Пристань представляла собой длинный уродливый сарай из гофрированного железа и неструганых досок, поржавевший от времени и Депрессии. Он прошёл сооружение насквозь, шаги отбрасывали эхо в полумраке, и он вспомнил пристани довоенной Европы с их переполненными барами и ресторанами, с их радостным ощущением неминуемого прибытия, и гвалт и суматоху нью-йоркских пристаней, где громко и по-богатому праздновали отплытие. Как попала сюда Роза? Где она сошла на берег в этом великом странном жутком городе, имея лишь силу воли, чтобы сдюжить? Вдоль пристани прошло несколько парочек, останавливаясь, чтобы посмотреть на реку через открытые двери, они были едины в своём одиночестве. Причал в ожидании прибытия «Андалузии» был ещё пуст, но Делани были видны чайки, несущие вахту на соседней пристани. В воде плавали апельсиновые корки. Низенькие волны шлёпали о брёвна. В ржавой тишине невидимый свистун выводил мелодию песни «Это была ты». В памяти Делани всплыли слова.

Делани вернулся в стивидорскую контору, где Ноко пообещал ему стул. Один из подрядчиков встал, улыбнувшись. Ещё двое сидели в ожидании работы, на видавшем виды столе стоял телефон.

– Попейте кофейку, Док, – сказал Ноко. – Я только что звонил: «Андалузия» пока на карантине, только что прошла Нэрроуз. Должна быть совсем уже скоро.

– Спасибо, мистер МакГинти, – сказал Делани и налил себе кофе. Он был с алюминиевым привкусом. Мужчины заговорили о «Джайнтс» и проклятых «Янкиз». МакГинти закурил тонкую итальянскую сигару. Делани протиснулся к двери, стараясь увернуться от дыма. Невидимый свистун теперь принялся за «Жизнь – малину». Не был ли он тоже в Стране роз? Верил ли он также в то, что даже самый мощный дуб падёт? Ох, Роза… Он не мог вспомнить, чтó он писал Грейс насчёт Розы. Он не помнил даже, сообщил ли он Грейс её имя. Он сказал ей, что нашёл женщину, которая будет помогать ему с Карлито. Это он помнил. Но в своих письмах она не проявляла особого интереса к подробностям. Он вспомнил, как сказал Молли, когда Грейс была ещё маленькой: я её испорчу? И пускай испорчу. И он сделал это и поплатился за это. Прежде чем отплыть из Испании, Грейс прислала ему одно последнее письмо, краткое и туманное, пришедшее за три дня до прибытия «Андалузии». Главная новость касалась её лично: она разошлась с Рафаэлем, её мужем и отцом мальчика. Будучи в Москве, он влюбился в женщину из Болгарии! Невероятно, да? Когда он сказал мне это, я разразилась смехом! Болгарка! И я подумала, что он влюбился в Ленина!!! Поэтому она прибудет в надежде излечиться от собственного одиночества. Почти наверняка для этого ей понадобится Карлито. Который вылечил от одиночества Розу. А заодно и меня.

Ноко позвонил и выдал сводку: «Андалузию» взяли на буксир, и на борт поднялся лоцман, чтобы правильно завести пароход в фарватер. Потом позвонил букмекер, и МакГинти поставил на Подающего Надежды в шестом забеге в Бельмонте[60]. Затем снова Ноко. Пароход входит в пролив Нэрроуз. Сколько раз он прошёл мимо костей Молли, уходя и возвращаясь? Сколько ещё пароходов сделали это? Позвонил ещё один букмекер. Свист прекратился.

Делани наполняли образы Розы, он представлял, чем она может заниматься в данный момент. Каждая из картинок обжигала его ощущением неминуемой потери. Роза готовит последний обед для мальчика. Роза пакует вещи. Роза в одиночестве тащит свой багаж по улице Горация. Сгибается под весом чемоданов. Останавливается, чтобы собраться с силами. Ловит такси, в котором она навсегда уедет с улицы Горация до того, как Делани появится дома со своей дочерью.

Он отступил назад, глядя на грубые брёвна пристани, молчаливо обращаясь к самому себе. И к Розе. Я не могу винить тебя, Роза, если ты уйдёшь навсегда. Тебе ничего из этого не нужно. Ни моей дочери, ни призрака Молли, ни мальчика. Зачем тебе это? Вот почему я не говорил тебе о чём-либо постоянном. Не произнёс тех огромных маленьких слов, которыми заканчивается любой киношный роман. Кино снимают про то, как пожениться, а не про то, как жить дальше. Вот почему я даже шёпотом не говорил тебе некоторых слов, Роза. Возможно, мне просто не хватило духу. Возможно, я просто побоялся, что снова поверю в постоянство, а потом однажды утром проснусь, и выяснится, что и ты тоже ушла. И конечно, может оказаться, что ты боишься того же самого с моей стороны. Но я слишком уже стар для таких страхов. Я просто не хочу причинить тебе боль, женщина. Ни сейчас, ни когда-либо вообще. Или видеть, как тебя обижают из-за меня. Аптаунские выскочки или даунтаунские бабуси в платочках. Мир научил меня тому, что ничего постоянного, чёрт его дери, не бывает.

Этим утром он принимал пациентов до одиннадцати тридцати, и его правая рука болела от напряжения. Танцы допоздна были весёлыми. Пробуждение – нет. Ему было жаль, что он не может отдохнуть хоть в каком-то подобии спокойствия. Когда ушёл последний пациент, Роза пришла к нему в кабинет, чтобы застать одного.

– На всю мою жизнь, – сказала она осипшим голосом, – я запомню, как все эти люди пели песню про парня, которому нужен был всего лишь четвертак. – Она сделала паузу. – На всю мою жизнь я запомню, как танцевала с тобой, Джим. На всю жизнь. – Она нежно дотронулась до его лица. Она никогда до этого не называла его Джимом. – Неважно, что ждёт впереди.

Он знал, что она тщательно обдумала эти слова, возможно, даже тайком отрепетировала. Он почувствовал, что дрожит. Но она не стала дожидаться ответа. Она поспешила уйти, не опустившись до жалости к себе. У неё есть гордость, подумал он, но без тщеславия, и гордость эта не позволит ей сказать что-либо, что может прозвучать как мольба. Она не хотела от Делани и четвертака.

Их с мальчиком опять не было дома, когда он ушёл на пристань. Делани надел белую спортивную рубашку и решил пройтись пешком. От Норт-Ривер исходила влажность, и он почувствовал, будто продраться через плотный воздух возможно лишь с помощью ножниц. Солнце забиралось всё выше по небу. От жары станет лишь хуже. А теперь, после нескольких часов на пристани, он пил кофе со стивидорами, а те спорили, сравнивая достоинства Билла Терри и Джона МакГроу как управляющих командой. Зазвонил телефон. На этот раз позвонили Делани.

– Отшвартуется через двадцать минут, – сказал Ноко. – Увидимся там.

Они стояли вместе футах в тридцати от трапа, когда по нему начали спускаться первые пассажиры. Ноко уже отправил троих грузчиков внутрь за багажом. Переговорил он и с таможенниками. Пара стариков нетвёрдо ступали по трапу, а спустившись, мужчина сплясал подобие жиги. Наверняка беженцы. От того, что назревает в Испании. Или Германии. Теперь и он, и она в безопасности. Они ушли, держась за руки. В Америку. За ними шли трое юношей, богатые детки, возвращаются из европейской поездки, оплаченной не ими, смеются, несут чушь. Человек в шофёрской ливрее подошёл, чтобы поприветствовать их поклоном. Две пожилые женщины в одежде довоенных времён шли вниз по трапу, вцепившись в ограждение. Может быть, они больше никогда не увидят Прадо и дворцы Венеции, не пройдут вдвоём по Рингштрассе. Похоже, никого не удивила ржавая некрашеная пристань. Лайнер «Андалузия» был не из роскошных.

А потом он увидел Грейс. Она вышла на трап в широких тёмных брюках, узорчатой блузке и чёрном берете. Она всматривалась в темноту этого гигантского сарая. Делани помахал ей, и она подалась вперёд, затем улыбнулась и пошла быстрее, а на землю спустилась уже бегом. Она направилась прямо к Делани, допрыгала до него, и они крепко обнялись.

– Ох, папа, ох, папа, ох, – сказала она. Потом понизила голос. – Ох, папа, прости меня. За всё.

– Добро пожаловать домой, Грейс.

Потом она увидела Ноко.

– О, мистер Кармоди! Как ваши дела! Спасибо, что пришли!

– В софтбол хоть там поиграла? – сказал он и улыбнулся.

– Даже не притронулась к мячу, – сказала она. – Как насчёт завтра?

Они все вместе прошли к противоположной стене сарая, а следом появились грузчики с большим чемоданом и двумя поменьше, и они вышли на солнечный свет – на малолюдный проспект, проложенный вдоль пристаней. До Депрессии, подумал Делани, здесь были такие толпы, что перейти улицу можно было разве что с ружьём. Грейс сняла свой берет и засунула его под ремень. Её светлые волосы стали темнее и грубее после стольких лет мытья в жёсткой воде. Улыбка её была всё ещё прелестной, глаза сохранили лучезарно-карий цвет. Но Делани подумал: ей двадцать, а выглядит на тридцать. Морщины избороздили её лоб. Её рот стал более суровым.

– Не могу дождаться, когда увижу Карлито, – сказала она.

– Он не знает, что ты приезжаешь, – сказал Делани. – Я не хотел, чтобы он нервничал. – Он посмотрел на неё в упор. – Но сначала нам нужно будет поговорить, Грейс.

– О, у нас на это будет полно времени, папа.

– Сейчас, Грейс.

Грузчики запихивали её чемоданы в багажник «паккарда» Ноко. Он заметил несколько картин, перевязанных бечёвкой. Он обошёл машину, но Ноко в ней не было. Водитель стоял у двери и курил.

– Послушай, а ты мог бы доехать до моего дома и там подождать? – сказал Делани. – Ты же знаешь, где это. Мы с дочерью дойдём пешком.

– Конечно, Док, – сказал он. Он сел в машину с вещами. Делани подошёл к грузчикам и попытался дать им на чай.

– Всё в порядке, Док, – сказал тот, что крупнее. – Обо всём уже позаботились.

Делани повернулся к Грейс. Она смотрела на реку.

– Берег и с парохода-то выглядит неважно, – сказала она. – А вблизи и того хуже, да?

– Это всё Депрессия натворила, – сказал он. – И не только с берегом.

– Даже Барселона выглядит лучше, – сказала она.

Она взглянула на него, когда они уже шли мимо пристаней по направлению к Даунтауну.

– Ты сердишься, да, папочка?

– Да.

Она засунула руки в карманы. «Я тебя не виню».

– Ты поступила эгоистично и легкомысленно, – сказал он, пытаясь убрать из своего голоса гнев. – У мальчика весь мир перевернулся. Он плакал, звал тебя: мамá, мамá, и так целыми днями. Чёрт побери!.

Она выглядела так, будто получила пощёчину. Мимо прошёл грузчик с крюком на ремне, весь погружённый в свои мысли. Она тронула Делани за руку, и он почувствовал запах моря, исходящий от её одежды.

– Нам надо поговорить о сегодняшнем, – сказал Делани. – Что ты теперь собираешься делать.

– Ладно. Для начала нам надо позаботиться о том, ради чего я приехала, – сказала она, слегка ощетинившись. – Нам надо похоронить мою мать. Мою маму. Твою жену. Сейчас.

– Я обо всём уже договорился, – сказал он. – Мессы не будет, но мы поедем с ней на кладбище. Грин-Вуд, в Бруклине. Там мы и сможем попрощаться…

Она расспросила поподробнее, он всё рассказал тихим, клинически беспристрастным голосом, остановив поток своего гнева. У входа на пристань они увидели небольшую толпу мужчин и подходящее к причалу чёрное транспортное судно, похожее на корабль из книжки про Бабара. Лоточник с зонтиком кормил мужчин хот-догами. Он подумал о Карлосе. И о Розе.

– Хотела бы я знать, что с ней случилось, – сказала Грейс. – Сдалась ли она? Или поскользнулась и упала?

– Записки не было, – сказал он. – Мы никогда этого не узнаем.

И сказал себе: вернись к делу. Вернись в настоящее.

– Я могу её увидеть? – сказала Грейс.

– Не думаю, что это хорошая идея, Грейс. Вспомни, какой она была в жизни. Всё хорошее и дурное.

– А ты помнишь её?

– Конечно.

К делу.

– Что ещё ты собираешься делать, Грейс? Что будешь делать сегодня?

Она оторопела от этого вопроса и остановилась. Глаза её напомнили ему глаза Карлито, когда он получает взбучку.

– Я собираюсь домой, – сказала она.

– Чтобы остаться?

– Я не знаю.

– Ты не знаешь, – сказал он ровно.

– Ты сказал: сегодня. Сказал: сейчас, – глаза её вспыхнули, рот стал ещё жёстче. – А сможем мы поговорить об этом позже?

– Нет.

Они были уже на Кристофер-стрит, там, где пешеходная дорожка под автострадой и светофор. Он взял её за руку, как часто делал, когда она была ребёнком, и они поспешили через улицу. Они подождали, пока со скрипом повернёт тяжёлый грузовик, что вёз куда-то в город тяжёлые ящики. Когда они дошли до противоположной стороны улицы, он отпустил её руку. Она осталась стоять на месте и посмотрела ему в глаза.

– Папа, послушай меня, папа, – сказала она с ноткой теплоты. – Пожалуйста, послушай. Я сделала это, потому что так было надо. Это же не навсегда. Я думала, что это на месяц, не больше. Мне надо было найти моего мужа. Мне надо было узнать, жив он или мёртв. Если бы я не узнала, я не смогла бы продолжать жить. – Она перевела дыхание. – Я думаю, что не смогла бы быть Карлито хорошей матерью, если не разобралась бы окончательно с Рафаэлем.

Делани подумал: из какого фильма она позаимствовала этот сценарий? Из какого романа? Ох, как она ещё молода.

– И я поехала. Я…

На другой стороне улицы стояли несколько бомжей, передавая бутылку вина от одного рта к другому. Мальчишки, взяв с собой корзинку и одеяло, направлялись к западу, к метро. Делани никого из них не видел. Он смотрел в лицо своей дочери.

– Чёрт побери, Грейс. Ты могла бы позвонить мне и сообщить, что ты приезжаешь и по какой причине. Ты могла привести мальчика в дом и познакомить нас, и объяснить, кто я ему. Ты могла поспать в своей постели. Ты могла остаться на несколько дней, сесть на другой пароход…

Она прочла его мысли.

– Папочка, это был последний пароход в Испанию, потом перерыв до весны!

– Ну тогда могла бы объяснить это как следует, чёрт возьми. Ты могла приехать на неделю раньше. Не в ночь накануне! А вместо этого…

Она повернулась к нему спиной и зарыдала.

– Прекрати! – сказал он, ненавидя свой обвинительский раж и будучи не в силах его обуздать. – Теперь тебе предстоит разгребать то, что ты натворила! – Он понизил голос. – И теперь во всё это втянуты и другие люди. Не только ты.

Она повернулась к нему. Глаза её были мокрыми, она всхлипывала, но плакать перестала.

– Это тебе предстоит разгребать то, что ты сделал, когда я была маленькой.

– А я уже разгрёб. Я сделал то же, что и все вокруг: молодые парни шли воевать. И да, меня никто не обязывал уезжать. И да, я сожалел о том, что сделал. Однако я пытался, пытался и ещё раз пытался восполнить это тебе. Я тебя испортил. Я прощал тебе всё – притом что не мог простить самого себя. Но Карлосу сейчас тоже три. Как ты могла сделать с ним то же самое, что я сделал с тобой?

Она съёжилась. Он взял её за локоть и повёл на восток, направляясь к улице Горация.

– Прости меня, – сказал он. – Я не хотел усугублять это.

Она не отвечала.

– И оказалось, – он нащупывал слова поточнее. – Оказалось, что Карлос – это настоящий подарок. Его неиспорченность – подарок. То, как он смотрит на мир, как даёт ему имена и как по-новому открывает мне его – это подарок, Грейс. – Скажи это, подумал он. – И из-за него я получил ещё один подарок. Женщину.

Они шли по улице Вашингтона, она замедлила шаг. Где-то вдали, от надземки, послышался визгливый скрежет колёс о рельсы.

– Женщину, которая тебе с ним помогала? – сказала она. – Ты в одном из писем упоминал…

– Роза, – сказал он. – Её зовут Роза Верга.

Грейс ничего не сказала, приняв всё как есть.

– Она сицилийка, за тридцать. Очень хорошо говорит по-английски. – Он сделал паузу. – Когда они с Карлосом здесь появились, я был совсем деревянным. А теперь – нет.

Она взяла его за здоровую руку выше локтя и оперлась на него.

– О, папа, я так за тебя счастлива, – сказала она замогильным голосом, и Делани подумал: упаси меня, Господи, от банальности молодых.

Они зашагали быстрее, и в голове у него всё смешалось. А вдруг Роза уйдёт? Она не сможет. Но если всё-таки уйдёт? Я разыщу её и верну. А где же я буду искать? Нет. Она не сможет уйти. Она не сможет. Но если сможет, что тогда будет с Грейс и Карлито? А что будет с ними, если Роза останется? Она не сможет уйти. А если вдруг сможет?

Оставалось так много невысказанного. Он хотел поговорить с Грейс. Она вымолвила лишь пару фраз о Молли и ни слова о Рафаэле Сантосе. Останется ли он в Испании со своей болгаркой? Или тоже приедет в Нью-Йорк? Выберет ли он свою жену и сына вместо этой новой женщины? И куда они отправятся в этом случае? В утопию? И где же находится это замечательное место?

Они повернули на улицу Горация, и он увидел, как Грейс смотрит на всё, что ей знакомо. Многоквартирные дома на углу. Дом Коттреллов и заколоченный фасад дома с привидениями. Это была часть мира, которую она знала лучше всех прочих. Она посмотрела на крыльцо дома № 95 по улице Горация.

– В последний раз, когда я была здесь, – сказала она устало, – всё было в снегу, и я тоже.

Он промолчал. Перед крыльцом был припаркован «паккард», окна его были открыты, изнутри вился сигаретный дымок. Он подошёл и сунулся внутрь.

– Отлично, ребята, – сказал Делани. – Я пойду наверх и отворю двери. Просто занесите вещи в холл. – Он достал свои ключи. – Очень тяжёлые?

– Не очень, Док, – сказал грузчик, что крупнее, выбираясь из машины и направляясь к багажнику. – Без проблем.

Делани подошёл к крыльцу.

– Подожди здесь, – сказал он Грейс. Она снова надела на голову берет и стояла перед входом в дом, спиной к изгороди. Она разглядывала ирисы, посаженные Розой. Лицо её было вялым, усталым и неуверенным.

Делани поспешил на крыльцо, распахнул все двери и помахал грузчикам. В холле первого этажа никого не было. Неужели Роза ушла? Мужчины поднялись по ступенькам, тот, что покрупнее, нёс большой чемодан, другой нёс две сумки поменьше, а водитель – обёрнутые картины. Они сложили всё на паркет в холле. На этот раз Делани настоял, чтобы они взяли чаевые, и передал наилучшие пожелания и благодарность мистеру Кармоди. Затем они спустились с крыльца. Делани подождал, послушал и не услышал ничего. Ни голосов. Ни звука. Возможно, она ушла.

Он запер за собой двери и задержался на крыльце. Грейс выглядела готовой на всё, будто бы она надёжно заткнула маленькую испорченную девчонку, всё ещё жившую в ней. Теперь ей предстоит иметь дело с Карлито и таинственной женщиной по имени Роза. А им придётся иметь дело с ней. Делани так захотелось снова одеревенеть, чтобы успокоиться. И он спустился по ступеням.

Когда они входили, к двери подошла Моника.

– Ну-ка, посмотрю на тебя, девушка, – сказала она и обняла Грейс, затем отступила на шаг и посмотрела снова. – Хороша как никогда.

– Привет, Моника. Ты выглядишь точно так же.

– А ты… ты уже взрослая женщина. Будь я проклята.

Делани стоял за спиной Грейс, всем стало как-то неловко.

– Где он? – мягко сказала Грейс.

– Во дворе, – сказала Моника, бесстрастно добавив специально для Делани: – С Розой.

Она была тут. Пока. Она не сбежала. Делани провёл Грейс в кухню через новую дверь. Она ожидала у окна, всматриваясь в ярко-зелёное пятно сада. В какой-то момент Делани подумал, что Грейс развернётся и побежит. Она не побежала. Они вошли на веранду и протиснулись мимо велосипеда. Грейс сделала вдох, затем осторожно открыла затянутую сеткой дверь и вышла в сад. Делани встал за ней.

В дальнем углу виднелась спина мальчика, сбоку от него стояла Роза. Они сажали арбузные семечки. Роза подняла глаза, и Делани увидел в них неуверенность.

– Карлито? – сказала Грейс.

Мальчик стоял не двигаясь, от загара кожа его отливала медью. Лицо его не выражало ничего.

– Это я, chico[61], – сказала Грейс. – Su mamá[62].

Внезапно он испугался, глядя на эту странную женщину. Он проскользнул за спину Розы и схватился за её бедро. Делани подумал: я уже видел этот взгляд, но не у мальчика. Грейс сделала ещё один осторожный шаг. Делани не пошевелился. Мальчик выглянул из-за своего живого щита – Розы. Затем отошёл от неё. Он смотрел искоса. Роза взяла его за руку.

– Подойди, малыш, – сказала Роза. – Это твоя мама.

Она потянула его вперёд, но мальчик упорно стоял на месте, словно уменьшившись в размерах. Роза широко улыбнулась Грейс, и Делани подумал: чёрт возьми, она не робкого десятка.

– Он иногда немного смущается, – сказала Роза. – Иди, мальчик, поцелуй свою маму как следует.

Грейс шагнула ближе, будто сдерживаемая осторожностью.

– Ven, m’hijo[63], – сказала она. – Иди ко мне.

Мальчик вырвался от Розы и убежал в противоположный конец сада. Из глаз его текли слёзы. От страха он присел.

– Нет, – говорил он. – Нет-нет-нет. НЕТ.

Роза переводила взгляд с мальчика на Грейс, на лице которой читалось отчаянье. Делани не пошевелился.

– Снимите шляпку, – сказала Роза. – Может быть, он…

Грейс сорвала с себя берет и бросила его на траву. Она осторожно пошла к мальчику, но он сжался в комочек, будто щенок, ожидающий наказания. Делани поспешил за ней, взял мальчика на руки и крепко его обнял.

– Всё в порядке, малыш. Не волнуйся, малыш. Никуда тебя не заберут. Не волнуйся…

– Я хочу к Розе, – хрипло сказал мальчик. Он сжал пальцы и потряс в её направлении кулачком. Он всхлипывал и отворачивался от чужого человека. – Я не хочу уходить. Я хочу к Розе, дедушка.

– Есть идея, – сказала Роза. – Пойдёмте кушать.

В кухне мальчик сел рядом с Делани. Роза улыбнулась и сказала Грейс: «Добро пожаловать домой».

– Спасибо, Роза, – сказала она. – Я помогу.

– Нет, вы садитесь, Грейс. Всё уже готово, я только кое-что разогрею. – А потом мальчику: – Покажи маме свою пожарную машину, малыш.

Он украдкой взглянул на женщину, которую в общем-то не знал, и медленно побрёл за пожарной машиной. Делани пытался понять выражение лица Розы. Решимость? Упорство? Или с её стороны это что-то вроде прощания, Тайной Вечери? Мальчик вернулся, восседая на пожарной машине, но без особого энтузиазма. Он не играл. Он изображал.

– Я подготовила вам вашу старую комнату, – сказала Роза через плечо. – Там заодно и новая кровать. А Карлос будет в комнате, где вы обычно рисовали. Доктор Делани мне про это рассказывал.

Делани не мог понять, где находятся вещи Розы. Её одежда, её новые сапожки, её словарь и тетрадка, полная английских слов. Потом она позвала Карлито.

– Ладно, малыш, пора кушать. Ты знаешь, что у нас сегодня на обед?

– Брачиоле, – сказал он и впервые с момента прибытия Делани с его матерью улыбнулся.

– Он такое любит, – сказала Роза Грейс. А Грейс осторожно улыбнулась и посмотрела на еду.

Грейс настояла на том, чтобы ей досталось мытьё тарелок и кастрюль, а Делани вытирал их посудным полотенцем. Грейс поблагодарила Розу за вкусную еду, и Роза вежливо пожала плечами: «На здоровье». Мальчик поглядывал на свою мать, вслушивался в её голос. Делани подумал: прошло лишь шесть месяцев, а ощущение, будто шесть лет.

– Обычно в это время мы его укладываем поспать, – сказала Роза. – Идёмте, я покажу вам.

Она прошла вверх по лестнице, мальчик за ней, за ними последовала Грейс, а затем уже Делани. Грейс барабанила пальцами по перилам, трогала знакомые стены и косилась на тёмные картины. Когда она попыталась положить на плечо мальчика руку, он увильнул от неё. Наконец, они очутились на верхнем этаже. Дверь в бывшую комнату Молли была распахнута.

– Вот ваша прежняя комната, Грейс, – сказала Роза. – Матрац новый и очень хороший. И достаточно места для всех ваших вещей. – Затем она подошла к следующей двери. – А это штаб-квартира Карлито. Он любит книжки о Бабаре и сказку о волшебнике страны Оз.

– Это была моя книжка, – сказала Грейс. – Я её очень любила.

– Он тоже, – сказала Роза. – Наверное, это у вас в крови.

Делани стоял в сторонке, когда она показывала Грейс ванную и жёлтый ящик из-под сыра. Но было совершенно ясно, что этот дом стал уже и домом Розы. Она показывала, что здесь к чему. Затем они вошли в открытую дверь комнаты Молли, и теперь уже в сторонке оказался Карлито. Прислонённые к полупустым книжным полкам, здесь стояли наброски художеств Делани и мальчика.

– Эти два парня приходят сюда и рисуют, – объяснила Роза, затем добавила сухим тоном: – У мальчика получается лучше, чем у Дотторе.

Грейс обняла мальчика: «Это великолепно, Карлито. Просто потрясающе!» И повернулась к своему отцу: «А папа-то? Я думала, ты уже никогда не возьмёшь в руки кисть».

– С объективной точки зрения это выглядит ужасной ошибкой, Грейс.

В наступившей тишине Грейс огляделась и сказала: «Мама здесь играла свою музыку».

– Он тоже, – сказала Роза, кивнув мальчику. – Карлито, поиграй что-нибудь твоей маме.

– Нет, – сказал он. – Я не хочу играть на рояле.

Роза подняла брови, но ничего не сказала. Грейс выглядела обиженно. Она повернулась к Делани.

– А где мамины книги? И её картинки? И ноты?

Вопрос был похож на обвинение. «В ящиках, – сказал Делани. – Всё в безопасности и сухости, запечатано, лежит в подвале».

– То есть в этом доме её больше нет, – сказала Грейс. Роза попятилась, присев возле Карлито, чтобы прошептать ему что-то на ухо. Делани услышал слово «мама».

– Да, Грейс, – сказал Делани. – Здесь её больше нет.

На её лице дрогнул мускул. Почти про себя она сказала: «Боже, нет конца печалям».

Пришла пора послеобеденного сна. Роза уложила мальчика в кровать и показывала Грейс шкафы, а Делани спустился в свою спальню. В углу стоял дешёвенький чемодан Розы, на нём лежало чёрное платье на плечиках, а сверху – её шляпа. Она ещё не ушла, но приготовилась к этому. Он закрыл дверь и снял обувь; всё его тело требовало сна. Но спать он боялся. Боялся, что Роза уйдёт. Он снял рубашку, всё ещё влажную от утренней реки и долгой прогулки. Она не сможет уйти. Он снял брюки и носки, надел халат. Это и её дом тоже. Он задёрнул шторы, растянулся на кровати и принялся бороться со сном. С площадки за дверью в спальню до него доносились журчащие голоса Грейс и Розы. Почти наверняка переносят вещи из чемодана Грейс. Обе женщины поднялись по лестнице без обуви, в чулках. Он слышал шум уличного движения. И детский смех. Он не слышал голоса Карлито. По крайней мере, хотя бы ему удалось забыться во сне.

Когда отворилась с щелчком дверь, Делани дремал. Он услышал запах Розы ещё до того, как увидел её силуэт в приглушённом свете. Она села возле него на кровать, и он первым заговорил с ней.

– Ты бы лучше повесила свои вещи, – сказал он. – А то ведь помнутся.

– Я так не думаю, – прошептала она.

– Здесь полно места, – сказал он.

– Для меня и Грейс – недостаточно.

Когда она вставала, кровать чуть просела, а затем он услышал, как она раздевается. Он подумал: я никогда не видел её обнажённой при свете. Я знаю каждый дюйм её тела, но никогда не видел его целиком. Она вышла в ванную и закрыла за собой дверь. Побежала вода. Прорычал унитаз. Затем она проскользнула под одеяло рядом с ним. Он вдыхал её аромат – запах пота, масла и роз. Она прикоснулась к нему.

Следующее утро выдалось чудесным, солнечным. Ярости Делани и след простыл. Он почувствовал странную пустоту и надеялся, что его гнев не лёг на Грейс несмываемой печатью. Кейси из похоронного бюро прислал машину за Делани и Грейс. Пока они садились в машину, Роза осталась стоять на дорожке к дому, продолжая присматривать за мальчиком. Трое ребят шли мимо, лакомясь мороженым в рожках. Делани и Грейс помахали на прощание, и автомобиль отправился вслед за катафалком к Бруклинскому мосту.

– Как ты думаешь, он вообще меня вспомнит? – сказала Грейс с некоторым облегчением.

– Конечно. Помаленьку, потихоньку, а потом – бац! Это может случиться сегодня вечером. А может и завтра. Но он вспомнит.

– Жаль, что я не могу тебе поверить на слово.

– Грейс! Это уже однажды было – с тобой.

Они молчали, когда обе машины влились в более плотное движение по громадному мосту через Ист-Ривер. Солнце уже встало, как и всегда, в Бруклине, и, когда Делани обернулся, башни манхэттенских небоскрёбов стояли в позолоте его лучей. Грейс последовала его примеру и тоже обернулась.

– Знаешь, когда я была там, этот вид был у меня всё время перед глазами, – сказала она. – Ты привёз меня сюда, когда мне было лет десять. Помнишь? Мы доехали до Бруклина на метро и вернулись пешком. А потом ты меня повёл в Чайна-таун.

– Я помню, – сказал он.

– Это был такой подарок, – сказала она. – Я хочу подарить это же самое Карлито.

– У тебя полно времени.

– Надеюсь, – сказала она.

Когда они спустились с моста в Бруклин, движение снова замедлилось. Водитель, конечно же, знал этот маршрут. Когда Делани навещал могилы родителей, он почти всегда делал это в одиночку – садился на поезд Би-Эм-Ти, доезжал до Двадцать пятой улицы и шёл до кладбища пешком. Молли никогда не пошла бы с ним. Однажды, во времена достатка, он поехал на такси и оплатил ожидание. А сегодня Грейс смотрела из окон так, будто находится в другой стране.

– Тебе снится мамочка? – прошептала она.

– Иногда, – сказал он. – А тебе?

– Почти никогда.

Она не стала вдаваться в детали.

– Я хочу помнить её счастливой, – сказала она. – Ушедшей с головой в музыку. Играющей там, в той комнате. Наполняющей дом аккордами и мелодиями.

– Я тоже хочу помнить её такой.

– Тогда она будет жить, да? Она продолжит жить.

– Для нас с тобой – да. Не для Карлито. Не для Розы. Они её не знали. А для нас – да.

Она снова замолкла.

– С Сантосом всё? – сказал он. – В твоём письме об этом мало чего.

– Да. Для меня. Всё кончено. Я была такой кошмарной дурой. – Она горько улыбнулась. – Я думала, что он может умереть смертью героя-революционера. Понимаешь, за идею. Но бросить меня и своего же сына, ради… ради какой-то женщины. – Она вздохнула. – Господи Иисусе. Вот же долбаное клише. Как в дрянном кино. – Она шлёпнула ладонью по кожаному сиденью. – В роли Карла Маркса – Харпо Маркс. О Господи!

Делани посмеялся вместе с ней. Ехавший перед ними катафалк направился к каменным воротам кладбища. Отец и дочь затихли, когда показались надгробия, словно горные кряжи. Как обычно, ландшафт напомнил ему Аргонны.

– Мне понравилась Роза, папочка, – вдруг прошептала Грейс. – Очень понравилась. Я хочу, чтобы ты это знал.

Роза. О, Роза. Катафалк, ехавший перед ними, въехал на территорию кладбища, но их машину прямо за воротами остановил охранник. Он сунулся внутрь и объяснил водителю, что машину следует поставить на стоянку справа от ворот.

– Придётся пешочком, – сказал охранник. – Но тут недалеко.

Делани знал, зачем на кладбище был заведён такой порядок: чтобы разместить гроб, как положено процедурой, необходимо время. Они с Грейс вышли из машины. Морской бриз трепал высокие дубы и платаны. Рассекали воздух птицы. Всё было зелёным, кроме мощёной камнем дорожки и надгробий. Вдалеке поблёскивал пруд. Кроме них, ни одного живого человека. Он представил себе, как провожали в последний путь Фрэнки Боттса. Клятвы мщения. Деланая скорбь. Он представил себе Эдди Корсо, прогуливающегося в одиночку по кладбищу во Франции.

– Здесь очень красиво, – сказала Грейс.

– Да уж, – сказал Делани.

Дорожка пошла в гору, и он увидел в дюжине футов от них похоронного агента и могильщиков, мающихся бездельем. Для их меланхоличной профессии это норма, и график работы был её неотъемлемой частью. Он взял Грейс под руку, и они подошли к могиле, окружённой отвалом свежей чёрной земли. Могила Большого Джима располагалась слева, его супруги Бриджет – справа, и прямо рядом с ней – свежевырытая. Делани знал, что на участке есть место ещё для двоих покойников, одним из которых будет он. Похоронный агент Кейси подошёл с печально-напыщенным видом.

– Оставим вас здесь на какое-то время, – сказал он. – На случай, если будете что-то говорить. Времени у вас – сколько захотите.

– Спасибо, мистер Кейси.

Он отошёл. Делани нагнулся, зачерпнул горсть земли и бросил её на гроб. Грейс проделала то же самое. Порции земли с дробным стуком ударились о крышку простого соснового гроба. Они отступили на шаг.

– Прощай, Молли, – сказал Делани.

– Прощай, мамочка, – сказала Грейс. – Покойся с миром.

Ни один из них не произнёс больше ни слова. Делани отряхнул грязь с ладоней и взял Грейс за руку, и они прошли между могил незнакомых людей к вершине холма. У Грейс захватило дух. Вдали перед ними простиралась вся гавань целиком, и солнце отражалось от зеркальной водной глади. К северу медленно полз грузовой пароход борт о борт с буксиром. Статуя Свободы выглядела совсем маленькой, а небоскрёбы – как игрушки в витрине магазина МакНиффа. Нью-Джерси и Статен-Айленд были лишь расплывчатыми мазками вдалеке.

– Это очень красиво, – сказала она.

– Посмотри вон туда, налево, – сказал Делани, показав рукой. – Это Нэрроуз. Её нашли там.

Она ничего не сказала, видимо, думая о том, что на пути в Испанию проплыла мимо костей своей матери. А может быть, просто потрясённая красотой. Делани снова взял её за руку.

– Пойдём домой, дочь.

Машина повернула на улицу Горация и остановилась у дома номер девяносто пять. Когда они выходили, Делани заметил мистера Коттрелла, сидевшего на своём крыльце. На нём была соломенная шляпа, голубая рубашка с длинными рукавами и тёмные широкие штаны. Лицо его блестело от масла. Он сидел на зелёной подушечке. За все годы, прожитые на улице Горация, Делани никогда не видел этого человека сидящим на крыльце. Коттрелл сдержанно помахал ему.

– Как здоровье, мистер Коттрелл?

– Лучше. – Он сделал паузу. – Ведь я жив.

– Ну, держитесь.

Потом Коттрелл прокашлялся.

– Если вы будете искать женщину с мальчиком, то их дома нет. – Он сделал паузу. – Они вышли пару часов назад.

Делани почувствовал, что весь дрожит от неопределённости.

– Они сказали, куда идут?

– Я не спрашивал.

Делани посмотрел на Грейс, и она попыталась прочесть выражение его лица. Они двинулись к дому. Коттрелл снова прокашлялся.

– Доктор Делани? – сказал он. Затем выдавил из себя слово: – Спасибо.

Делани кивнул, затем подошёл к калитке и отпер её.

Зайдя в дом, Делани стянул с себя галстук и снял пиджак. Он почувствовал на себе пристальный взгляд Грейс. Он поспешил в свою спальню, взглянул на чемодан Розы, снял ботинки и брюки и открыл шкаф. Её платье висело в месте, которое он очистил для неё, а шляпа лежала на полке. Все остальные её вещи остались в чемодане за закрытыми сдвижными дверьми. Он повесил свой костюм на плечики и переоделся в уличную одежду. Всё было сделано. Молли похоронена. Эта часть его жизни ушла вместе с ней под землю в Грин-Вуде. Молли при жизни, Молли во времена одеревенения и одиночества. Всё ушло. Впереди ждало будущее. Впереди была ничейная земля.

Он спустился на кухню, и Грейс налила два стакана ледяной воды. Она переоделась и теперь была в блузке и тёмной юбке. Лицо её выражало смятение, лоб нахмурился.

– Я не смогу здесь жить, папа, – сказала она.

– Почему нет?

– Это нечестно по отношению к тебе, – сказала она, уставясь на стакан с водой. – Или к Карлито. – Она помедлила, потом взглянула на него. – Или к Розе.

Он чуть помолчал. Она взрослела на глазах. И потом: «Ты можешь оставаться здесь столько, сколько захочешь, Грейс».

– Возможно, на пару дней, папа, или на пару недель. Мне нужно найти в этом городе своё собственное место.

– Я понимаю, – сказал он, и это было правдой: ей нужна свобода, жизнь не под наблюдением, свобода рисовать, свобода воображения. И главное – ей нужен её сын. Делани вдруг представил себе дом, из которого ушли они все – Грейс, Карлито и Роза. Ушли все. Роза появилась здесь из-за мальчика, любила его как ребёнка, которого не могла родить, и, если мальчик уйдёт, она наверняка уйдёт также. И Делани снова представил себе, как он утром вместе с Моникой разбирается с потоком пациентов: ветераны войны и жизни в браке, бесконечные жертвы ночи, запутавшиеся и одинокие; затем – торопливый ланч; потом на вызовы к избитым, больным и отчаявшимся прихожанам; затем, в ночи, одиночество и оцепенение, и сон, в котором снится снег.

Нет. Он не может вернуться в это. Нет. Чёрт возьми. Нет.

– Пойдём на улицу, – сказал он дочери.

Мистер Коттрелл уже ушёл, но на улице были и другие люди. Дети возвращались с пляжа, все красные и в песке. Прошла бабка в платочке, и Делани показалось, что она в своём чёрном платье замшела, как речная свая. Послеполуденное солнце направлялось в Нью-Джерси. Со стороны Норт-Ривер усиливался ветер.

– Это Роза посадила вон те ирисы? – спросила Грейс.

Да, – ответил Делани. – Я в садовых делах не разбираюсь. – Грейс взяла его за здоровую руку и стиснула её.

Затем Грейс облокотилась на изгородь, рассматривая жизнь улицы, такой далёкой от Плаза Реал. Делани сидел на крыльце и смотрел на свои руки, сжимая и разжимая пальцы. Через неделю оливки из сада уже можно будет есть. Роза так сказала. Все занавеси надо постирать и прогладить. Это тоже сказала Роза. Впереди было Четвёртое июля. Может быть, он возьмёт Грейс, Розу и малыша на бейсбол. Может быть, они все отправятся на Кони-Айленд. Или в Даунтаун, в Бэттери-парк. Или поедут на пароме к статуе Свободы. Чтобы их обласкали ветры гавани. Может быть, Грейс нарисует портрет Розы.

А потом вдалеке на углу он разглядел Розу, она переходила проспект, держа мальчика за руку. Он поднялся.

– Я их вижу, – сказал он.

Он быстро пошёл, обходя детей, по пути отбив рукой некстати пущенный мячик-спалдинг. Она его ещё не заметила. Он прошёл мимо игравших в кости мужчин. Он увернулся от малыша на велосипеде. Теперь она увидела его, глаза её расширились, и она остановилась. Улыбнулась своей прекрасной улыбкой. Он подошёл к ней, обнял и закружил вокруг себя, будто в танце.

– А где мамá? – спросил мальчик.

Спустя час в саду мальчик объяснял своей маме, что где посажено, как на дереве выросли оливки, а прямо тут, в углу, скоро вырастут арбузы.

– Мы идём гулять, – сказал Делани, стоя рядом с Розой.

– Ладно, – сказал мальчик.

– Увидимся, – сказала Грейс и улыбнулась.

Они вместе вышли и нерешительно остановились перед домом.

– Я не хочу идти к реке, – сказала Роза. – Ты туда ходил гулять, ну, ты понимаешь… со своей женой.

– Мы просто походим, – сказал он. – Не у реки.

– Так будет лучше, – сказала Роза. Лицо её было напряжённым.

Они шли, не касаясь друг друга, пока не вышли из своего района. Затем они увидели небольшой треугольный парк возле Восьмой авеню, он взял её за руку и в молчании повёл к скамейке. Вокруг соседней скамейки ворковали полдюжины голубей. Старушка кормила их засохшими хлебными корками. Седеющий пропойца в длинной армейской шинели растянулся на соседней скамейке. Машин на улице было мало.

– Она, конечно, съедет, – сказал он.

«Возможно…»

– Ей нужно жить самостоятельно.

– Возможно, пока рано.

– И она забирает с собой Карлито.

– Если она уходит, то уж лучше с ним. Он её сын.

В её голосе было согласие, но горечи не было.

– Но… – она сделала паузу. – Но я всё думаю, что могла бы облегчить жизнь всем сразу. Грейс во мне не нуждается, чтобы я ухаживала за ней, за мальчиком… Может быть, уйду я. Тогда она сможет остаться вместе с малышом.

– Роза…

– Нет, выслушай меня, Дотторе. – Она отвернулась, затем повернулась к нему, глаза её блестели. – Я всегда будут любить этого мальчика. До конце моей жизни я буду его любить. Он дал мне то, чего мне так не хватало. Мальчика. Сына. – Пауза. – Но он дал мне и кое-что другое. Я пришла, чтобы ухаживать за ним, и я встретила тебя, Джим. И это стало одним из лучших событий в моей жизни. – Пауза подольше. – Но я не хочу стать женщиной, из-за которой ты потеряешь свою дочь и сына. У него есть мать, которая теперь будет о нём заботиться. Я тебе больше не нужна.

– Нужна, – сказал Делани.

Он увидел, как она закусила нижнюю губу.

– Не играй со мной, Джим, – прошептала она.

– Я не играю с тобой, Роза, – сказал он. – Я люблю тебя.

Она прильнула к нему, будто растаяв. Странно, но ему полегчало, когда он в конце концов произнёс эти слова.

– Чёрт тебя возьми, Дотторе, – сказала она.

Он целовал её волосы, дыша её духами.

– Пойдём, – сказал он.

Она внезапно застыла. «Пойдём? – сказала она. – Идти?» Она покачала головой, и голос её помрачнел: «Куда? К чему?»

Он обнял её. «Куда захочешь, Роза», – сказал он.

Она замолкла, подыскивая слова. Затем сказала: «Я хочу идти туда, куда ты, и быть с тобой».

– Я хочу того же самого, Роза.

– Тогда пойдём домой, – сказала она.

Они встали. Делани подождал уточнений, деталей, но их не последовало. Роза оглянулась. Старушка всё кормила голубей хлебными корками. Пропойца лежал не шевелясь. Роза взяла Делани за руку и крепко её сжала, и они пошли на запад, к реке.