймс» открыла здесь свою штаб-квартиру, выбив у парней из Таммани разрешение на смену названия. Поначалу это было место для важных шишек, мужчин в смокингах и женщин в бальных платьях, направлявшихся в полуночные заведения вроде «Ректорс», «Шэнлис» и «Чёрчиллс», «Хилис» и «Бастанобис». Они появлялись здесь с хористками и любовницами и даже иногда с жёнами, чтобы отведать стейка или отбивной, запить шампанским и потанцевать под струнный оркестр. Делани часто бывал среди них, вдыхая запах надушенных плеч на танцевальных площадках. Он даже верил в великий и простой закон Таймс-сквера: грех может быть элегантным. Давным-давно. Когда он был молод.

Но ни важных шишек, ни кабаков здесь уже не было – их выжил Сухой закон и теперешняя проклятая Депрессия. Лицемерие и тяжёлые времена сыграли роль великого социального уравнителя. Он посмотрел вверх на здания отелей и подумал: интересно, играет ли снова в каком-нибудь из них Ларри Дорси после его кошмарного новогоднего вечера. Он надеялся, что играет. И пообещал себе, что позвонит ему. На каждой улице он видел группки блатных парней из «Адской кухни» – тощих, вороватых и злых, пробирающихся через толпу после долгого марша к востоку из многоквартирок у Норт-Ривер. Несколько блатных чистили обувь. А большинство из них выискивали беспечных простофиль с бумажниками, выпирающими из задних карманов. Были и женщины, предлагавшие быструю радость в отелях на боковых улочках, а о триппере – ни слова. А где, интересно, то здание, которое он посетил в те времена с Большим Джимом, где они целый час просидели с Джорджем М. Коэном? И как звали танцовщицу из «Забот Эрла Кэрролла», ту, что с бархатистой кожей и длинными ногами? Он целыми неделями ежедневно с ней танцевал. А теперь уже семь лет, как он не танцевал вообще ни с кем.

Они с Розой медленно перемещались по многолюдным улицам, сталкиваясь с другими прохожими, смеясь над увиденным. Толстая старуха, набросив шаль, пела «Маму Марчи»[57] и предлагала яблоки по два цента за штуку. Тенор исходил страстью к мадам Баттерфляй в облаке пара от жарящихся сосисок. Ещё один затейник научил своего кокер-спаниеля не только танцевать, но и кое-каким штукам повеселее: пёс делал прямо противоположное тому, что ему приказывали, и этим смешил людей. Роза и Делани не смеялись лишь над ветеранами, которые им попадались почти на каждом углу. Один держал нацарапанную на картонке табличку: ПОТЕРЯЛ НОГУ ВО ФРАНЦИИ НУЖНА ПОМОЩЬ. Делани сунул ему четвертак и пошёл дальше вместе с Розой. Они остановились посмотреть на высоких упитанных копов, те сидели на крупных жеребцах-морганах, расслабленные и смеющиеся, но при этом готовые к любым неприятностям. «Карлито бы они понравились!» – сказала Роза. Делани сжал её руку в знак согласия. Огни огромных вывесок над ними моргали бешеными синкопами, выдавая порции существительных без единого глагола. РУПЕРТ РИГЛИ БАР МАЛЫШКА РУТ. Были и обрывки названий фильмов. ЗЛОДЕЙ ДОКТОР. ХВОСТОКОЛ. ЧАС КОЛДОВСТВА. За ними виднелась бегущая строка на Таймс-Тауэр, она сообщила что-то про Албанию и убежала дальше. Следующее сообщение гласило: ДЖАЙНТС ПРОИГРАЛИ КАБС 5:4. Они прошли мимо сосисочных и бильярдных и мимо заведения под названием «Покерино». Фойе каждого из кинотеатров охраняли мрачные молодые люди в униформе, игравшие одновременно роли вышибал и зазывал. На газетных развалах ожидали первых утренних тиражей «Ньюс» и «Миррор». В каждом ресторане над стойкой висели фотографии Франклина Д. Рузвельта в рамках. Делани и Роза отовсюду слышали музыку. Пробираясь через огромную толпу, Делани почувствовал что-то вроде облегчения. Здесь всем безразличны его проблемы. Что, дочь завтра приезжает? Отлично, пусть поспит на диванчике. Только не грузи меня этим, чувак.

Так они дошли до Пятьдесят первой улицы.

– Нам сюда, – сказал Делани и посмотрел вверх на вывеску.

Она посмотрела туда же и легонько треснула его рукой по шее.

– Чёрт тебя возьми, – прошептала она хрипло. – Мог бы меня предупредить.

Они остановились, пока она вытирала щёки маленьким носовым платочком в рюшках. И вошли в заведение под названием «Страна роз».

Свободных столиков и даже стульев не было, и бар был плотно набит, поэтому они сразу направились на переполненный танцпол. Должно быть, он вмещал сейчас человек восемьсот – и старики, и дети, много покрасневших от загара, большинство в поту, попадались и плотно прижатые друг к другу толпой. Огни были притушены. Оркестр играл «Ты заставила меня влюбиться». Он положил правую руку на её талию, а левой рукой взял её правую, и они начали движение. Фокстрот. Он чувствовал её напряжение, её страх показаться неуклюжей и старался не наступить ей на ногу невзначай. В его руках она казалась меньше, чем она была в постели. Поначалу Роза держалась от него на соответствующем приличиям расстоянии, а затем, когда расслабилась, она прижалась к нему. Казалось, что все вокруг знают слова этой песни.

Роза тоже шептала слова, а затем и Делани. Молодой усатый трубач сыграл соло, не меняя ритма, а когда музыка стихла, раздались громкие аплодисменты. Танцующие давали понять, что они не хотят ничего сложного, ничего, чтобы вспотеть. Им хотелось лирики. Делани и Розе тоже. Здесь они могли быть в реальном мире и в то же время в близости. Здесь они могли на несколько часов поверить в то, что останутся навеки вместе.

И они танцевали и танцевали, Роза становилась всё более умелой, более расслабленной, следуя за его телом и малейшим давлением его рук, а потом попробовала и собственные небольшие движения.

– Ты знаешь, как это делать, – сказала она. – Наверное, ты делал это с очень многими женщинами.

– Но с тобой – никогда, – сказал он. – И давным-давно уже не делал.

Посреди этой интимной толпы, под музыку и звук скользящей обуви он понял, что незнакомые люди видят в них всего лишь пожилого мужчину с хорошенькой молодой женщиной. Это было действительно так. Или босса со своей секретаршей. Или даже мужа и жену, как тот старикан в музее. А почему бы нет? У него были седые волосы, а у неё – чёрные и блестящие. Она переживёт меня, если ей хоть как-то повезёт в жизни. Она не переживёт мальчика. Если от него не отвернётся его удача. Затем отделение закончилось, многие из посетителей принялись аплодировать, оркестр встал, и на его место вышла группа из четверых музыкантов. Они начали играть диксиленд[58]. Роза взяла Делани под здоровую руку и увела с паркета.

– Подожди меня тут, – сказала она. – Мне нужно в дамскую комнату.

Он стоял у колонны и смотрел ей вслед. Некоторые мужчины и несколько женщин также проводили её глазами. Когда она ушла, он увидел, как дюжина пожилых пар танцует чарльстон, перекрещивая попеременно руки на коленях, смеющиеся, счастливые и неукротимые. Они были как минимум его ровесниками. На эти чудные мгновения они могли забыть о тяжёлых временах. Они могли забыть о крахе. Когда-то они были молоды. Когда-то они танцевали. Теперь они делали это снова.

Из переполненного бара он слышал заливистые трели женского хохота, рычание мужчин и снова хохот. Возможно, это хохотал виски. А может быть, людям просто было хорошо, и они превращали потери в триумфы, а печали – в жизнь. Сегодняшний вечер – это завтра вчерашнего. Утро вечера мудренее. Или ночь.

Диксиленд ушёл, снова уступив место оркестру Ларри Эллиса. Самый старший из музыкантов приволок с собой контрабас. Было ему лет тридцать. Как только Роза вернулась, они начали играть «Ненастье».

– Здесь женщин больше, чем у С.Клейна[59], – сказала она. – Носики пудрят, прыскаются. Болтают о мужчинах. Больше ни о чём! Мужчины, мужчины и мужчины.

Делани засмеялся. «Ну, не о бейсболе же им болтать здесь».

– Пойдём, Фред. Потанцуем.

– Как скажете, мисс дель Рио.

Они танцевали, как и сотни других, и без труда переключились на «Дьявол и глубокое синее море». Длинные расширенные версии, а не обрезанные трёхминутки для грампластинок, каждый из четырёх музыкантов солирует – труба, кларнет, тромбон, тенор-саксофон. Делани подумал: я слишком долго жил в стране неподвижности. Не буду там больше жить. Хочу стать гражданином Страны Роз.

– По сравнению с тобой тот Фред Астер – показушник, – промурлыкала она.

– По сравнению с тобой Долорес дель Рио – уродка.

– Ты врёшь.

Затем на сцену вышел певец, худющий, в пиджаке на размер больше, черноволосый, скуластый. В его руках был микрофон. Он без всякого вступления начал петь – тонким сильным голосом:

Некоторые из танцующих подхватили песню:

Следующий куплет знали все, даже Делани, и песню подхватила вся Страна роз, за исключением Розы. Она слов не знала:

Последние строчки они проревели – живя по-крутому и смеясь над всем этим проклятым миром.

– Кто этот б/д? – спросила Роза.

– Я не думаю, что он из нелегалов. Говор чисто нью-йоркский.

– Его маме должно быть стыдно. Мальчика следовало откормить!

Юноша-певец начал петь «Дитя меланхолии», удивительным образом подав эту песню романтично, но при этом не сентиментально. Голос был городским, чистым, новым. Не Кросби. Не Расс Колумбо. И уж точно не Джолсон. Делани был уверен, что его отец был из пожарных или три дня в неделю работал на фабрике. Потом подумал: и самый мощный дуб падёт. Он уткнулся лицом в волосы Розы, вдыхая аромат мыла и масла. Одна баллада перешла в другую, они протанцевали больше пятнадцати минут. Потом певец сказал в микрофон: «Дамы и господа, национальный гимн».

Без всякой паузы он начал петь, и оркестр поддержал его в этой своеобразной панихиде по Таймс-скверу.

Некоторые из мужчин старшего возраста, возраста Делани, перестали танцевать. Они тоже знали эту песню. Они знали каждое её слово, потому что, по большому счёту, это была песня о них.

Певец пел вполголоса, превращая песню во что-то вроде блюза, и всё больше и больше людей переставали танцевать и начинали петь.

Делани и Роза тоже перестали танцевать, песня продолжалась. Глядя вокруг, они видели, что лица мужчин и некоторых женщин полны гнева. Многие выкрикивали слова, собрав пальцы в кулак. Некоторые из них наверняка и бывали в окопах, и стреляли. Некоторые наверняка были ранены. Делани подумал: когда закончилась война, этому певцу было от силы года четыре. Как и Грейс. Но он тоже сделал эту песню своей.

Барабанщик ударил по ободу барабана, и кто-то из духовой секции крикнул: «Хэй!» Певец запел тише, почти речитативом донося последние строки гимна.

И все взревели последнюю строчку, и Делани с ними.

Потом молодой певец ушёл, и Роза прильнула к Делани, и крепко его обняла, положив руку на шею. В интимной тесноте Страны роз оркестр заиграл «Звёздную пыль». Он взял её за руку.