Роза не ушла. И на следующее утро не стала говорить с ним о том, что произошло. Возможно, ничего и не произошло, кроме того, что он держал её, пока она не заснула. Момент близости, одинокий утешает одинокую. Ничего особенного, ничего грандиозного. Но Делани знал, что это намного больше, чем ничего.

В семь тридцать прибыл мистер Нобилетти с ножницами, он улыбнулся, когда Роза поздоровалась по-итальянски. Оба были с Сицилии, хоть и из далёких друг от друга городов. Обоим, видимо, ночами снились оливковые рощи. Они вместе отправились во двор, за ними Делани с Карлито, и мистер Нобилетти посмотрел на обёрнутое дерево.

– Оно должно быть в порядке, – сказал он Делани.

– Выносливое нью-йоркское дерево, – сказал Делани.

Старик принялся срезать верёвки и толь, роняя обрезки на размякшую до травянистой грязи землю. Он ничего не сказал. Карлито поднимал обрезки, подтаскивал к задней двери и складывал в аккуратную кучку. А потом упали последние куски обёртки, и перед ними предстало дерево. Делани оно показалось худосочным, словно двенадцатилетняя девочка – каждая ветка выгнулась и будто бы тянулась к далёкому солнцу.

Роза захлопала в ладоши и прошептала: «Che bello[41]! Che bello!»

Она гладила ветки, и её глаза наполнялись слезами. Во двор у Норт-Ривер пришла Сицилия. Она обняла мистера Нобилетти. Она стиснула Карлоса. Она сквозь слёзы смущённо улыбалась Делани. Это была Сицилия.

Позже этим же утром, когда Нобилетти ушёл с её мученическими сапожками, Делани дал ей книгу о Бабаре, чтобы она прочла её и убедилась: сказка эта вовсе не о матери, а о том, чтобы жить, невзирая ни на что. Это была лишь сказка. И всё. Сказка для детей. И к тому же сказка о том, как найти утешение в городе. Она отнесла книгу в свою комнату, но ничего о ней не говорила. Всё это утро, в редкие моменты передышки между пациентами, Делани вспоминал, как бьётся её сердце.

Роза порхала по всему дому в заботах, выскакивала во двор, будто ожидая, что оливковое дерево немедленно подаст признаки жизни, увлечённо мыла мальчика под душем. Она поблагодарила Делани за прибавку к жалованью и с невозмутимой иронией заявила, что подумывает об инвестициях в ценные бумаги. Она показала мальчику, как солнечные лучи падают на дерево и другие растения во дворе, и сказала, что уже совсем скоро всё это оживёт. «Ты увидишь, – сказала она ему. – Жизнь – это зелень».

Спустя три дня она примерила свои растянутые сапожки и по нескольку часов в день носила их дома, и всегда на белые хлопчатобумажные носки. «Чёрные носки носят только копы», – сказала она. Она слушала итальянскую станцию и мурлыкала под нос арии. Если Роза и испугалась того, что мир может развалиться, то испуг этот, похоже, уже прошёл.

Теплеющими вечерами, после раннего ужина, они стали выходить гулять. Они спускались к причалам на Норт-Ривер, и Делани иногда вспоминал те вечера, когда он горевал здесь по Молли. Однажды вечером, через неделю после возвращения с войны, он сказал ей: «Я больше тебя не брошу, Молли. Обещаю тебе». Она посмотрела на него с такой злобой и подозрительностью, что он почувствовал себя раненным этой открытой враждебностью. Месяцы сливались в годы, но Делани держал своё слово. Он не бросал её даже на один вечер. Но их жизни стали другими. Конечно же, на поверхности была любезность. Они могли непринуждённо говорить о Грейс, её учёбе, её увлечении живописью и бейсболом, но Молли продолжала напоминать Делани о том, что он портит девочку. Он обычно бормотал что-то насчёт упущенного времени и пожимал плечами, а Молли от этого вскипала. Иногда они спорили о политике. Они говорили о том, что может произойти в мире после биржевого краха в октябре 1929 года. Но Делани нередко чувствовал себя так, будто разговаривает с кем-то из соседей. Её гнев всегда был прикрыт любезностью. И вызван он был не одной лишь войной. Вызван он был им самим, его профессией врача, его обязательствами помогать людям и много чем ещё. Он приучил себя жить с этим, говоря себе, что Молли, в конце концов, ирландка. Такие всё могут забыть, но обиду – никогда. Их постель стала местом, почти исключительно предназначенным для сна. Молли могла повернуться к нему спиной, посылая знакомый сигнал: окончен ещё один день. Иногда он тосковал по плотскому, по интимному. По волосам, по зубам, по влаге. Даже по заурядному вечеру с танцами. До того момента, когда она окончательно повернулась к нему спиной и ушла к реке.

Розе он, конечно же, ничего из этого не рассказывал. Во время их прогулок мальчик был между ними – связующее звено, стяжка, что-то вроде дара. И Делани ничего не делал такого, что Роза или кто-либо посторонний приняли бы за проявление близости. Всё ради мальчика, и только. А мальчик любил смотреть, как в сумерках по реке проходит лайнер и солнце тем временем исчезает над Нью-Джерси. Он любил смотреть, как по Хай-Лайну медленно тянется к югу поезд.

Однажды вечером, когда солнце уже начало заходить, они отправились на Джейн-стрит, чтобы показать мальчику пожарное депо. В холодные зимние дни двери там держали закрытыми, но теперь они были открыты, и в них сияли пожарные машины – краснее, чем исчезающее солнце. Два усатых пожарных курили сигареты, они кивнули Делани, будто передавая привет из тех времён, когда пожарные поставляли Таммани-Холлу пехотинцев. Внезапно громким металлическим звоном загудел колокол, сигареты полетели на улицу, и вся команда затопала по лестницам и заскользила вниз по пожарному шесту, напяливая прорезиненные плащи и сапоги, разбирая топорики, сложенные у стены. От суровости этого зрелища мальчик отступил назад, тут же включились огни и завопила сирена, и пожарная машина выкатилась, плавно развернувшись в сторону города, а бойцы прилепились по бокам, и вся эта мощь и обузданная страсть с рёвом умчались прочь.

Мальчик замер в изумлении. Роза подняла его на руки и поспешила на середину улицы, чтобы он успел увидеть, как машина мчится на работу.

– Пожарная машина, – сказала она. – Это пожарная машина, ragazzo[42].

У мальчика отвисла челюсть от восхищения. И Делани понял, что он должен сделать в ближайшие несколько дней.

День святого Патрика выпал на субботу, и с утра они стояли в трёх футах друг от друга на пятачке перед домом, глядя, как пустеет округа. Мальчик наблюдал за происходившим сквозь решётку изгороди, и отовсюду неслась ирландская музыка – из окон многоэтажек, со старых улиц Файв-Пойнтс, с Тин-Пэн-Элли, из далёких Керри, Антрима и Майо[43]. Они видели весь состав учащихся школы Пресвятого Сердца, облачённых в бордово-коричневую униформу и марширующих к востоку – к станции подземки. Они видели мужчин в зелёных галстуках, длинных пальто, несколько – в водевильных зелёных котелках, явно из салунов с той стороны Хай-Лайна, и стайки женщин, следующих за мужчинами. У некоторых были зелёные значки с надписью АНГЛИЯ, УБИРАЙСЯ ИЗ ИРЛАНДИИ. Большинство людей кивали Делани, проходя мимо них. Все они шли на окраину – на парад.

– Они, наверное, удивляются, почему вы не идёте на парад, Дотторе.

– Они в курсе, что у меня пациенты, – сказал он.

Роза сидела на второй ступеньке крыльца, и Карлито забрался за неё, чтобы было получше видно.

– Некоторым из этих парней, – сказала Роза, – сегодня вечером понадобится ваша помощь. После того как они переколотят друг друга.

Делани засмеялся.

– Будем надеяться, что всё, что они учинят, произойдёт на окраине, а не здесь.

Он много раз участвовал в таких парадах до войны, начиная с колонны учеников школы Пресвятого Сердца, а потом с отцом, и он ненавидел и любил их одновременно. Прежде всего он любил дерзкую гордость демонстрантов. Когда ему было двенадцать, он спросил Большого Джима, почему парад проводится на Пятой авеню, где живут одни богачи, а из ирландцев там только швейцары и служанки. И отец ответил ему: «Всё просто, здоровяк: показать этим ублюдкам, что у них есть деньги, зато у нас есть голоса». Делани нравилась эта составляющая парада, сказка о Таммани, и общее ощущение того, что каждому из них также принадлежит частичка Нью-Йорка, они добыли её потом и кровью, и теперь они стали нью-йоркцами навсегда. Всё прочее он не любил – начиная с клириков, пухлых и лощёных, и того, как они убеждали, что парад является событием католическим, а не просто ирландским. То есть они не оставляли пространства для Джонатана Свифта и Вольфа Тона, для Оскара Уайльда и Уильяма Батлера Йитса. Он ненавидел и пьянство, когда мужчины, повинуясь стереотипу, валили после парада в ирландские забегаловки на Третьей авеню. А больше всего ненавидел то, что случалось ночью с ними или с их жёнами. Слишком многих из них ему пришлось лечить. Он знал все причины: то, как британцы отобрали у них все свободы, кроме свободы напиваться вусмерть и избивать собственных жён. А пьяный власти не угроза. Причины он знал, но он ненавидел эти объедки прошлого на улицах Нью-Йорка. И всё же во многом легенда об ирландцах была благородной – легенда о людях, которых давили, унижали, но они поднимались снова и снова. Он расскажет об этом Карлито. При случае.

– Я ходила на парад пять-шесть лет назад, – сказала Роза. – Масса парней блевали на свои ботинки.

Делани сказал: «Ну они хоть вели себя прилично?»

– Они так на меня и валились, – сказала она и улыбнулась, переключив внимание на последних пешеходов, отбившихся от толпы и следовавших на восток: три старушки типа «бабуся в платочке», вдовы, ежедневно проводящие по нескольку часов в церкви. Они были, естественно, в платочках, длинных платьях и тёплых пальто.

Роза сказала: «Я должна пойти с ними. Посмотрите на их ноги».

Ноги у тех были действительно огромными. Куда больше, чем у Розы, но с похожей историей. Им пришлось немало потопать по каменистым полям Коннемары или Донегала, прежде чем навсегда уплыть в Нью-Йорк. Он знал одну из них. Ту, что в центре, с глазами цвета ледяной воды. Брайди Данн. Он помнил, в какую ярость она пришла, узнав от него, что у её сына полиомиелит и ничего нельзя с этим сделать. Вылечить было невозможно. Мальчику предстояло всю оставшуюся жизнь волочить ногу. Брайди остановилась и уставилась на Делани и Розу.

– Ага, вот ты где со своей шлюхой, – сказала Брайди. Она произнесла «шалюхой». По-нью-йоркски. Роза напряглась, будто готовясь к схватке.

– Доброе утро, миссис Данн. С днём святого Патрика вас.

– Да чтоб тебе было пусто с твоими поздравлениями, доктор Делани.

Две другие бабуси держали её за локти, пытаясь увести за собой, однако миссис Данн стряхнула их с себя.

– Ты проклятое позорище, – сказала она. – Живёшь во грехе с этой лахудрой.

– Эй ты, – сказала Роза с жаром в голосе. – Заткнись и вали на свой парад.

Делани встал перед Розой, спиной к миссис Данн.

«Не обращай внимания на эту дуру, – сказал он. – Я потом всё объясню». Но Роза обогнула его и зашипела на миссис Данн:

– А ну вали отсюда к чёртовой матери!

– Я щас полицию вызову. Я батюшку приведу. Ишь, позорники, без стыда и совести!

– Bah fongool[44]! – крикнула Роза. А подруги уже тащили миссис Данн к западу, брюзжа и брызжа слюной. Карлито подбежал к Розе и обнял её за бёдра.

Делани объяснил Розе, что случилось с сыном миссис Данн, который, скорее всего, подхватил полиомиелит, купаясь в Норт-Ривер, сейчас ему почти двадцать, а нога не работает. Он объяснил, что миссис Данн ведёт себя как многие другие люди: ей нужно было кого-то обвинить в своих несчастьях, и врач оказался самой лёгкой добычей. Когда кто-то неизлечимо болен, миссия сообщить об этом падает на врача, и люди вешают на врача вину.

– Но она же и на меня ругалась, – сказала Роза. – Не только на вас. А причём тут я? Она даже не знает, кто я!

– Теперь она знает тебя чуть больше.

Роза посмотрела в сторону с чуть пристыженным лицом.

– Простите, что я говорила дурные слова, – сказала она.

– Я тебя не виню, – сказал Делани. – Но она хотела сделать больно не тебе, а мне.

– Вам больно?

– Немного, – сказал он. – Мне нужно было тебя как следует защитить.

– Эй, я сама могу за себя постоять.

– Знаю, можешь, – сказал он, вспомнив, как Ноко Кармоди ласкательно обозвал её «шпаной». В его устах это слово было комплиментом.

– А ещё мне не нравится, когда творятся какие-то тайные дела, а я не в курсе, что происходит, – на мгновение она замолчала. – Понимаете, о чём я?

Тогда он рассказал ей о телефонном звонке, когда на том конце кто-то лишь дышал в трубку. И рассказал о том, как на воскресной прогулке он видел бармена из клуба «65», а ещё о Каллагане и его приятеле в твидовом пальто.

– Спасибо, что рассказали мне, – сказала она. – Теперь я буду ещё внимательнее.

И поднялась по лестнице, пора работать.

В час тридцать дня, после приёма целой уймы разношёрстных субботних пациентов, Делани присел за кухонным столом. Вызовов в этот праздничный день не будет. Похоже, что вся округа отправилась петь и маршировать на Пятую авеню. В тепле кухни у него чуть не закружилась голова от аромата оливкового масла, базилика, чеснока и томящейся говядины. Осито восседал на кресле слева от Делани, Карлито – справа. Как обычно, тихонько играла итальянская музыка. Затем Роза, улыбаясь, отвернулась от плиты, чтобы подать блюдо.

– Сегодня на ужин нечто особенное, нечто новое!

– Что это, Роза? – сказал мальчик.

– Брачиоле, – ответила она. – Со спагетти в масле!

Она поставила тарелки перед Делани и Карлито, а затем уже перед собой. Карлито с подозрением уставился на таинственную новую еду. Свёрнутый ломоть говядины, покрытый тёмно-красным соусом.

– Смотри, – сказала она мальчику и нагнулась над столом, чтобы нарезать рулет на куски.

– Видишь? Говядина, а внутри сыр и соус!

Он смотрел на брачиоле не шевелясь. Делани взял кусок рулета и принялся жевать.

– Это великолепно, – сказал он. Карлито тоже взял кусок вилкой в левой руке и робко откусил. Сомнение на лице сменилось облегчением. Он начал жевать. Роза, видимо, успокоилась.

– Это ликолепно! – сказал мальчик.

Малыш подцепил вилкой ещё кусок. Теперь он уже ел, а не просто жевал, и он начал разбрызгивать соус во все стороны, тыча вилкой в спагетти, издавая звуки, а не слова. Мммммм, ух. Ммм, ммм, ммм. Роза подмигнула Делани, и тот стал издавать звуки в ответ.

– Ммм, ммммм, ммммм, ух!

Мальчик поделился ещё одним куском брачиоле с Делани и смёл оставшиеся спагетти, тарелка его опустела, он откинулся на стуле и рыгнул.

– Эй, малыш, так делать нельзя! Это дурные манеры. О тебе подумают, что ты мамелюк!

– Что подумают? – сказал Делани.

– Что он мук! Это вроде араба такого. В общем, они едят, они любят поесть и делают такой звук, – она подыскивала слово, жестикулируя рукой возле горла…

– Отрыгивают, – сказал Делани. – Или просто рыгают.

– Рыгают! – сказал мальчик.

Роза встала, за ней Делани, и оба сложили тарелки на край раковины. Роза взяла четыре маленьких тарелочки и поставила их на стол. Одна была для медведя. Потом улыбнулась и сказала мальчику: «Пойду-ка рыгну».

Она вышла в холл и закрыла за собой дверь.

– Понравились тебе брачиоле? – спросил Делани.

Мальчик энергично затряс головой вверх-вниз:

– Хорошо! Очень хорошо. Ба-жоли… очень, очень хорошие, дедушка.

Затем дверь отворилась, а за ней стояла Роза с ванильным тортом на тарелке, тремя ярко горевшими зелёными свечками и улыбкой во весь рот. Она начала петь.

– С днём рожденья тебя, с днём рожденья тебя…

Делани поднялся и подхватил песню:

– С днём рожденья, Карлито – с днём рожденья теееееебяяяяяяя!

Роза поставила торт на стол и вытащила из выдвижного ящика большой плоский нож, а Делани обнял мальчика. Малыш, видимо, силился что-то вспомнить, похоже, другой день рождения в другой стране. Делани знал, что в три года двухлетний юбилей может показаться событием вековой давности. Треть жизни прошла, как-никак.

– У тебя день рождения, малыш! Сегодня тебе, – она прикоснулась к его груди, – исполнилось три!

Она показала три пальца, затем указала на торт и три свечки на нём, сказав:

– А теперь задуй их все! – она отвернула голову и начала дуть. – Давай, задувай свечи!

Мальчик не пошевелился. Теперь уже и Делани показывал ему, как надо дуть.

– Задуй их, здоровяк, – сказал он. – Тебе же уже три года!

Карлито встал на стул, обхватив себя руками, посмотрел на свечи, сделал глубокий вдох и начал дуть. Одна свечка погасла, и он накинулся на оставшиеся две, дул по-мокрому и с трудом, и в конце концов все погасли, оставив лишь завитки дыма от фитилей. Роза крепко обняла его и широко улыбнулась. «Три», – сказал мальчик, и Роза вытащила свечи из торта, аккуратно положила их на стол и отрезала по куску торта каждому, включая медведя Осито. Она поставила на стол две чашки чёрного кофе по-итальянски и налила в маленький стакан молока для Карлито. Мальчику понравился торт, и он стянул порцию Осито, и измазал щёки в креме, и облизывал пальцы. Он встал и впихнул маленький кусочек торта в пасть медведю, а затем Роза снова поднялась.

– Пойду-ка ещё разок рыгну, – сказала она. Спустя десять секунд она вернулась с двумя яркими свёртками. Один был очень большим, и она поставила его на пол. В другом была книга. Это был её подарок Карлито, и Делани не знал, что за книгу она выбрала.

– Это тебе, Карлито, в подарок на день рождения…

Он взял свёрток и тут же догадался, что в нём.

– Книжка! – сказал он.

– Ага, – сказала Роза, – но какая?

– Сними обёртку, Карлито, – сказал Делани.

Мальчик начал сдирать обёртку – нерешительно, осторожно, потом побыстрее. И разразился воплем.

– Бабар!

Он держал перед собой книжку и смотрел на обложку. Путешествия Бабара. Он начал быстро перелистывать страницы. Делани взглянул на Розу, она улыбалась, а глаза её были полны слёз. Боже, она ведь сильная. Очаровательная и сильная. А он надеялся, что мальчик не будет звать маму.

– Открывай второй подарок, ragazzo[45], – сказала она мягко.

Мальчик стоял на полу. Он положил книжку на стул Осито, повернулся к большому свёртку и пошёл на него в атаку. Бумага буквально разлеталась в стороны. И наконец, вот она, блестящая и прекрасная – пожарная машина.

– Пожармашина, дедушка, это же пожармашина!

Роза что-то радостно выкрикивала и хлопала в ладоши. Мальчик прыгал вверх-вниз. Пожарная машина была невысокой и прочной, на водительском сиденьи можно было сидеть и к тому же отталкиваться ногами, а для управления там был настоящий руль. Делани показал мальчику, как правильно сесть и как отталкиваться ногами, и Карлито пустился в путешествие по кухне, Роза с деланным ужасом отпрыгнула с его пути, а Делани вообще встал на стул, почувствовав себя молодым, цветущим, полным восторга и чего-то вроде радости.

– С днём рожденья, Карлито, с днём рожденья теееееебяяяяяяя!

Спустя час мальчик начал клевать носом. Скорость его упала. Он обмяк на сиденье, опершись на руль. Глаза его, сверкавшие от возбуждения, начали закрываться. В кабинете зазвонил телефон. Делани пошёл отвечать, показав жестом вверх. Роза кивнула в знак согласия и взяла мальчика на руки. Делани сделал паузу, сняв чёрную трубку, он думал, не очередной ли это вздыхатель. Это был Циммерман.

– Ну что про вашего соседа? – спросил Циммерман. – Только что говорил с одним парнем из Бельвю. Этот мистер Коттрелл – его завтра выписывают.

– Великолепно!

– Он ваш друг?

– Нет, но я рад, что он будет жить. Как там дела, Джейк, в этот главный для ирландцев день?

– Тут что-то вроде битвы на Сомме. Список жертв растёт.

– Не расслабляйся, – сказал Делани, – и запасайся йодом, чтобы на всех раненых хватило.

Он поставил пожарную машину на веранду со стороны двора, поправил посудные полотенца и расставил стулья, затем поднялся наверх. Ему было слышно, как из крана течёт вода. Ему был слышен мягкий голос Розы, говорящий мальчику: «Не волнуйся, пожарная машина приедет к тебе снова». Делани развернулся и спустился по лестнице. Было слышно, как Роза напевает арию.

В кабинете он написал письмо Грейс, описав ей день рождения мальчика и то, как они избежали парада, чтобы не испортить парня, и как он убедился в том, что мальчик мечтает стать пожарным, когда вырастет. Он приложил к письму пятьдесят долларов, запечатал конверт, надписал на нём «Элеоноре Кордоба» и засунул под бювар. Затем отправился в свою спальню. Он разделся, натянул халат и вытянулся поверх одеяла в сером свете. Откуда-то издалека доносился фальшививший тенор, поющий о холмах Морна, голос, полный тоски и меланхолии, наполнял вечереющие улицы. Как его звали? Того, кто написал песню? Френч? Конечно. Перси Френч. До войны, до Вены они с Молли как-то отправились посмотреть концерт знаменитого мистера Френча в Стейнвей-Холле. Делани думал, что его песни развеселят Молли. Вместо этого они разбудили в ней гнев. Он никогда больше не водил её на ирландские вечеринки и даже на парад. А в этот день ирландский смех, ирландское буйство и разнузданные ирландские песни заполнили собой всю окраину. Здесь же, в Вест-Виллидж, остался лишь этот одинокий тенор. Поющий Перси Френча. Казалось, что этот невидимый певец стоит на Хай-Лайне и запускает слово за словом вдоль Норт-Ривер, к гавани, через пролив Нэрроуз, через Атлантику – в безвестную ирландскую деревушку, навеки утраченную.

Делани влез под одеяла, чтобы согреться, и ещё долго не мог заснуть. Он подумал о Грейс, засевшей в Барселоне, и понял, что уже не сердится на неё. Он перестал на неё кричать при воображаемой встрече. И он стал более спокойно думать о Молли. Скоро он должен будет открыть её запертую комнату, уложить её вещи в коробки и отнести в подвал, на новые полки, где повыше и посуше. Он обернёт и её фотографии в рамках, серебристые лица её героев, отделит их от нот и заклеит лентой. Рояль останется. Может быть, когда мальчик бросит свою пожарную машину, он начнёт играть на фортепиано. Здесь или где-нибудь в другом месте. Но теперь Делани чувствовал, что Грейс почти наверняка права насчёт своей матери. В этой комнате наверху жил дух Молли. И от него разило смертью. Он должен отпереть эту дверь и оставить её открытой, чтобы впустить в комнату жизнь.

А потом Делани заснул, ничего не слыша, без всяких снов.

Его разбудил телефон.

– Док? – сказал ворчливый голос.

– Да. Кто это?

– Брик О’Лафлин.

– Привет, Брик, что случилось?

– Я, видать, поранил жену. Плохо ей.

О Боже…

– Я тока разок её приложил. Она мне хамнула, ну я ей дал, вот лежит на полу да не шевелится.

Делани вздохнул. «Позвони лучше в полицию, Брик».

– Не могу, Док. Я должен быть уверен. Хочу ей помочь, не хочу, чтоб померла.

Делани включил лампу и взглянул на часы: семь тридцать пять. Какой день? Или какая ночь? День святого Патрика. Потом мысль: О’Лафлин живёт в двух кварталах отсюда.

– Буду так скоро, как смогу. Не трогай её.

Он сбросил халат, натянул одежду и обувь, поднялся по лестнице. Мальчик спал, прижавшись к груди Розы.

– У меня тут ЧП, – прошептал он. Она сонно кивнула. И он ушёл.

Брик ответил на его стук, от него разило виски, но выглядел трезвым.

– Где она?

Брик отвёл его на кухню. Бедная тощая женщина средних лет по имени Мэйси О’Лафлин без движения лежала на протёртом линолеуме. Глаза её были открытыми и невидящими. Левая часть лица распухла. Делани присел на корточки и пощупал пульс.

– Я тока разок ей врезал, Док, клянусь.

– Этого ей хватило, Брик. Она мертва.

Брик всхлипнул. «Ой, бля. Ой, чёрт». Он начал плакать. «Ох, Мэйси, мне так чертовски жаль. Зачем ты меня на это вынудила? Почему ты, мать твою, померла у меня на руках?»

Он начал поднимать её за плечи, и Делани приказал ему остановиться, потому что копам это не понравится, и мужчина уложил её осторожно, продолжая шептать её имя, Мэйси, Мэйси, и Делани сказал, что он сходит до угла и вызовет копов.

– Я сейчас вернусь, – сказал он. – Ничего не делай, Брик. Вообще ничего не делай.

Брик всё ещё плакал, когда спустя двадцать минут прибыли два недовольных пухлых детектива в штатском. От них тоже попахивало виски. Делани подумал: да уж, великий день для ирландцев.

Когда он шёл домой, тёмные улицы заполнились пьяными. Некоторые пели. Некоторые шли в одиночку, шатаясь, держась за заборы, чтобы не упасть. Женщин ни с кем из них не было. Со стороны Норт-Ривер дул сильный ветер, и он услышал пароходный гудок и приглушённую ирландскую музыку, доносившуюся непонятно откуда. Песня называлась «Никогда не снимай подкову с двери». Харриган и Харт. На всех дверях в округе должны быть подковы, думал он, начиная с моей. В голове была каша. Он жалел, что не может отправиться куда-нибудь в другое место. Ему нужны были солнце и смех, и все краски земли. Ему было нужно небо в оранжевых проблесках. Ему было нужно, чтобы каждый день его окружали ароматы базилика и томатов, чеснока и масла. Ему нужны были Тициан, и Тинторетто, и Боттичелли. И подкова на двери. Ему нужен был смех. Ему нужна была плоть.

В кухне обнаружился снова проснувшийся мальчик, на нём была голубая пижама и вязаные голубые шлёпанцы, он яростно разъезжал на пожарной машине, подражая звукам сирены, а Роза сидела на кухонном стуле и смотрела на всё это.

– Я устаю от этого парня, даже когда просто смотрю, – сказала она и улыбнулась.

– Мы едем на пожар, дедушка!

Смерть, боль и тоска ушли, как дым, поднимающийся из развалин.

Позже, доев остатки брачиоле и умяв несколько кусков именинного пирога, все отправились наверх. Роза села в ногах кроватки мальчика, и Делани начал читать Карлито новую книжку о Бабаре. Теперь слон стал королём, он летал по небу на воздушном шаре со своей невестой, королевой Селестой. Они летели над золотыми берегами Средиземного моря, над маленькими корабликами в синей воде и приморскими городами с гаванью, над радужными заливами, такими далёкими от Норт-Ривер… Они катались на ките. Они исследовали остров. А потом появился большущий чёрный корабль…

– Ого, посмотрите на это! Корабль, дедушка!

Прибывает шлюпка, их забирает дрессировщик, и вот они уже в цирке. Король и королева превратились в артистов! Они убегают и находят Почтенную Даму из первой книги, и вот они уже среди покрытых снегом гор катаются на лыжах. Но они очень скучают по своей родине, и Почтенная Дама организует им аэроплан, чтобы они добрались до дому, и сама отправляется с ними.

Но когда они прибывают домой, страна слонов оказывается разрушенной. Была война с носорогами…

Делани подумал: только француз мог написать такую книгу. Кто-то из страны, покалеченной войной, пропитанной кровью, где всё напрасно. Кто-то, знавший о Вердене. Роза подошла поближе, она внимательно рассматривала страницы о войне, но ничего не сказала, возможно, просто занося себе в память, чтó происходит, когда войны заканчиваются. Делани с мальчиком добрались до сцены, где Бабар и другие слоны рисуют на задницах друг друга гигантские глаза, а носороги их испугались и удрали, и всё вокруг стало таким, как и прежде. Карлито смеялся над сценой со слоновьими задницами, и на этот раз он не говорил о том, что хочет к маме. Когда Делани закрыл книжку, Роза обняла малыша.

– Ладно, – сказала она. – Пошли. Нам пора в кроватку.

– Я хочу опять про Бабара, Роза!

– Завтра, – сказала она, а потом, видимо вспомнив, что завтра воскресенье, добавила: – Или в понедельник.

Мальчик ударил кулачком в подушку, нахмурился и покраснел. Детская истерика. Наконец-то.

– Хочу про Бабара! – вопил он, прижав книжку к груди и перевернувшись на живот. Он вопил в подушку. Роза выглядела встревоженной.

– Прекрати! Прекрати сейчас же, Карлито!

Он вопил и вертелся.

– Прекрати! – закричала Роза. Делани взял её за руку и осторожно пожал её.

– Пусть он это выпустит, – сказал он мягко. – Это его день рождения. И плачет он из-за книжки.

Она пристыженно отступила.

– Простите, – прошептала она и отвернулась.

– Ради Бога, Роза, не извиняйся. Я всё прекрасно понимаю.

– Я никогда его таким не видела.

– Я тоже.

– Может быть, он хочет… ну, вы понимаете…

– Нет, он хочет про Бабара.

Вопли прекратились. Они сидели с разных сторон кроватки мальчика. Он был спокоен, но не спал. Роза положила руку ему на плечи.

– Ладно, малыш. Будет тебе Бабар.

Он повернулся, глаза были красными, а лицо смущённым. Обеими руками он обнимал книжку. Он молчал.

– Только не кричи больше, ладно?

– Ладно.

– Давай я тебе почитаю, – сказала она.

– Ладно.

Делани обнял мальчика. «С днём рождения, здоровяк», – сказал он.

Он спустился в кухню и вылил в чашку остатки кофе. Странно, но он почувствовал себя лучше. А мы не испортили его тем, что уступили? Ладно, пусть испортили. Но он же это из-за книжки. Из-за книжки.

Он присел, думая о кончине бедной Мэйси О’Лафлин и о судьбе её бедного глупого мужа Брика, и начал вспоминать, в скольких же событиях подобного рода он участвовал по всей округе, словно играя эпизодическую роль в чужих трагедиях. Перед ним мелькали фрагменты лиц и тел: избитые физиономии, в синяках и шишках, и не все из них женские. Как же звали мужчину, который расколол себе голову плотницким молотком? Хулиган? Или Харриган? Они не всегда откладывали мордобитие до дня святого Патрика. И никто из них не хотел никого убивать. Просто приложить как следует. Он вспомнил, как кто-то в клубе Большого Джима дал ему совет, когда ему было лет шестнадцать-семнадцать: «Не вздумай жениться на девушке, которую не сможешь уложить одним ударом». И советчик рассмеялся, засмеялись и остальные, и Делани вслед за ними. Но это было не смешно, и такими были не только ирландцы. У ирландцев не было монополии на насилие в кухне или в спальне. Некоторые итальянцы также были на это мастера. И даже некоторые евреи. И он попробовал представить себе Розу, как она поднимает трёхногий табурет и проламывает мужу череп. Этот акт предельной ясности, из-за которого ей выпало изгнание. Изгнание сюда. И он думал, не жалеет ли она об этом.

А потом появилась она сама – вошла в кухню.

– Мальчик, наверное, проспит пару суток подряд, – сказала она. – Сварить вам кофе?

– Конечно, – сказал он. – Готов спорить, что он проснётся завтра ещё затемно.

Она принялась наливать воду в кастрюльку, непринуждённо заняв этим руки.

– Можно я кое-что у тебя спрошу, – сказал Делани. – Можешь не отвечать, если не захочешь.

Она посмотрела на него с опаской.

– Конечно.

– Куда ты ходишь по воскресеньям?

Она не повернулась к нему, избегая смотреть в лицо.

– Туда хожу, сюда, – сказала она.

– Я вижу.

– А почему вы хотите это знать?

– Сейчас идёт выставка – я тебе о ней говорил – в музее Метрополитен. Боттичелли. Я подумал, может быть, сходим завтра посмотреть. Ты, я и Карлито, – он остановился. – А завтра как раз воскресенье.

Она робко взглянула на него.

– Этот парень из Флоренции? Он хороший, – она улыбнулась. – Проблема в том, что у него такое же имя, как у этого shadrool[46] Фрэнки Боттса.

– Что такое shadrool? – сказал он с улыбкой.

– Это вроде… в общем, пустяки. Это дурное слово, вот и всё, что вам надо знать.

Он засмеялся. «Думаю, я знаком с целой кучей shadrool'ов».

– По-настоящему это значит что-то вроде, как это по-английски, тюква.

– Тыква?

– Ага. Точно, тыква. Овощ такой. Да ладно, пустяки это.

Комнату наполнил аромат свежесваренного кофе. Она взяла его чашку.

– Во сколько вы хотите пойти завтра на выставку?

– Около часу дня.

Ставя перед ним чашку, она прикусила щёку.

– Может быть, у меня получится, – сказала она. – Мне кое-что сначала нужно будет сделать, с утра. И ещё – Карлито не сможет притащить в музей пожарную машину.

Он так и не узнал, куда же она ходит по воскресеньям с утра.

В это воскресенье она вернулась в половине первого. Карлито обнял её и сказал: «Торопись, торопись, торопись, Роза». Она извинилась и поднялась наверх. Когда она вернулась, на ней были сапожки, причинившие ей столько горя. Растянутые и уширенные мистером Нобилетти. Карлито показал на них пальцем. «Сапожки, Роза, твои сапожки». Его английский становился лучше день ото дня. Она доверительно улыбнулась Делани и сказала: «Идёмте».

Когда они поднялись со станции метро «Авеню Лексингтон» на Восемьдесят шестую улицу, последствия парада ещё не были убраны и над мусорными баками на углу высились пирамиды отбросов. Уборщики по воскресеньям не работали. Поэтому улица была всё ещё устлана бумажными флажками, исключительно ирландскими, обёртками от сэндвичей, пивными бутылками, рваными газетами, как минимум парой смятых шляп и вещами, которым нет названия. Старик в драном пальто изучал содержимое помойных баков, рассовывая что-то по карманам. Делани повёл всех налево по Парк-авеню, затем направо по Восемьдесят четвёртой улице, и здесь было уже почище, и величавые громады старинных особняков свысока смотрели на них в своём белокаменном высокомерии. А впереди был музей – дворец, достойный Версаля.

– Вот он, – сказал Делани. – На той стороне Пятой авеню.

– Похоже, что тут жили короли, – сказала Роза.

– Так и есть, – сказал он.

Они поднялись по широкой лестнице, и Делани обернулся, чтобы посмотреть в конец улицы, вспоминая довоенные годы, когда некоторые из особняков, построенные на века, были снесены спустя всего лишь тридцать лет, чтобы уступить место многоквартирным домам, и то, как в один из Дней святого Патрика поползли слухи о якобы ожидающемся всплеске насилия, и многие из окон были закрыты фанерными щитами. Но ни одного камня брошено не было. Большинство ирландцев лишь посмеялись этому. В конце концов у них были голоса, а голоса – это не слухи.

Они вошли в большой зал музея, где мальчик, едва сдерживая восторг, стал рассматривать каменные колонны, арки несуществующих зданий, – на Делани навалилось это ощущение непреодолимой мощи. Так на него всегда действовали рисунки Пиранези. Для мальчика это было чем-то иным.

– Храм! – сказал он.

– Что-то вроде, – сказал Делани. – Но этот храм не для Бога. Это храм искусств, малыш.

Роза беспокойно огляделась, увидев ходящих парами женщин в хорошо сидящей одежде, красивых шляпках и с маленькими ножками. Такого же типа женщины фыркали на неё со скамей в соборе святого Патрика. Были там и мужчины, конечно, мужчины из тех, кто явно безболезненно переживает Депрессию, они были в длинных, хорошо скроенных пальто, в которых ходят по Уолл-стрит, обменивались репликами и смеялись, поглядывая на одиноких женщин с особым интересом. Несколько из них приостановились, чтобы рассмотреть Розу, однако она уставилась прямо на них и смотрела, пока те не отвели глаза. Делани подумал: только ничего не брякните лишнего, а то она вам пооткусывает ваши долбаные носы.

– Вы часто здесь бываете? – спросила она Делани.

– Сейчас не очень-то, – сказал он. – А в молодости приходил каждую неделю.

Он запомнил, как впервые пришёл сюда, ему было двенадцать, в те годы он мечтал стать художником. Он пришёл один. Он добрался до двери, но не смог в неё войти. Охранник остановил его и сказал: сынок, это место не для тебя. Посмотрел на его одёжку с окраины, грязные штаны, грубые потёртые улицами башмаки. Делани не были из бедных, однако в Вест-Сайде не соблюдался дресс-код. Юный Делани хотел лишь взглянуть на Рубенса, Караваджо и Вермеера, художников, с которыми он был знаком лишь по чёрно-белым репродукциям из единственной в школе книги по искусству. Он хотел посмотреть настоящие картины. Но оказалось, что он не так одет. Он ушёл в слезах и тем же вечером рассказал о случившемся Большому Джиму. На следующий день отец отправился на встречу с заправилами Таммани, и они организовали целую кампанию, чтобы открыть музей Метрополитен для всех нью-йоркцев. И спустя несколько месяцев все ирландцы и все итальянцы, и бедные евреи, и чёрные дети, и китайцы, и самые нищие из нищих стали ходить в великий музей. И ходят до сих пор. Боже, благослови Таммани.

Затем Карлито издал радостный звук и потянул Розу в зал, полный средневековых доспехов. Над ним возвышались все эти забрала, полированный металл и мечи. Таинственно. Злобно. Пугающе.

– Видишь, Карлито, – сказала Роза, – в древние времена эти балбесы всё время воевали. Они воевали за Бога. Воевали за землю. Но больше всего они дрались из-за добычи.

– Объясни ему про добычу, – сказал Делани.

– Добыча – это то, что ты украл, – сказала она. – Ты приходишь в какой-нибудь замок, а у хозяина там картины, серебро, красивые стулья, кровати, такое всё изящное. Ты убиваешь всех людей в замке, потом забираешь добычу к себе домой.

Мальчик показал на два щита под стеклом, инкрустированных драгоценными камнями.

– Добыча! – сказал он.

– Вот видите, – сказала Роза. – Мальчик всё понимает!

Мальчик хотел остаться здесь на весь день, но Роза сказала ему, что им нужно подняться по лестнице и увидеть кое-что ещё. А сюда они вернутся после. Он взял её за руку, на лице было недовольство. Совершенно ясно, что ему хотелось остаться при добыче.

Они поднялись по широкой центральной лестнице на второй этаж и проследовали по указателям на выставку Боттичелли. Теперь дух захватило уже у Делани. В галерее оказалось больше посетителей, чем он ожидал, и приглушённый рокот разговоров, и он понял почему. На одной стене была «Весна», а на другой – «Рождение Венеры». Обе картины привезли на время из галереи Уффици в качестве жеста доброй воли от Бенито Муссолини. Делани позабыл о Розе и Карлито. Там были и рисунки Боттичелли, и картины поменьше, но он стоял перед «Весной» словно хищник. Картина была его пищей. Он хотел приласкать её, взять в руки, облизать её глянцевитую поверхность, нырнуть в неё, окунуться во флорентийский свет. Годы схлынули, десятилетия стёрлись, и он снова оказался мальчишкой, пришедшим сюда на пиршество искусства.

Подумалось: это из-за великих полотен я захотел стать художником. Это из-за них я хотел стать Мантеньей или Верроккьо, Рембрандтом или Вермеером. Из-за них я хотел прикоснуться кистью к холсту или картону, чтобы оставить следы, способные жить вечно. Подумалось: я был так молод, что решил, будто такое возможно и что я действительно сумею. Это великие полотна гнали меня в художественную школу каждую субботу и ещё два вечера в неделю. В шестнадцать лет. Они сделали так, что я захотел видеть. Видеть всё в окружающем меня мире, действительно видеть – дома, улицы и всё многообразие цветов неба.

Он не отдавал себе отчёт в том, что поворачивает голову или пробирается через скопление народа, его что-то тянуло, толкало и поднимало к «Венере». Сердце его билось учащённо. Вот они – утончённые руки, густые тёмно-русые волосы, изящная фигура, искренний и глубокий взгляд. Это куда сильнее, чем любая репродукция в книгах по искусству. Подумалось: Роза говорила, что была очень похожа на неё, кроме того, что не была блондинкой. Здесь не было ни кровоточащих христосов, ни королей или герцогов, ни сосланных мучеников. Боттичелли любил языческую плоть. Языческие глаза. Языческий ландшафт, омытый морем.

– Вы в порядке? – прошептала Роза.

– Да, конечно, со мной всё хорошо, – сказал Делани.

– У вас в глазах слёзы.

Он улыбнулся и вытер слёзы носовым платком.

– Аааа, да всё в порядке. Ну, просто – они прекрасны.

– Я бы лучше отвела Карлито обратно к парням в железных масках.

– Почему?

– Ну, не знаю, он вроде как, понимаете, взгляните на него…

Карлито стоял в одиночестве, глядя на Венеру, поднимающуюся из своей раковины. Несколько взрослых умилялись тому, что он стоял перед картиной, и тому, каким он был сосредоточенным.

– Ваша дочь – его мама – она блондинка?

– Фактически да.

– Вот…

Пожилой мужчина повернулся к Делани, на лице улыбка, в глазах блеск.

– Этот мальчик будет или художником, или критиком, – сказал он. – Посмотрите, как он сосредоточен! – Он посмотрел на Розу сквозь очки без оправы. – Он, разумеется, очень красив, а вы, как я понимаю, его мама.

– Простите, я…

– А волосы у него определённо папины, – сказал мужчина, взглянув на Делани. – Мои поздравления, господин и госпожа.

Мужчина ушёл, а Делани подумал: что за манерный стиль, он, наверное, актёр. Вспомнилась старая цитата: я никогда не забуду как-его-там. Роза глубоко задумалась. Он взял руку Карлито и сказал Розе:

– Пойдём посмотрим что-нибудь ещё.

Они увидели много превосходных рисунков, а ещё блокнот в стеклянном ящике; потом они остановились перед написанным Боттичелли портретом Данте Алигьери: ястребиное лицо, по-странному злобное для поэта.

– Не хочу на это смотреть, – сказала она.

– Почему?

– А вы сами не видите? Я про лицо. Разве не видите, кого он напоминает?

И тогда он увидел: Фрэнки Боттса.

– Пойдём обратно к добыче.

– Нет, – сказал Делани. – Пойдём-ка домой.

Когда они направились к выходу, Карлито в последний раз обернулся на светловолосую Венеру, восстающую из моря.

Пока они ехали в подземке, его одолевали вопросы. Откуда Роза знает, как выглядит Фрэнки Боттс? И сам себе ответил: потому что она знала Джипа Павезе и, должно быть, видела его с боссом – Фрэнки Боттсом. Она определённо знала, что именно он заправляет клубом «65». Но это не объясняет её глубокого молчания – она сидела с другой стороны от Карлито, и мальчик дремал, склонившись к ней, а набитый пассажирами поезд с повизгиванием пробирался по тоннелям. Наверное, всё дело в том актёре. Старику показалось, что они муж и жена и что мальчик их сын. Видимо, дело в этом. И она, наверное, думает о том, насколько невозможным это могло бы быть. Насколько невозможным могло бы быть всё вообще. Что Грейс наверняка вернётся домой. Восстанет из моря. И заберёт то, что ей принадлежит. Этого мальчика. А затем и Розе придётся уйти.

И Делани замкнулся в своём собственном молчании.

Когда они выбрались из подземки наверх, падал хилый дождик и небеса были такими же серыми и прохудившимися, как и общее настроение. Он взял Карлито на руки, и они быстро зашагали к западу. Когда они дошли до Девятой авеню, с Норт-Ривер подул сильный ветер. Потом Роза забрала у него Карлито, и он понял, что у него снова заболела правая рука. Они свернули к дому на улице Горация, и, пока Делани возился со своими ключами, открылась дверь на соседнем крыльце. Полная женщина в пальто вышла на широкую верхнюю ступеньку. Он давным-давно не виделся с ней, но знал, что это миссис Коттрелл.

– Доктор Делани, – сказала она, отмахиваясь рукой от дождевых капель. – Погодите, доктор, погодите!

Она вошла в вестибюль и вынырнула оттуда с зонтиком. Порыв ветра одним ударом превратил зонт в бесполезную тряпку. Она бросила зонтик и неуклюже спустилась с лестницы.

– Перестаньте, – сказала Роза, открывая калитку Делани своим ключом. – Эдак вы пневмонию заработаете.

– Да, но…

Миссис Коттрелл была уже у них на площадке. Сломанный зонтик кувыркался на её крыльце – поднимался и падал. Делани напрягся, ожидая чего-то обидного.

– Я просто хотела сказать вам спасибо, доктор, – сказала она. – Вы спасли жизнь моему мужу. Врач из Бельвю мне рассказал, всё рассказал. Ещё десять минут, и его бы уже не было в живых. Я знаю, мы к вам относились плохо, нет, отвратительно. Это по моей вине. Но мне было так – да ладно, спасибо вам, спасибо.

Она обеими руками трясла его здоровую руку.

– Зайдите уже, миссис Коттрелл. Позаботьтесь о своём здоровье.

– Спасибо, – говорила она. – Спасибо.

– Пожалуйста, – сказал Делани и поспешил зайти в дом.

Роза была за второй дверью, она помогла ему снять пальто и водрузить его на вешалку. Она снова открыла дверь и стряхнула воду с его шляпы. Карлито примчался из кухни на пожарной машине. Делани вздрогнул.

– Так лицемерено, – сказала она, рифмуя это слово с «намеренно».

– Да ладно, все мы люди, – сказал Делани.

– Она не разговаривала с вами сколько? Четыре года? А теперь извиняется?

– Ну…

– Идите наверх и переоденьтесь, – сказала она. – А я приготовлю что-нибудь поесть.

Мальчик издал звук сирены.

Этой ночью Делани читал в постели Байрона, очень смешную поэму о Георге III, а на улице Горация всё барабанил дождь. Роза и мальчик спали, жаждал сна и он, но заснуть не мог. Слова на страницах расплывались. Он попытался представить себе миссис Коттрелл в тот день, когда погиб её сын, а Делани не смог его спасти. Тогда она была более худой, даже симпатичной, но ярость всегда уродлива. Должно быть, гневалась она и на водителя, и на мужа, и на Бога. И уж наверняка на Делани. Стоя у кареты скорой и вытянув средний палец. «Это из-за вас! Вы могли его спасти! Вы могли его спасти! Вы! Вы!»

И он понимал, что он не спасал её мужа. Любой находившийся на площади Вашингтона мог бы разыскать копа, коп позвонил бы в Бельвю, а там интерны и медсёстры сделали бы всё возможное. Что они и сделали. Однако, может быть, теперь станет полегче. С домом номер девяносто семь по улице Горация сделать ничего не удастся, там живут привидения. Но, возможно, миссис Коттрелл теперь будет выходить на задний двор девяносто третьего дома и через забор болтать с Розой о погоде, птицах и оливковом дереве. Но нет: она посмотрит на Карлито и вспомнит о своём сыне, и…

Зазвонил телефон. В десять сорок семь. Ещё раз. Ещё. Он поднял трубку.

– Алло? – сказал Делани.

– Это я. Парень с Бликер-стрит.

– Здравствуйте, мистер Боттс.

– Я тебя разыскивал.

– Вы не оставили сообщения.

– А я не оставляю сообщений, я их доставляю. – Делани представил себе Боттса с улыбкой киношного гангстера.

О Боже, подумал Делани, и сказал: «Что случилось?»

– Моя мать болеет.

– У неё боли?

– Вроде того. Но ты же знаешь этих людей с родины: никогда ни в чём не признаются.

– Если она больна, мистер Боттс, обратитесь в больницу.

– С ней что-то неладно, но она же мне не скажет.

– Может это подождать до завтра, после полудня?

– Думаю, да.

– Давайте ваш адрес, – сказал Делани, беря с прикроватного столика карандаш и пододвигая к себе блокнот. Он записал адрес на Гранд-стрит, и Боттс сказал ему, что это находится над сырной лавкой Ди Пало.

– И ещё одно, – сказал Фрэнки Боттс. – Она толком не говорит по-английски.

– А я не говорю по-итальянски.

– Я думаю, ты мог бы взять с собой ту шпану, что сидит с твоим малышом. И она будет переводить, понял меня?

– Я спрошу, – сказал Делани.

– Не волнуйся, – сказал Боттс. – Ты будешь в безопасности. – А потом: «Я слышал, у тебя на хвосте ФБР?».

– Заходили тут, – сказал Делани.

– Тоже искали Эдди Корсо?

– Его имя не произносилось. Но если бы и так, я всё равно ничего не смог бы им рассказать, потому что не знаю, где он.

Боттс вздохнул. Затем выдавил:

– Ну что, завтра в два тридцать? Прежде чем ты отправишься на вызовы.

– Вы хорошо знаете моё расписание, мистер Боттс.

– Я много чего знаю.

Боттс повесил трубку, и Делани сел на краю кровати, уставившись на ковёр. Возможно, это западня, подумал он, способ выманить меня и охрану из моего района, а затем сделать со мной всё, что ему заблагорассудится. Но смысла в этом мало. Боттс не дурак. Он знает, что за мной следят федералы. Он знает, что я наверняка всем расскажу о том, куда собрался. Монике. Друзьям. Копам.

Нет, пожалуй, Боттс говорит правду. Его мать больна. Все гангстеры, которых Делани знал лично, были повёрнуты на собственных мамашах. И больше всего гангстеры-ирландцы. И евреи тоже, и итальянцы. Все они уверяют, что испили горькую чашу сию только ради того, чтобы их мамы жили лучше. Возможно, в этом всё и дело. Снова.