День за днём Роза оставалась прежней. Она не упоминала о шраме. Она была восторженной, занятой, сосредоточенной, душевной, а ежедневная рутина устанавливала свою дисциплину. Она не заговаривала снова ни о Грейс, ни о её возможном возвращении. Без единого слова она убедила Делани в том, что настоящее – это всё, что оно само по себе радость, даже если в будущем ждёт жуть. Возможно, рассуждал он, это иллюзия. Я думаю, что это правда, потому что я хочу, чтобы это было правдой. Однако в моменты, когда они с мальчиком метали на заднем дворе мяч, оба левой рукой, и когда они рисовали в комнате, которая теперь именовалась студией, и когда они сидели за обедом в золотистом аромате оливкового масла и базилика, и когда Роза ночью проскальзывала в его тёмную комнату, Делани позволял себе быть счастливым. Неважно, что может произойти, эти моменты останутся в его жизни навсегда.

В один из дней он проходил мимо музыкального магазина на Брум-стрит, где были выставлены на продажу старые виктролы[52] с ручным заводом и множество пластинок на 78 оборотов. Он попробовал несколько проигрывателей, проверяя их на старом диске фирмы «Брунсвик», где Кросби поёт «Я покорён, дорогая». Все пластинки здесь были по десять центов, и он купил десяток: Кросби, Расс Колумбо, Руди Валле. Диски и громоздкая виктрола были свалены в корзину его велосипеда, и человек из музыкального магазина тщательно примотал всё это бечёвкой. Затем Делани продел свой брючный ремень через ручку саквояжа, застегнул его и покатил домой.

Делани прибыл со своими подержанными сокровищами, вызвав у Розы изумление, а у мальчика – пристальный интерес, и все отправились наверх, в открытые двери студии. Он водрузил виктролу на крышку рояля и пытался завести её здоровой левой рукой. Получалось несколько коряво, и Роза оттеснила его в сторону.

– Позвольте мне это сделать, – сказала она. И завела механизм до упора, а Делани извлёк пластинку с песней «Я покорён, дорогая» в варианте Расса Колумбо, держа её за края, и поставил её на диск проигрывателя. Роза смотрела на иголку, которая была новой, затем подхватила тонарм и поставила на диск. Комнату наполнил голос Расса Колумбо.

– Муу-зика! – воскликнул мальчик, будто став свидетелем волшебства. – Муу-зика!

Он сидел за роялем, нажимая на клавиши, а Роза хлопала от радости в ладоши. Когда песня закончилась, она снова поставила иголку на начало пластинки, и они прослушали песню ещё раз, Делани отбивал такт ногами, а Роза подпевала. Здесь. Сейчас.

Ночью она не говорила о мальчике. Она будто бы уже приняла как данность то, что его могут забрать. Она сливалась с Делани, плоть к плоти, её тело упивалось настоящим, обманывая себя картинками того, что может продлиться ещё на день, или на месяц, или навсегда. Но прежде всего было сейчас, сейчас, сейчас и сейчас. В одну из ночей он взял детское масло, стоявшее на ночном столике, и принялся растирать её податливую спину, и ягодицы, и ноги. Её дыхание было глубоким, хриплым, ритмичным. Потом он перевернул её и начал втирать масло в её ступни, в широкие твёрдые пятки, чтобы смягчить их, в пальцы и между ними, в своды стоп и голени. Дыхание её с каждой секундой становилось всё чаще, погружаясь в это сейчас, и, наконец, она схватила подушку и изошла криком в её набитую мягкость.

Во время завтрака в субботу зазвонил телефон. Делани хотел проигнорировать, чтобы отложить исполнение очередной просьбы об облегчении. Затем вздохнул и отправился в свой кабинет.

– Алло?

И услышал знакомый голос.

– Мне нужен морфин, срочно.

Эдди Корсо.

– Ты где?

– В Нью-Йорке. Надо увидеться.

– Где и когда?

– У тебя завтра выходной?

– Да, но и у няни тоже. У меня же мальчик.

– Бери его с собой.

– Взять его с собой? Эдди, когда мы виделись в последний раз, за тобой гонялись сразу четыре отряда крутых мафиози. И все с пушками.

– Я совсем далеко от Бликер-стрит. У меня тут безопасно, иначе и говорить бы с тобой не стал. – Пауза. – Кстати, у меня и свои парни имеются.

– Вот то, чего мне не хватало – попасть под перекрёстный огонь. Господи Иисусе, Эдди, мальчику всего три.

Вздох.

– Надо увидеться, Док.

Делани ответил ещё более тяжёлым вздохом, дребезжащим сквозь губы.

– Ты где?

Повесив трубку, Делани уставился на телефон. На каракули записей. Потом на сейф. Сокровища Эдди Корсо таяли, подогретые затратами на установку парового отопления. Будущей зимой в доме будет тепло. Но следующим навалилось прошлое.

В воскресное утро он сказал Розе, что повезёт мальчика на Кони-Айленд и вернутся они после полудня.

– Эй, я тоже хочу на Кони-Айленд, – сказала она с широкой улыбкой. Она уже успела подзагореть из-за раннего лета. Загар появился и у Карлито.

– Мы съездим все вместе четвёртого июля[53], – сказал он. – Будет много фейерверков.

– Это же ещё месяц ждать.

Он поставил на то, что она не сможет изменить свой график.

– Ну, поехали с нами, – сказал он.

Она вздохнула.

– Уже слишко поздно. Меня ждут в церкви святого Брендана.

– Тогда на следующей неделе, – сказал Делани с облегчением. – Только обязательно обзаведись купальником.

– Нет! Я не смогу ходить в купальнике, вся эта молодёжь будет пялиться и грязные старикашки.

Она засмеялась громче.

– Ладно, – сказал он. – Тогда я буду в кальсонах!

Она больно стукнула его в здоровое плечо.

– Если ты это сделаешь, я уеду обратно ближайшей электричкой.

Роза оделась и поспешила совершать свои деяния милосердия. Карлито играл со своей пожарной машиной, выкрикивая: «Пожар на Кони-Айленде, пожар на Кони-Айленде».

Делани вошёл в свой кабинет. Посмотрел на телефон и набрал номер Фрэнки Боттса.

– Да?

– Это доктор Делани, мистер Боттичелли.

– Эй, ну как ты там? – сказал он дружелюбным тоном.

– Я тут просмотрел свои записи с утра и решил, что к вашей матушке уже можно не ходить.

– А что так?

– Болей у неё нет. Она ходит. Все волдыри прошли. Остались только пятна на коже, может пройти некоторое время, пока они исчезнут. Но она в порядке, Фрэнки.

Молчание.

– Ты уверен?

– Уверен. Она может продолжать накладывать мазь, раз в день. А так – она здорова. Если будут проблемы, позвоните.

– А ну-ка, вопрос такой. На бейсбол она сможет пойти?

– Конечно. Если с ней будете вы.

Боттс выдохнул: «Это охуительная новость. Спасибо. Спасибо за всё».

– А как насчёт нашего уговора, Фрэнки?

– Какого ещё уговора?

– Я привожу в порядок вашу матушку, и все дела на этом заканчиваются, – сказал Делани. – Чтобы мы ходили, не озираясь по сторонам.

Боттс проворчал: «Я тебе перезвоню».

Он повесил трубку. Делани некоторое время посидел молча, думая: сукин ты сын.

Они сели на экспресс Си-Бич на станции Юнион-сквер. Поезд был набит мужчинами, женщинами и детьми, многие были в соломенных шляпах, кое-кто с покрывалами и корзинками со снедью, и все – в радостном предвкушении. Он крепко держал Карлито за руку, когда хохочущая масса расступалась, чтобы впустить в поезд ещё людей. Воздух был спёртым. Вентиляторы над головами уже давно отключили – из экономии. Многие сильно потели. Делани отметил запах, типичный для многоквартирных домов.

Поезд протискивался под рекой, торопясь в Бруклин, торопясь к морю. Все будто бы действовали под лозунгом: «Ну её, эту Депрессию, даёшь бесплатное море!» В конце вагона дверь была открыта, чтобы впустить внутрь ветер из прохладного тоннеля, и четверо юношей запели «Тут, Тут, Тутси». Песню подхватил едва ли не весь вагон. Когда дошло до строчки «А если нет от меня письма, то знай: меня посадили», слова начали буквально выкрикивать. Сколько из них отсидело? Немало. А у скольких побывали в тюрьмах друзья, родственники, дети? Ещё больше. «Тут, Тут, Тутси, не плачь, Тут, Тут, Тутси, прощай…»

Потом они выбрались из тоннелей наверх, и над ними засияло бруклинское небо, и бруклинский свет отражался от сокрытой от глаз гавани, совсем как у Вермеера. Из поезда никто не выходил, и никто уже не мог войти. Пение продолжалось. «Моя старая ватага». Потом «Мой дружбан». Карлито крепко стоял на полу, держась за поручень, и видимый ему мир состоял из локтей, бёдер и колен, из свисающих днищ корзинок и сомкнутых рук, а когда он смотрел вверх – из щёк и ноздрей.

А потом всё стало ярким, и они подъехали к станции, и весь вагон взревел. Конечная остановка. Всем сходить. Глаза Карлито расширились от возбуждения. Поезд остановился. Двери открылись. И некоторые из пассажиров ринулись к океану, к песку.

Делани и Карлито шли не так быстро. Делани оглядывался, но понять, следят ли за ними, было невозможно. По крайней мере, во всём экспрессе Си-Бич не было ни одного пассажира в жемчужно-серой шляпе. Впереди них была карусель, она вертелась и вертелась, всё прыгало вверх-вниз, и дети из трущоб верхом на аляповато раскрашенных гипсовых лошадках, и громкая музыка, Тин-Пэн-Элли или цирковая. Бурлила толпа, мужчины щурились, мамы окликали детей, и все они направлялись к Сёрф-авеню.

Этот район также был его, и он знал географию Кони так же хорошо, как и свой Вест-Виллидж. Они с Карлито встали на тротуаре, и он показал на кружащиеся слева башни Луна-Парка, словно завоёванные Шехерезадой, а затем на сосисочную «Фелтманс», что через улицу. Однажды он привёз сюда Молли, чтобы послушать в пивной баварскую музыку, а под ногами путалась Грейс, на год младше, чем Карлито сейчас, и, когда он спросил Молли, как ей понравился Кони, она сказала: это место не для моей кожи. А в этот день мальчик снова моргал глазами, будто срабатывали затворы его фотокамер, и вокруг них клубилась толпа. Часы подсказали Делани, что он пришёл на пятнадцать минут раньше.

Они с мальчиком перешли улицу там, где стояли очереди на вход в парк «Стиплчейз – весёлое место», где на вывеске – огромная улыбающаяся физиономия. Мальчик смотрел, как поезд из тележек медленно приближается к вершине горки, притормаживает, а затем катится вниз под радостные вопли пассажиров.

– Что это? – сказал мальчик.

– Американские горки, – сказал Делани. – Страшновато.

– А мы пойдём туда?

– Не сегодня, Карлито, в другой раз.

Он вспомнил, как они были здесь с семилетней Грейс, и как она уговорила его прокатиться на горках, и как он сидел с ней рядом, пока они забирались наверх, и как она испугалась, когда поезд резко и быстро покатился вниз. Она всё кричала и кричала, а он придерживал её здоровой левой рукой. Потом она перестала рыдать и заявила, что не хочет больше видеть этот Кони-Айленд, и целых три года не видела. Сегодня же, как и в тот далёкий день, разносчики продавали горячую воздушную кукурузу, сливочное мороженое, замороженный лимонад и арбузы. Чуть в сторонке здоровенный мужчина поднял громадный молот и ударил, и диск из твёрдой резины высоко взлетел на тросе, достав до колокольчика, и все зааплодировали. Другой мужчина прицелился из ружья в движущуюся жестяную фигурку кролика, выстрелил, промазал, снова выстрелил и снова промазал. В следующем павильончике юноша встал в позу бейсбольного питчера и бросил мяч в мишень с отверстием посредине. Мяч отскочил.

– Ему надо биту, дедушка, – сказал мальчик. – И перчатку.

– Конечно, надо.

Уже настало время встречи с Эдди Корсо. Делани взял Карлито за руку, и они направились обратно, чтобы перейти улицу Сёрф-авеню. Мальчик остановился и посмотрел на бейсбольный аттракцион.

– Я хочу ещё посмотреть! Я хочу бросить мяч, дедушка! Ну пожалуйста!

– Нам надо кое с кем встретиться, малыш. Пойдём.

Мальчик стоял, отказываясь сдвинуться с места. Делани назвал его по имени. Мальчик не шевельнулся. Делани подошёл к нему спереди и попытался взять за руку. Мальчик наполовину отвернулся от него, сложив руки на груди. Его нижняя губа выпятилась, а лоб нахмурился.

Грузная женщина за пятьдесят остановилась и стала смотреть то на Карлито, то на Делани.

– Вы бы его лучше отшлёпали как следует, мистер, – сказала она. – А то упёрся тут, понимаешь.

– Я упёрся, понимаешь, – сказал Карлито.

– Во-во, а я о чём?

Делани подумал: да пошла ты.

И всё же присел на корточки рядом с Карлито.

– Послушай, Карлито. – Мальчик посмотрел на него. – Я знаю, что ты хочешь остаться. Но давай сначала сходим ещё кое-куда. Всё это никуда не денется – и биты, и мяч, и ружья. Просто мне нужно встретиться с другом, а потом мы можем вернуться сюда.

Мальчик с сомнением посмотрел на Делани. Затем вздохнул, видимо сдался. Делани поднялся и взял его за руку, и они перешли широкий проспект.

Затем из бурлящей толпы вынырнул мужчина в соломенной шляпе и тёмных очках, с толстыми усами.

– Эй, Док, рад, что вы смогли выбраться. Пойдёмте.

Это был Бутси.

Его неприметный чёрный «форд» был припаркован в боковой улице, куда они и направились. Мальчик всё ещё сопротивлялся. Он хотел громкой музыки, хотел в тир, хотел бейсбол, хотел арбуз. Влезать в автомобиль он совсем не хотел. Делани усадил его на колени. Бутси влился в двухстороннее движение по Сёрф-авеню и медленно продвигался вперёд, оставив парк «Стиплчейз» на противоположной стороне улицы – там, где пляж. Делани был виден «Сковилль» – салун, где из года в год его отец и другие деятели из Таммани отмечали день рождения Джона МакКейна, бывшего в девятнадцатом веке лидером демократов Кони-Айленда. Начало этому ритуалу было положено по возвращении МакКейна из тюрьмы Синг-Синг в 1898 году. Старый босс Кони-Айленда спустя год умер, но традиция была продолжена и прекратилась лишь в связи с двойным бедствием – эпидемией гриппа и Сухим законом. И вот «Сковилль» снова открыт, и ему стало интересно, сколько же осталось в живых людей, кто ещё помнит МакКейна и его звёздный час.

Затем Бутси повернул направо в боковую улочку и подъехал к старомодному бунгало; это была целая улица совершенно одинаковых бунгало. Перед домами в песке возились дети. Мужчины шли домой, неся воскресные газеты.

– Приехали, – объявил Бутси, открывая свою дверцу. Мальчик выглядел удивлённым. Дом? А где же море?

– Спасибо, друг.

На крыльце открылась дверь, и вышел Эдди Корсо. В белых широких штанах, сандалиях и рубашке спортивного покроя. Кожа его была загорелой и блестела от масла, появилась у него и аккуратно подстриженная седая бородка. Они с Делани обнялись. Надоевших шуток насчёт морфина не последовало. Делани отступил назад, держа Эдди за плечи.

– Отлично выглядишь, сержант. Откуда такой загар?

– С запада. – Он махнул рукой вокруг. – Ну, и отсюда тоже.

– А борода?

– Тоже с запада. Похож я на раввина?

– Преисполненного мудрости и возраста.

– Это и есть мальчик, ага?

– Так точно, это и есть мальчик. – Делани притянул Карлито поближе. – Карлито, это мой друг.

– Пивет, – сказал мальчик, подавая руку. Корсо её пожал. Делани ни разу не произнёс имя Корсо. Такие уж времена – непогрешимые федералы могут запросто выставить трёхлетнего ребёнка перед большим жюри. Дувший с моря бриз чуть раскачивал кресло-качалку перед входом.

Корсо сказал: «Пойдём внутрь, налью прохладительного».

Он повёл их в дом, на наружной двери звякнули колокольчики, за ней обнаружилась вторая дверь, затянутая сеткой. Делани огляделся. За дверьми была просторная комната с диваном, двумя стульями и низеньким столиком. Была здесь и маленькая кухня с ящиком для льда и стойкой. В задней части дома было темно, две закрытые двери вели в спальни. Ощущение его не обмануло: временное жильё. На столике лежал пистолет. Корсо открыл ящик-ледник.

– Поглядим. У меня тут кока-кола, пиво всякое… Ты непьющий, а как насчёт малыша?

– Он пока ещё пива не пьёт, сержант.

Делани заметил, что мальчик разглядывает пистолет, лежащий на столике. Корсо откупорил три бутылки кока-колы.

– Одна маленькая просьба. Карлито положил глаз на вон ту пушку.

– О, чёрт, забыл. – Он повернулся к Бутси. – Засунь куда-нибудь этот ствол. А потом иди позагорай, а я пока с добрым доктором поговорю.

– Конечно, босс.

Бутси положил пистолет на полку над раковиной и вышел. Наружную дверь он оставил открытой, сквозь вторую дверь подул ветерок. Делани было слышно тяжёлое шевеление кресла-качалки: Бутси наблюдал за улицей.

– Как себя чувствуешь? – спросил он Корсо.

– Просто супер. – Корсо распахнул рубашку. На его теле был загар, но шрам оставался синевато-белым. Делани пощупал его пальцами. Это пройдёт, не будет так выделяться. Точно так же, как шрам Розы.

– Он неплохо всё сделал, этот парень в больнице, – сказал Корсо.

– Ну конечно.

– Так зачем ты вернулся? – тихо спросил Делани.

– Ты знаешь зачем.

– Нет, не знаю. Последнее, что я слышал, – это то, что ты завязываешь с рэкетом.

– Это так, – сказал Корсо и отхлебнул из бутылки колу. – Но прежде надо доделать одно дело.

Карлито встал с дивана и отправился смотреть через затянутую сеткой дверь на детей, игравших на улице.

– Забудь об этом, – сказал Делани. – Просто оставь как есть.

– Ты знаешь, что я не могу.

Делани вздохнул и посмотрел на бутылку колы в больной руке.

– Я хочу тебя спросить кое о чём, – сказал Корсо.

– Ты насчёт меня и Фрэнки Боттса?

– Ну да.

– Я лечил его мамашу. У неё запущенный лишай.

Корсо улыбнулся: «Запущенный что?»

Делани объяснил, а затем заметил у второй двери Карлито, смотревшего из-за спины Бутси на улицу.

– И ты с собой приводил эту женщину, как её зовут? Которая сидит с малышом?

– Роза. Чтобы она переводила для старушки. – Пауза. – Я сказал Фрэнки, что вылечу его мамашу, а он тогда отзовёт своих парней. Фрэнки почему-то обвинил меня в том, что я спас тебе жизнь в новогодний праздник. Он хотел, чтобы я ему рассказал, где ты. Я сказал правду. Я не знал. Даже если бы знал, не сказал бы. Но нарисовались ещё парни, тип по имени Джип. Были звонки. Я перепугался. За Розу. За мальчика.

Корсо тяжело посмотрел на Делани, потом вздохнул и откинулся на спинку стула.

– Держись подальше от Фрэнки Боттса, – сказал он. – Это может быть опасно.

– Лечение уже закончено. Его мать в порядке.

– Отлично. И всё-таки держись, твою мать, подальше.

Затем последовало молчание. Делани знал, о чём он говорит. Законы жестокой профессии гласили: если ты ударил меня, я ударю тебя. Это пожизненно.

– Когда всё закончится, чем займёшься, дружище?

– Уеду далеко отсюда. Туда, где они не догадаются меня искать.

– В Бронкс, да? – сказал Делани и улыбнулся.

Корсо засмеялся.

– Не-а, я тут постоянно натыкаюсь на этих проклятых болельщиков «Янкиз». Заносчивые ублюдки. Эдак меня точно засадят за покушение на убийство.

Он встал и потянулся. Карлито подошёл к ним и сел возле Делани. Перед ним на столе стояло блюдце с мелочью: десятицентовики, пятачки, квотеры. Одноцентовых монеток не было. Он начал раскладывать монеты в стопки по номиналам.

– Эта женщина, Роза эта, – сказал Корсо. – Я про неё только хорошее слыхал. Шпана, но хорошая.

– Хорошая.

– Не вздумай её кинуть, Док.

– Не собираюсь.

Делани встал. Мальчик начал бросать монетки назад в блюдце. Две одновременно. Затем несколько поодиночке. Затем три и четыре. Всё это время он громко вздыхал от скуки.

– Пойду лучше на пляж с этим парнем схожу, – сказал Делани.

– И по хот-догу в «Фелтманс».

Они обнялись перед затянутой сеткой дверью. Корсо отступил.

– Знаешь, куда я подумываю поехать? – он сделал паузу. – Опять во Францию.

– Ну ты даёшь.

– Хочу увидеть тот самый Париж. Сидеть за столиком на каком-нибудь бульваре, попивать коньяк и смотреть, как мимо валит толпа. – Ещё пауза. – А потом раздобыть машину и поехать туда, где мы были. Туда, где все парни погибли. Где дождь был и чёртова грязь. Просто поехать и как следует с этим попрощаться.

– А потом, – сказал Корсо, оживившись. – А потом я поеду на юг Франции. Чтоб солнце. Чтоб трахаться раз в неделю. На море смотреть.

– Пришлёшь адрес, – сказал Делани. – Только, пожалуйста, под чужим именем.

Корсо засмеялся.

Делани и мальчик дошли до променада, им открылся вид на море и сотню тысяч людей, лежащих на покрывалах, пьющих пиво, кока-колу и вино, разогревающих еду и поглощающих сэндвичи. Он попробовал представить себе Эдди Корсо на Ривьере и улыбнулся. Они с мальчиком сняли обувь, закатали брюки и отправились вниз по деревянной лестнице, по проходам между забросанными песком одеялами, по горячему песку прямо в полосу прибоя. Мальчик побежал в море, затем, когда обрушилась очередная волна, отступил, потом побежал снова. Он увидел, как мальчишки обрызгивают водой девочек, повернулся и левой рукою окатил Делани водой, а дед ответил тем же. Чёрный лабрадор отряхнул со своей шкуры огромное количество воды, замочив Делани и пронзительно визжащего малыша, а затем снова ринулся в прибой за улетевшим туда мячом. Делани стало жаль, что он не может остаться здесь навсегда.

Утром в четверг он усадил Карлито на свой старенький велосипед, и они покатили за хлебом и газетами. У лавки Райли на стенде он увидел кричащие заголовки таблоидов:

БОССА МАФИИ

ЗАМОЧИЛИ

Ему не нужно было читать газеты, чтобы узнать, кто убит. Но он купил по экземпляру каждой и отвёз домой вместе с хлебом. Роза уже слышала новости по радио. О том, что Фрэнк Боттичелли был в машине с ещё двоими, когда на Западной Восемнадцатой улице их подрезал хлебный фургон и машину изрешетили автоматным огнём. Выстрелов было больше сотни. Все трое были мертвы.

– Почему мне вовсе не грустно? – сказала она, скрестив руки на груди.

– Матери, наверное, грустно, – сказал Делани.

– А может, это ей облегчение.

Он обнял её.