В без малого восемь тридцать утра они сели на городскую электричку, шедшую в Даунтаун до улицы Чемберса. Роза была одета в те же чёрные одежды и растянутые сапожки, что она надевала, отправляясь в собор святого Патрика, однако лицо её не было напудрено. На ней не было шляпы, волосы были стянуты устричного цвета заколками. Шагая рядом с ней к станции, Делани проникся её напряжённым молчанием. Моника пришла пораньше, после того как Делани вызвал её по телефону. Пациентам придётся подождать. Но напряжённость была вызвана вовсе не мальчиком. Всем прочим.

В переполненном поезде она вцепилась в верхний поручень над сиденьями, и костяшки её пальцев побелели. Делани разглядел плёнку пота на её верхней губе. Она кивнула, когда он сказал: «Нам ехать всего две остановки». Пока они ехали по чёрному тоннелю, он неотрывно смотрел на отражение её расстроенного лица в вагонном стекле. Она смотрела в никуда. Или на яркие образы, переполнявшие её голову. Кровь, стекающая с головы Каллагана. Удостоверение Тильмана. И возможно, самое важное: её появление в постели Делани. А сам Делани был полон тем, что произошло между ними в темноте. Они вместе переступили черту. Наутро всё стало прежним, но совершенно изменившимся.

Он поглядывал на отражения в стёклах: нервничающие, боявшиеся опоздать продавщицы, клерки с Уолл-стрита в шерстистых двубортных костюмах, коп в униформе с истощённым лицом, направляющийся в Бруклин. Многие читали газеты. Все выглядели так, будто по ним основательно проехалась Депрессия. Никто и представить себе не мог, чтó переполняло души Розы и Делани.

Они поднялись наверх на улицу Чемберса, в яркий свет утренней реки, отбрасываемый от Бруклина к западу. Они пошли в направлении Бродвея, когда на углу улицы грузовичок-ледовоз внезапно повернул в их сторону, сердито сигналя. Роза с перепугу отскочила, прокричала что-то по-сицилийски и взяла Делани за руку. Он прижал её руку к себе.

– Успокойся, Роза, – сказал он и улыбнулся. – Обычно такие парни сразу давят насмерть.

Она бросила на него мрачный взгляд, но ничего не сказала. Они прошли два квартала от центра к Дуэйн-стрит, и он чувствовал, что она копит силы, чтобы выдержать предстоящее. Лицо её напряглось, брови нахмурились, взгляд сосредоточился на тротуаре, что лежал у них под ногами. Она сильнее стиснула его руку. На Дуэйн-стрит они повернули на восток, и он увидел впереди просторную белизну площади Фоли. Она была названа в честь Тома Фоли, который держал салун и был одним из боссов Таммани-Холла, хорошим другом Большого Джима. Давным-давно Фоли взял на работу мальчишку по имени Эл Смит, так и не закончившего восемь классов, но в конце концов ставшего губернатором штата Нью-Йорк и кандидатом в президенты от демократов на выборах 1928 года. Смит не забыл, что Фоли дал ему путёвку в жизнь, и продавил решение о площади, названной его именем: её построили на месте бывшего пруда для сточных вод и трущоб Файв-Пойнтс. На дальней стороне площади Делани увидел новое здание федерального суда, его стальной остов поднимался в небо на тридцать с лишним этажей; строительство должны были завершить в следующем году. В одном квартале к северу располагался офис ФБР. Ничего из этого он не стал рассказывать Розе. Она репетировала свой тайный сценарий. Вопросы. Ответы.

Они свернули в офисное здание на Дуэйн-стрит и отправились на лифте на шестой этаж. Она отпустила его руку. Они вышли из лифта в небольшой предбанник, где за раздвижным стеклянным окошком сидела женщина.

– Доктор Делани, к судье Фланагану, пожалуйста, – сказал он.

– Одну минутку, сэр.

Она нажала кнопку, прошептала что-то в телефон, затем повернулась к Делани и указала жестом на дубовую дверь.

– Входите, сэр.

На том конце комнаты, устланной коврами, за заваленным бумагами столом восседал на вращающемся кресле Гарри Фланаган, улыбаясь во всё лицо. Он был без пиджака, и увядшая белая рубашка подчёркивала округлости его тела.

– Доброе утро, доктор Делани, – сказал он, протягивая Делани руку для рукопожатия. – А вы, должно быть, мисс, эээ…

– Верга, – сказала Роза. – Роза Верга.

– Рад встрече, мисс Верга, – сказал он.

– Взаимно, – сказала она.

– Садитесь, – сказал он. Роза присела на один из двух стульев, стоявших перед столом судьи. Затем судья сделал Делани жест головой и подошёл к стене, увешанной фотографиями в рамках. Делани последовал за ним. Там висели фото игроков в бейсбол и боксёров-профессионалов, солдат и политиков. Там был Эл Смит, был Джимми Уокер, находившийся в изгнании в Европе. Было и много групповых фотографий с политических обедов, выездов на уху и поездок в Саратогу и Поло-Граундс. Фланаган показал пальцем на один из групповых снимков.

– Я заметил это, когда пришёл сегодня утром в кабинет, – сказал он. – Какой это год, а? Тысяча девятьсот тринадцатый? Во всяком случае, до войны. Посредине – Том Фоли, в честь которого потом назвали площадь. Посмотри, кто рядом с ним. Это твой отец, доктор. Это Большой Джим. – Делани прищурился. Это действительно был Большой Джим. – А рядом с ним? Это я. Я весил, наверное, фунтов на семьдесят пять меньше! – Он посмеялся. – А посмотри на этого недомерка, видишь, слева? Мелочь такая. Знаешь, кто он?

Делани пожал плечами. Он не знал.

– Это твой Тильман, – сказал он. – Он окончил школу при церкви святой Бригитты, отец его умер, и Том Фоли, божий человек, помог ему поступить в юридический колледж. Во время войны он попал в министерство юстиции, и Гувер подключил его к рейдам Палмера. Когда они организовали ФБР, тот оказался в нужном месте.

– Будь я проклят, – сказал Делани.

Фланаган, кряхтя, вернулся в своё кресло. Роза пыталась понять, о чём они беседуют, и сидела смирно, на лице никаких эмоций. Делани присел на второй стул.

– В общем, я с утра позвонил мистеру Тильману, – сказал Фланаган сухо. – Я напомнил ему, кем был твой отец, напомнил, что у этого Каллагана не было ордера на обыск. Я напомнил ему, чтó могут сделать со всем этим газеты. Он был очень добр.

Затем последовала пауза. Он посмотрел на Розу.

– Ступай домой, – сказал он. – Всё закончилось.

Роза дала волю чувствам, из неё исходили звуки, а не слова. Ух. Только ух, ух и ещё раз ух. Руки заметались в бессмысленных жестах. Делани встал. Он чувствовал себя так, будто всё его напряжение стекает прямо на ковёр.

– Спасибо, судья, – сказал он, тряся руку Фланагана обеими своими. – Спасибо огромное.

– Да, – сказала Роза. – Спасибо большое-пребольшое.

Фланаган посмотрел на наручные часы и тоже поднялся.

– Как там говорил великий «Босс» Твид? – сказал он и расплылся в улыбке. – Лучше знать судью, чем знать законы.

Вернувшись на Дуэйн-стрит, она оперлась рукой на худосочное деревце и засмеялась. Согнувшись. Расслабившись. Мужчины и женщины, спешившие мимо, смотрели на неё, женщины с улыбкой, мужчины с недоумением. Все продолжали идти. А затем Делани заметил, что сквозь смех прорываются рыдания. Он протянул ей носовой платок, она вытерла лицо и прыснула смехом, как ребёнок.

– Ох, Дотторе. Ох, спасибо. Ох, бешеный ирландец. Ох.

Он взял её за руку и повёл на Бродвей. Через улицу от них был большой кафетерий под названием «Бродвей-кафе», и они зашли туда. Она с утра не позавтракала, лишь отхлебнула кофе из чашки. Место было шумным от разговоров, звона посуды и лязга столовых приборов. Многие столики были заняты: адвокаты и ответчики, репортёры из «Сан», редакция которой была в квартале отсюда, группки из трёх-четырёх аптаунских женщин средних лет, готовящихся к целому дню хождения по магазинам в поисках даунтаунских скидок. Делани и Роза задержались в дверях, а затем увидели, как двое мужчин встают из-за столика. Один из них явно адвокат, второй – явно простак. Простак был одет в костюм из ткани в узкую белую полоску и явно нервничал. Когда оба ушли навстречу своей судьбе, Делани кивнул и они с Розой сели. На столе стояли пустые кофейные чашки и несколько тарелок, а в пепельнице дымилась сигарета. Подошедший юноша убрал со стола и затушил сигарету, после чего к ним подошла официантка в зелёной униформе, встала перед Делани и занесла над своим блокнотом карандаш.

– Что будем брать, дорогие мои? – сказала она.

Он объяснил Розе: «Здесь нет меню».

– Ясно, дайте подумать, – сказала Роза. – Как насчёт булки с маслом, яичницы и пончика с повидлом?

«Яичницу положить прямо на пончик? – сказала официантка и хихикнула. – Шучу». Ей было лет сорок, суровое ирландское лицо. Роза сказала, что было бы хорошо положить всё на разные тарелки. Делани сказал:

– А мне булку с маслом и кофе, пожалуйста. Кофе чёрный.

Официантка поспешила удалиться. Он посмотрел на Розу через стол.

– Я хочу танцевать, – сказала она.

– Как Долорес дель Рио?

– Да, – сказала она, стиснув его запястье. – На крыле самолёта.

В течение всего дня она не заводила речь о том, что произошло ночью. Днём они навестили миссис Боттичелли, та шутила по-сицилийски и уверяла, что чувствует себя намного лучше. Роза купила сыру в лавке Ди Пало и апельсины с лотка. Она выказала уважение Монике и поиграла в саду с мальчиком, а Делани отправился на вызовы. Этой ночью она вернулась в постель Делани. И следующей тоже. И следующей.

Делани тоже ничего не говорил. Он был счастлив, что она не стала изображать девичью стыдливость или льстивую скромность. Она была не девчонкой. Ей было за тридцать, а не под двадцать. Изо дня в день она оставалась той же, изменения были едва заметными. Она осеняла его сокровенными улыбками, иногда прикасалась рукою к его лицу, однако она не разговаривала о том общем, что теперь у них появилось. Когда они ходили по вечерам на прогулки с Карлито, она ничего не демонстрировала на улице, не брала его под руку, не держала за руку. Она никогда не произносила слова «любовь».

В наполненной светом темноте спальни Делани она также не смущалась. Чего только они не проделывали друг с другом, словно люди, раздобывшие воду после засухи. В одну из ночей она оседлала его в кресле. В другую – пришла к нему в душ, выключила свет, и они намыливали друг друга до того, что ни один уже не мог ждать, и они отправились в постель босиком, с растрёпанными и мокрыми волосами. Иногда в порыве страсти она закрывала себе подушкой лицо, боясь разбудить мальчика своими криками.

Карлито не просыпался. Он так уставал разъезжать на своей пожарной машине – теперь уже и на тротуаре возле дома. Или оказывался полон лукавой и тихой сытости, наевшись спагетти. Иногда было и то и другое. Каждую ночь, после того как мальчик засыпал, Роза оказывалась рядом с Делани, принося ему тепло; преображая воздух и насыщая его влагой, каждый вымарывал из жизни своё одиночество. Он ни разу не слышал, как она уходит, но по утрам её уже не было. Теперь её присутствие в доме ощущалось намного больше. Она ходила по дому с большей уверенностью, вызывая ощущение того, что это и её дом тоже. Ей было комфортно как никогда, и Делани – тоже.

Они начали разговаривать в темноте, прежде чем к Делани приходил сон.

– Твоя жена жива? – спросила она.

– Не знаю. Она исчезла, и больше её не видели. Ни мёртвой, ни живой.

– Скучаешь по ней?

– Иногда.

– Тебе она снится?

– Иногда.

Молчание.

– Мне тоже иногда снится мой муж. Кальвино, с пластиной в голове. Иногда он – тот симпатичный парень, каким я его увидела после войны. Но чаще – проклятый монстр.

Она помолчала.

– Мне мальчик тоже снится. Снится Карлито.

– И мне.

– Они меня пугают, эти сны о Карлито.

Он вспомнил багряное море.

– И меня, – сказал он.

И засмеялся.

Письма от Грейс всё не было, и в газетах почти ничего не писали о том, что происходит в Испании. Он подумал, не позвонить ли Тильману и спросить – вдруг письмо от Леоноры Кордоба придержал какой-нибудь юный энтузиаст из ФБР, докопавшийся до секретного адреса. Он подумал, что Тильман, если задать ему этот вопрос, испытает раздражение или злость, а может быть, и то и другое сразу. Оставь это, сказал он себе. Работая по вызовам, Делани слышал много разговоров о «Джайнтс», поскольку приближалось открытие сезона, мол, это будет ещё один великий год для «Джайнтс» после того, как они в Мировой серии победили «Сенаторов Вашингтона». МакГроу, понятно, этого уже не увидит, однако Билл Терри был великим управляющим и к тому же блестящим нападающим, и Мел Отт наверняка в этом году будет на высоте, и подачи будут мощными, даже несмотря на то, что Адольфо Луке, древний кубинец, станет ещё на один год старше. В один из приёмных дней Делани провёл минут двадцать со стариком с Хадсон-стрит, у того умерла жена, разъехались дети, еле работали лёгкие после миллиона выкуренных сигарет, и они говорили о бейсболе, о том, что Гэс Манкузо всё ещё не в строю из-за того, что переболел в межсезонье тифом. Делани ходил осматривать мать Фрэнки Боттса, Роза была с ним, и старушка сказала, что хотела бы узнать насчёт «Джайнтс».

– Мне бы ещё хоть разок сходить на Поло-Граундс, – сказала она по-сицилийски. Делани сказал:

– Вы ещё наглядитесь на игры «Джайнтс». Только чуть позже, летом. – Она прослезилась. Потом, уже на Гранд-стрит, где по-прежнему дежурили в автомобиле двое бандитов, Роза сказала:

– Я этого не понимаю. С чего это вдруг старуху с Сицилии может интересовать бейсбол?

– Потому что она теперь американка, – сказал Делани.

А потом пришло первое воскресенье после открытия сезона, и после завтрака они с мальчиком беседовали о бейсболе. Мальчик всё ещё не понимал, о чём говорил Делани, но внимательно слушал, разглядывая фотографии на последней странице «Дейли Ньюс». Потом в кухню зашла улыбающаяся Роза, одетая по-воскресному.

– У вас, ребята, сегодня великий день, – сказала она. – Поло-Граундс!

– Бей-бол, – сказал Карлито с улыбкой.

– Бейс-бол.

– Бейз-бол.

– Хорошо, Карлито, – сказал Делани. – Бейсбол!

– Хорошо вам провести время, – сказала Роза и отправилась кормить людей, которым в ближайшее время не суждено попасть на Поло-Граундс.

Было уже темно, когда Роза вернулась домой, и Карлито подбежал к ней, начав рассказывать о том, что он видел на Поло-Граундс. Это был взволнованный поток слов. Мальчик уже описывал мир, а не просто перечислял названия.

«Роза, у них были биты, как у тебя! Большие биты, у всех биты в руках, и они тресь по мячу и бежать. Бегут очень быстро и прыг на базу. Там везде трава и полно людей. Они все, они…» Он примолк, пытаясь подобрать слово, поднял вверх ручки.

– Хлопали, – сказал Делани.

– Sí, они хлопали, Роза. Все-все. Много-много людей. Потом они опять вышли с битами, и они кидали мячик, и по нему били, и он летел, Роза! Высоко-высоко летел!

– Тебе придётся меня туда тоже как-нибудь сводить, Карлито, – сказала Роза. – И объяснить меня, как они играют.

– Да! И Осито возьмём! Но мы тоже можем играть на, на, на заднем дворе.

– Но только не в темноте, малыш!

– Нет, на солнце, Роза.

А после все отправились спать. А после Роза открыла дверь Делани и вошла в сокровенную темноту.

На следующий день пришло три письма от Грейс, все с разными марками. Признаков того, что письма вскрывали, он не нашёл, однако был уверен, что письма переслал Тильман. У Делани не было возможности их прочесть, поскольку за дверью его ожидал понедельничный утренний завал.

Потом, думал он. Всегда на потом. А сейчас пришли люди за хинином, жёлтые от малярии. Несколько незнакомых. Женщина с явными признаками лейкемии. Один чахоточный. Грыжа. Перебитый нос. И Салли Уилсон, в надежде снова дать мужчине полапать свои груди.

– Я уверена, что это опухоль, – сказала она.

Делани вздохнул и сказал: «Давайте глянем».

Когда все они ушли, он с усилием сел за стол и распечатал письма Грейс. Все они были короткими. Её муж вернулся в Испанию, но они пока ещё не контактировали. Кто-то будет пытаться привести её к нему либо его к ней. Она рисовала Барселону и тамошних людей. Она скучала по Карлито и надеялась вскоре увидеться с ним. Но ей было позарез необходимо найти мужа, Сантоса. «Я хочу с этим разобраться, – писала она, – а затем уже попробовать заняться собственной жизнью». Она благодарила его за всё и снова извинялась за то, что оставила мальчика на его пороге. Делани положил письма обратно в конверты и засунул их под настольный бювар.

Затем он заполнял карточки. Салли Уилсон: это была ошибка. Мне не следует больше её принимать. Я-то при осмотре спокоен, но не она, а я обслуживаю её. И я больше не могу ходить к китаянкам. Знаю, что я всего лишь оказываю медицинские услуги. Но по отношению к Розе это что-то вроде акта неверности. Он подумал о Грейс. О её возможном возвращении. И о том, во что оно может вылиться для них. Для него. Для мальчика. Для Розы.

За ланчем Роза рассказывала о фильме с Бингом Кросби, который она смотрела вчера на Четырнадцатой улице, и о том, какой Кросби замечательный певец и какой раскованный, и о том, как она теперь всегда слушает его по радио. Упоминая о нём, она широко улыбалась. Мальчик входил и выходил в заднюю дверь, через которую теперь можно было пройти в сад и к оливковому дереву. Роза не стала приносить ему свою бейсбольную биту.

Делани посмотрел на Розу и увидел, что лицо её теперь стало более гладким, кожа более розовой, даже улыбка стала шире. Возможно, отчасти в этом виновато солнце. Но вполне может быть, что это вызвано и их ночными встречами. Ему захотелось её обнять, поцеловать, ощутить, как она прижимается к нему. Потом он подумал о письмах Грейс и почувствовал, как утекает время. Ему так хотелось ясности, но ясности не было.

В тот же день, зайдя в лавку к Билли МакНиффу, он купил бейсбольный мяч и маленькую детскую перчатку. В магазине для художников у Купер-Юнион он приобрёл три кисти, акварельные краски, восковые мелки, две пачки бумаги, рисовальный уголь и карандаши. В комнате Молли они поставили два стула друг напротив друга для Карлито и стол для Делани.

«Это великолепно», – сказала Роза, озираясь в комнате, дверь которой всегда была закрыта, а теперь оказалась широко распахнутой. Она вся сияла, пока Делани учил мальчика пользоваться восковыми мелками. Теперь они оба были левшами, и Делани быстро набросал голову человека в бейсбольной кепке с большими глазами и широкой улыбкой, а затем отдал мелки Карлито.

– Теперь ты попробуй, здоровяк, – сказал он.

Мальчик выбрал красный мелок и начал рисовать левой рукой человеческую голову. Роза спустилась вниз, а Делани с Карлито оставались в комнате ещё час с лишним. То, что рисовал малыш, можно было заслуженно назвать каракулями, а Делани попробовал рисовать акварель левой рукой. Он сделал грубый набросок дома, перед ним – ещё более схематичный велосипед, а сверху – сияющее в небе солнце. Карлито посмотрел на всё это и попытался сделать то же самое своими мелками. Когда они спустились поесть, дверь оставили открытой.

В эту ночь она крепко его обняла, будто стараясь успокоить. Или успокоиться.

– Ты в порядке? – прошептала она.

– Да.

– Что-то случилось, – сказала она.

– Пришли письма от Грейс.

– Она возвращается?

– Возможно.

Он почувствовал, как она обмякла. Теперь уже он её крепко обнял. Он дотронулся до её влажного лица. И ощутил тонкую полоску шрама.

– Кто это сделал?

– Я тебе говорила. Один парень.

– Не хочешь рассказать, как это случилось?

Она довольно долго молчала.

– Я здесь была уже почти что год, – сказала она. – Жила в меблированных комнатах. У меня комната была своя. Запиралась на замок. Я не знала много по-английски. Я была одинока. И я встретила этого парня.

Её дыхание участилось.

– Старая история… Я стала с ним выходить. Туда, сюда, в основном в подпольные клубы, понимаешь… Он был очень симпатичный, худой, хороший танцор. По-итальянски он говорил очень плохо, мешал его с американским, ну и у меня английский такой же, ну, в общем… это было неважно. – Ещё пауза. – У него была и жена. Я её видела пару раз. У неё всё было большое – верх и низ. Американка такая. Я понимаю, что могут быть проблемы, хочу с ним расстаться, но он мне не даёт. Ещё один ревнивый макаронник. – Последняя пауза. – Однажды вечером я собираю вещи, чтобы съехать, он ловит меня в холле и начинает орать, и я прокляла его и всю его семью, и вжик – он вытаскивает нож и режет мне лицо. А потом говорит: «Ладно, уходи».

Молчание.

– И ты ушла.

– Уехала в Джерси-Сити. Когда возвращаюсь, знаю, что он где-то здесь, но всё уже кончено. Примерно в это же время у меня начинаются проблемы с Джипом, ещё одним итальяшкой-гангстером, любителем ножиков. Вот почему я ненавижу гангстерские фильмы.

Он снова прикоснулся к шраму, приподнявшись на локоть.

– Как его звали – парня, что тебя порезал?

– Неважно. Он меня пометил. – Пауза. – Теперь это в прошлом. Ничего уже не сделаешь.

Он почувствовал, что она освободилась от этого груза рядом с ним, одновременно устыдясь своего признания и успокоившись, рассказав об этом. Он крепко обнял её и поцеловал шрам.