На обед мальчик пришёл с плюшевым медведем и открыл его имя. Осито.

– Это по-испански значит медвежонок, – сказала Роза, улыбаясь. – Я спросила Мендосу-плотника. Теперь у медведя есть имя, и Карлито везде его таскает с собой. Осито то, Осито это… даже ночью в кровати. Наверное, надо за кого-то ухватиться.

Делани подумал, что в её голосе есть лёгкий оттенок печали, но не ответил, поскольку они пробирались сквозь холодный вечер к ресторану Анджелы. Роза держала мальчика за свободную руку, другой он обнимал Осито.

Ресторан был полупустым, как обычно бывало по понедельникам, и улыбающаяся Анджела вышла, чтобы их поприветствовать. Она проводила их к столику у стены, подальше от входных дверей и сквозняков. Радио на кухне передавало итальянские баллады, играли мандолины. Анджела махнула рукой, и официант принёс детский стульчик для Карлито. Она ущипнула Розу за щёку и что-то прошептала по-итальянски, затем уткнулась грудями в Делани. Она нагнулась к Карлито.

– Ладно. Как звать этого парня? – сказала она, показав на медведя.

– Осито! – выпалил мальчик.

– И что он будет кушать?

– Хот-дог!

– У нас тут нет хот-догов, малыш. Это приличный ресторан. Поэтому хот-догов тут нет!

– Ладно, я хочу багетти!

– А вот это – есть!

Карлито вскарабкался на стульчик и втиснул возле себя медведя, положив его лапы на столик. Делани и Роза сделали Анджеле заказы, и она отошла на кухню. Делани расслабленно рассматривал посетителей. Незнакомец-одиночка сидел лицом к двери и читал «Уорлд». Костюм на нём сидел плохо, для агента ФБР он выглядел старовато, а для гангстера – недостаточно стильно. Остальные приветственно кивали Делани, и он улыбался в ответ. Роза нервно поигрывала вилкой, стуча зубьями по скатерти.

– Тип, что читает газету, – сказала она тихо. – Он мне не нравится.

– Он староват для плохого парня, Роза, – сказал Делани.

– Не надо быть таким уверенным.

– А я и не уверен, – сказал Делани. Он и не был. Плохие парни бывают разного сорта, причём бывают и реально плохими.

Он поднялся, направляясь к уборной, мимоходом взглянул на незнакомца, а возле кухни остановился, чтобы поговорить с Анджелой. Их не было видно человеку, читающему газету.

– Мне кое-что нужно от тебя, – сказал он.

– Например?

– Твой почтовый адрес, – сказал он. – Мне, для писем. Больше ничего. Чтобы моя дочь могла писать мне и её письма никто не вскрывал.

– Я передам его тебе вместе со счётом.

– И ещё: тот тип с газетой, сидит один. Видела его раньше?

– Пару дней назад.

– Пригляди за ним, пожалуйста. Ладно?

– Ладно.

Потом, осоловевший от еды и измотанный долгим днём, Делани читал в постели Байрона, а затем выключил свет. Сон к нему не приходил. В голове всё ещё шевелились картинки этого дня – мелькание кожи цвета слоновой кости, блеск абсолютной уверенности в глазах Каллагана, металлический взгляд человека, вершащего суд над другими. Но Делани никогда не смог бы осудить женщин из дома Томми Цзиня на Мотт-стрит. Они делали то, что должны были делать. В некотором смысле их жизнь была лучше, чем та, которую каждая из них оставила в прошлом. Это касалось их всех. Как в недавнем прошлом касалось некоторых ирландок, евреек, итальянок и всех прочих, разными путями добравшихся до безразличного города промеж двух рек. Некоторых, но не всех.

Он слышал, как в верхней ванной льётся вода. Роза. Её тяжёлая крестьянская поступь. В комнату. Обратно в ванную. Мальчик наверняка спит, обнимая Осито. Потом тишина. Краны закрыты. Роза в ванне. Голову его заполнили видéния. Сколько вечеров просидел я в этой ванне с Молли? Она что-то лепетала от удовольствия. Тащила меня, мокрого, в музыкальную комнату, чтобы растянуться на жёлтом пляжном полотенце и вопить. Однажды рассмеялась и сказала: «Ты верхняя нота, я в басу». Но чаще молчала. Или мурлыкала какую-нибудь шальную мелодию.

Делани задремал, обняв подушку. Через какое-то время всё вдруг стало чётким. Резко открылась дверь. Смутная фигура в темноте. Он почувствовал запах мыла, прежде чем увидел её. Роза. Она ничего не сказала. Дверь за ней закрылась. Он услышал, как она снимает халат. К тому моменту, когда она влезла в постель, у него уже стоял.

Он потянулся к ней, чтобы дотронуться до её плоти.

Розы не было. Единственная здесь плоть была его собственной.

Как только зима чуть посторонилась, допустив первые намёки на весну, он целыми днями старался держать дистанцию, опасаясь совершить ошибку. Роза ходила по магазинам с Карлито и его плюшевым медведем. Она купала мальчика и чистила его одежду, готовила ланчи и ужины для всех троих. Крошечными неловкостями Роза показывала Делани: да, она знает о том, что у него происходят какие-то сдвиги, однако она не выдавала явных признаков этого молчаливого знания. Она не выражала словесно свою привязанность, кроме как к мальчику. Она не прикасалась к Делани даже случайно, и он не прикасался к ней. Он всегда был Дотторе. Не Джим. Всё было по-прежнему и в то же время – нет.

Однако через все эти дни чужих недугов, потерь и болезненного несчастья, через дни бесконечных человеческих жертв он уже нёс с собой Розу. Они с мальчиком придали его жизни движение, подобное тайному ручейку, текущему к югу сквозь Норт-Ривер от самых гор, что вдалеке. Это был ручеёк, который всегда находился в настоящем, а не в прошлом и не в будущем.

А затем, когда февраль дотянул до конца, в жизнь снова ворвалось прошлое. Утром в понедельник Делани спустился на кухню позавтракать, Роза и Карлито ему улыбались. Рот мальчика был набит хлебом. Плюшевый мишка клевал носом. Тихо работал приёмник.

– Умер какой-то бейсболист, – сказала Роза. – По радио сказали.

– Как его звали?

– Не знаю, – сказала она. – Я не разбираюсь в бейсболе.

Он сделал погромче, пока Роза нашла себе занятие у плиты. Покрутил ручку настройки. Наконец, он услышал имя: МакГроу.

– Джон МакГроу, – сказал он. – Это был Джон МакГроу.

Он попробовал объяснить, что Джон МакГроу был управляющим команды «Нью-Йорк Джайнтс», управлял ей так долго, что уже никто не помнил, с каких времён – ещё с довоенных, и ушёл с должности лишь два года назад, уступив Биллу Терри.

– Вы знали этого МакГроу? – сказала Роза.

– Не совсем, – сказал Делани. – Он был другом моего отца. Но я много раз с ним виделся.

– Печально, что он умер, – сказала она мягко.

– Мне тоже, – сказал Делани.

Утренние пациенты тоже были в печали, в особенности женщины. Делани слушал пациентов, осматривал их, говорил им банальности и выписывал рецепты. Он сожалел, что не может отправиться в Поло-Граундс и попрощаться с ним как следует. Когда последний из пациентов ушёл, Моника вручила ему письмо.

– Вам, – сказала она.

Он взял письмо, адресованное Гарри Миллеру на Девятнадцатую Западную улицу, и положил его под бювар. Потом вызвал одного из больных малярией ветеранов, чтобы выдать тому хинин. Письмо подождёт. Оно не один день пересекало Атлантику. Пара часов здесь погоды не сделает.

На каждом из вызовов заходила речь о МакГроу. «У меня, часом, не эта ли штука, что убила МакГроу?» – спросил обрюзгший мужчина, серый от долгой зимы. «Он наверняка был крутым парнем, не так ли?» – сказал другой.

– У тебя разрыв аппендикса, Эдди, – сказал он на Джейн-стрит грузному докеру по фамилии Дойль. – Тебе нужно в больницу.

– Не мне.

– Выбора нет. Если ты останешься здесь, Эдди, ты умрёшь.

– Вот дерьмо, – сказал Эдди Дойль, будто его приговорили к электрическому стулу. Чуть погодя он дотянулся до брюк, висевших на спинке кровати. Делани предстояло ещё раз позвонить в больницу святого Винсента, чтобы оттуда ещё раз прислали карету скорой, чтобы забрать ещё одного человека, жившего в одиночестве, в кислом запахе старения и уединения. Жена его умерла от ТБЦ, туберкулёза, который Эдди всё ещё называл чахоткой. Человек, все три дочери которого перебрались в далёкий Бронкс со своими мужьями и детьми. Человек, оставшийся один, лишь Джимми Уокер на стене.

– Я слышал, МакГроу помер, – тихо сказал Дойль.

– Это правда. По нему будут служить литургию в соборе святого Патрика.

– Святого Патрика – в дальнем или в Даунтауне?

– В том, где мест побольше.

– Твой отец наверняка должен был бы там быть, – сказал Эдди Дойль.

– Наверняка.

– Они же правда были друзьями, а?

– Были.

– Помоги мне с этим, док, а? Так болит, двинуться не могу.

Делани вызвал скорую из конфетной лавки на углу, там все говорили о МакГроу. Почти все там были из рабочих, пойти больше некуда, а уж домой тем более.

В этот вечер перед обедом он сел у камина в спальне и прочёл письмо Грейс.

«Дорогой папа!

Я получила твою записку. Трудно поверить, что к тебе приходили из ФБР. Здесь очень надеются на Рузвельта, что он изменит Америку, что он поймёт, как много людей пострадало от Депрессии. Не только в Америке, но и в Испании, и по всей Европе. Но какие уж тут надежды, если в твой кабинет приходят люди со значками? К тебе, человеку, который ничего не сделал, кроме как старался помочь людям?

Вот почему среди испанцев так много людей, кто считает, что надежды никакой нет, разве что люди возьмутся за оружие. Коммунисты насмехаются над Рузвельтом, считая его орудием Уолл-стрита, и, возможно, они правы. Я не знаю. Я на самом деле не участвую во всём этом. Но не удивляйся, если здесь будет восстание. Или гражданская война. У фашистов тоже есть сторонники. Они любят Муссолини. Они рады Гитлеру. Кто знает, что может произойти?

Я встретилась вчера с человеком, который виделся с моим мужем несколько месяцев назад. Он говорит, что попробует передать ему записку. Я дам тебе знать, удастся ли.

Скучаю всем сердцем по Карлито. Пиши мне. Присылай фото. Я на прежнем месте. Но лучше пользуйся Америкен Экспресс. Пиши на имя Леоноры Кордоба. По тебе тоже скучаю, папочка.

Saludos, y mucho cariño[32]. Г»

Он написал небольшой ответ и вложил в конверт фотографии Карлито на улицах Нью-Йорка, а также снимок с Розой и Моникой. Он надеялся, что фото наполнят её тоской не только по сыну, но и по Гранд-Сентрал, и по небоскрёбу Крайслера, и по эстакадной дороге на Третьей авеню. Её город. Её дом. Где она жила с Молли, пока он был на войне, где она не узнала его, когда он вернулся. Место, где она нарисовала десять тысяч рисунков на пути к будущему. Где она определилась со своим собственным путём в этом мире, пусть даже этот путь состоял в том, чтобы оставить город. Оставить даже собственного сына в вестибюле. Чтобы отправиться вдогонку за человеком, взрывающим здания во имя утопии. И может быть, взрывающим людей. На секунду он почувствовал предательское волнение в области сердца. Ведь он отчасти не хотел, чтобы Грейс вернулась. Он хотел быть с мальчиком сам. И Роза тоже. Для Розы всё было ещё хуже. Ей был нужен ещё и он.

Он сказал Розе, что ему нужно быть на похоронах Джона МакГроу в соборе святого Патрика.

– Почему? – спросила Роза.

– Он был другом моего отца, – сказал он холодным тоном. – Я не смог быть на похоронах папы. И мамы.

Она смотрела на него и ждала объяснений.

– Они умерли во время эпидемии гриппа. А я был в госпитале во Франции. Вот почему мне нужно быть в соборе святого Патрика, Роза.

Она тронула его за плечо, потом отдёрнула руку.

– А ты хочешь пойти на похороны, Роза? – спросил Делани.

– Одна?

– Конечно, нет. Со мной. С Карлито.

Она нахмурилась, задумавшись.

– Думаю, нет, – сказала она.

– Почему нет?

– Я не верю во всю эту церковную ерунду.

– Я тоже.

– Так почему вы хотите пойти?

– Это касается человека. МакГроу. Это касается не Бога.

Она посмотрела на мальчика, затем во двор. Снег совсем прекратился, она оперлась на окно и наблюдала, прищурившись, за сидящей на скелете дерева жёлтой птичкой. Внезапно крылатый дозор снялся с ветки и улетел в солнечную стужу.

– Сказать по правде? – сказала Роза. – Я хочу пойти, просто чтобы увидеть самой. Но я не пойду. Во-первых, у меня нет одежды. Там же будут серьёзные люди, большие шишки, политики, актёры и вроде того? Я не смогу при них быть в том, в чём хожу. Да ещё и вместе с вами в двери входить.

– Не глупи, – сказал он.

– Это для вас глупо. А для меня нет. Я не хочу, чтобы вам было стыдно за меня, Дотторе.

– Мне не будет стыдно, даже если ты будешь в рабочей одежде.

Однако он знал, что она имела в виду. Даже сейчас, во время Депрессии, кое-где в Нью-Йорке господствовало классовое разделение. По школам, где учились, по акценту, с которым разговаривали, и по одежде, которую носили. Делани был врачом с дипломами превосходных учебных заведений. Он был сыном политика, который дружил с Джоном МакГроу. У него был собственный дом. Он выжил в самые трудные времена. Но Роза? Она была домработницей, кем-то вроде гувернантки, окончившей четыре класса на Сицилии. Женщины вроде неё жили в Грэмерси-парк, на Нижней Пятой авеню и в Верхнем Ист-Сайде. Она одевалась так, как могла себе позволить. Она хранила кровавую тайну о своём муже. Она должна быть уверена, подумал Делани, что публика на скамьях собора святого Патрика узнает её. И они будут насмехаться – больше над Делани, чем над ней.

Он увидел, что её глаза влажны и она прикусила щёку. Ту самую, на которой был тонкий шрам.

– Хорошо, – сказала она и выдохнула. – Может быть. – Пауза. – Ладно.

Она смотрела во двор.

– Это же оливковое дерево, я права? – сказала она. – Замотанное.

– Да.

– Скоро мы его размотаем, – сказала она. – Оливковому дереву нужно солнце. Нам тоже.

Когда прибыла Моника, Делани выдал ей пятьдесят долларов на покупку платья и полусапожек для Розы, чтобы та смогла появиться на похоронах МакГроу. Он попросил её сопроводить Розу и оказать моральную поддержку. Моника обиженно посмотрела на него.

– Ну и кто я на этот раз? – сказала она. – Консультант по модной одежде?

– Нет, но раз уж мы идём на похороны, я не хотел бы, чтобы она чувствовала себя, понимаешь…

– Как служанка? Повариха? Гувернантка? Но она же это всё и есть, Джим.

– Это не очень-то любезно, Моника, – сказал он, думая: о Боже, она ревнует. Но она по-своему права. Она говорит то, что может сказать любой, кто придёт в собор святого Патрика. По крайней мере, любой из тех, кто будет пристально всматриваться. И он подумал: может быть, нужно просто сказать Розе о том, что я передумал. Мол, не хочу, чтобы у неё возникало чувство, что я на неё давлю или пытаюсь к чему-то обязать. Надо ей сказать, что в любом случае там будет огромное количество людей. И я всё ей расскажу в подробностях, когда вернусь оттуда. А затем подумал: нет, это может ранить её ещё больнее. Она может подумать, что я её стыжусь. Что я считаю её тем же, чем и Моника: обслугой, и ничего более. И у неё станет одним шрамом больше.

Зазвонил телефон. Моника что-то пробормотала, записала данные и повесила трубку. И осталась сидеть в этой маленькой печальной заводи.

Делани вошёл в свой кабинет. Из-за двери доносились голоса Моники и Розы. Дверь открылась, и вошёл мальчик, улыбаясь.

Утром в среду Делани подливал молока в кукурузные хлопья и освежал итальянский хлеб, а Карлито всё поглядывал на дверь в ожидании Розы. Как и Делани. Церемония начиналась в десять, это означало, что они должны были выйти из дому до девяти, чтобы иметь хоть какую-то надежду попасть внутрь собора. Был уже девятый час. Ноко Кармоди сказал ему вчера вечером: «Найди Дэнни Шапиро. Он дежурит на похоронах. Главный вход, Пятая авеню. И меня найди. Не волнуйся. Ты туда попадёшь. Но я не могу гарантировать, что тебе достанутся лучшие места».

Внезапно Карлито поднял голову над тарелкой. Сверху послышались звуки, затем тяжёлые шаги по лестнице, потом пауза. Дверь открылась.

У Делани перехватило дух. Карлито замер, будто он ожидал увидеть кого-то другого, а не эту незнакомку.

Роза была в широкополой шляпе, которую она надвинула на лоб на манер Греты Гарбо. Строгое чёрное платье сидело на ней свободно, край ниже колена. Двадцатые годы давно уже минули, и Роза уж точно никогда не была модницей. На ней был чёрный шарф, никакой помады, лишь немного румян. Она смущённо улыбнулась, и цвет её щёк стал более насыщенным. Шрам она припудрила.

– Чи-тичик, Роза! – сказал малыш, указывая на её ноги. Они оказались обутыми в высокие чёрные полусапожки со шнурками, начищенные до бриллиантового блеска. Мальчик бросился к ним и чуть дотронулся до отполированной кожи.

– Дедушка! Смотри!

Делани сказал: «Ты выглядишь прекрасно».

– Да ну вас, – сказала Роза.

И ещё больше покраснела. Она робко ступала по кухне, будто девочка, нарядившаяся в мамины туфли.

Ещё на подходе к станции метро Роза начала прихрамывать на своих высоких каблуках.

– Уффф, – сказала Роза. – В магазине в них ходить было легче.

– Мы можем взять такси, – сказал Делани. – Или вернуться домой.

– Нет. Такси – это дорого. Идёмте.

И они двинулись в подземку.

Пока они приближались к толпе, окружавшей собор на Пятой авеню, её хромота усилилась; через улицу виднелось здание Ар-Си-Эй, возвышавшееся над находящимся по соседству недостроенным Рокфеллер-центром. Из-под шляпы Роза во все глаза смотрела, как актрисы в мехах выходят из лимузинов, на коже – загар, привезённый из Флориды или Калифорнии; как политики из Таммани уныло бредут по лестнице собора с чёрными повязками на рукавах, и среди них бывшие бейсболисты, крупные и широкоплечие, в пальто из верблюжьей шерсти. Карлито шёл между Делани и Розой, надёжно сжимавшими его ручки во всё уплотнявшемся человеческом рое. Он выглядел испуганно, возможно, его страшили габариты бейсболистов и вид самого большого в его жизни скопления людей в одном месте – даже больше, чем на вокзале Гранд-Сентрал. Внезапно занервничал и Делани. В такой толпе нож будет эффективнее, чем пушка. Могут исподтишка воткнуть в живот или в бок. Какой-нибудь случайный отморозок, может даже и сам Джип Павезе. Выследить их в толпе, пырнуть – и обратно в клуб «65», за гонораром. Он крепче сжал руку мальчика и оглянулся вокруг. Роза скосила на него глаза, будто прочитав мысли.

– Не беспокойтесь, – сказала она, плечом пробивая себе дорогу в толпе зевак.

Везде были репортёры и фотографы, они строчили заметки или наводили свои фото- и кинокамеры, уделяя внимание прибытию салонных знаменитостей. Делани увидел в толпе бывших бутлегеров, парней, волочившихся за актрисами, девочек из шоу Зигфельда и даже одну знаменитую хозяйку борделя. Между ними попадались люди в лохмотьях, братья тех человеческих развалин, что так часто видел Делани в очередях на раздачу еды и по пути на вызовы. Некоторые вытирали слёзы рукавами пальто. Оплакивали МакГроу. А может быть, и собственную молодость.

Когда они подходили к лестнице, Роза взяла Делани за подбитую руку и крепко его держала, затем взяла на руки мальчика и что-то ему прошептала, нежно успокаивая. На верхних ступеньках Делани увидел Дэнни Шапиро, назначенного в этот день на дежурство, с выражением бдительности на худом лице и глазами, сканирующими толпу. Шапиро показал пальцем на Делани, потом на себя; они пробились к нему, и Шапиро провёл их внутрь собора.

– Дальше уже сами, Док, – сказал Шапиро и усмехнулся. – Я болельщик Доджеров и к тому же еврей. На этом стадионе я вам больше ничем помочь не смогу.

Вместе со всеми они стояли у задней стены, Делани смотрел в пустой проход в центре зала, где должны были появиться носильщики с гробом. Когда они прибыли, мужчины сняли шляпы, некоторые прижали их к груди, другие просто держали в руках. Делани прижал свою шляпу к сердцу. В соборе оказалось множество лысых голов и женщин в белых перчатках. Справа Делани заметил Ноко Кармоди, который поприветствовал его, подняв вверх большие пальцы рук, и жестом показал на места у правого прохода. Туда они и направились.

Мальчик показывал на устремлённый ввысь потолок, на капеллу, на фрески, изображавшие людей в широких одеждах, и на многие другие вещи, названия которым он дать не мог. Человек, прибитый гвоздями к кресту, из рук и головы идёт кровь. Скорбящая женщина в плотных одеждах. Роза сняла с мальчика перчатки, сунула в свой карман и также принялась рассматривать всё вокруг. А всё вокруг сверкало электрическими огнями, тысячами свечей, витражными окнами, и невидимый органист играл Генделя. Они проследовали по боковому проходу, задержавшись из-за двоих ветеранов на костылях, и вместе со всеми повернули головы к Джону МакКормаку, который шёл по центральному проходу со своей женой в сопровождении распорядителя. Великий тенор стал ещё более пухлым, чем был до войны. МакКормаков проводили до переднего ряда, где должна была сидеть семья МакГроу. У дальней стены слева Делани увидел Иззи-Атеиста, он стоял один, в галстуке. Делани знал, что он здесь вовсе не потому, что похороны Джона МакГроу имеют отношение к религии. Для Иззи-Атеиста это, видимо, было чем-то вроде дополнительного времени в матче.

Пробираясь вместе с Розой и Карлито вперёд, он увидел Гарри Фланагана, судью из Таммани, который чистил свои ботинки на вокзале Гранд-Сентрал. Он жестом показал Делани: можно подсесть на его ряд. Они с Розой принялись протискиваться на скамью, мальчика держала Роза, сидевшие люди сдвинулись, освобождая им место. На полу перед ними были дубовые скамеечки для колен и небольшое пространство для ног. Делани сел рядом с Фланаганом, Роза возле него, мальчик у неё на коленях. Она вздохнула, освободив ноги от груза. Делани улыбнулся Фланагану.

– Привет, судья, – сказал Делани. – Спасибо, что расчистили место.

– Мне больше нравились церкви, когда я был помоложе, – сказал Фланаган. Его пальто лежало сложенным у него на коленях, а сверху возвышался котелок. Пиджак был расстёгнут, чтобы высвободить живот. Фланаган обменялся рукопожатиями с Делани и дружелюбно кивнул Розе.

– Это Роза Верга, – сказал Делани. – А с моим внуком Карлосом вы уже встречались.

– Сможет выдержать пару периодов запасным питчером?

– Скоро. Он левша.

– Только таких и берут в запасные питчеры.

Делани улыбнулся и повернулся к Розе, озадаченной тем, что мужчины судачат о бейсболе в момент, когда вот-вот внесут покойника.

Она прошептала:

– Все ирландцы – бешеные.

Вот шевеление усилилось, все головы повернулись, чтобы увидеть Уилла Роджерса, вышедшего в проход в одиночестве, загорелого, худощавого, одетого в тёмный деловой костюм. Походка вразвалочку выдавала в нём звезду, но лицо его ничего подобного не выражало, не было и тщеславия. Распорядитель подал ему сигнал, чтобы тот прошёл в передние ряды, и Роджерс оказался на той же скамье, что приютила МакКормака.

– Это тот самый ковбой, – прошептала Роза. – Парень с верёвкой.

– Да, это он.

Мальчик на Роджерса не посмотрел. Его вгоняли в дрёму запах горелого воска и тепло, исходящее от скопления тел, прежде всего – от Розы. Он положил ей голову на плечо. Затем вошёл Джордж М. Коэн, низкорослый и задиристый, словно сделанный по шаблону МакГроу. Он пытался идти торжественно, сообразно требованиям события, однако всё равно срывался на свою подпрыгивающую бродвейскую походку. Делани вспомнил тот день в первые месяцы войны во Франции, когда нью-йоркцы маршем уходили воевать и кто-то в строю затянул «Передай привет Бродвею». И затем запели все, медленно, как на панихиде. Прося хотя бы кого-нибудь поприветствовать Хералд-сквер и передать всей компашке с Сорок второй улицы, что они скоро вернутся. Некоторые из них всё ещё оставались во Франции – навсегда.

Оглядываясь на Коэна, Делани увидел, что на него и Розу смотрят. Люди, знавшие его отца. Люди из Даунтауна. Две женщины пошептались и отвели глаза. Через три ряда позади он увидел ещё одно смутно знакомое лицо. Затем семейство МакГроу вышло в центральный проход, однако Делани всё глядел на человека, сидевшего через три ряда от него. Давным-давно, до войны, до Джонса Хопкинса, до Вены, этот человек постоянно бывал в клубе Большого Джима и часто посещал Поло-Граундс с бравыми парнями Таммани. Он был с ними, но не из них. Сейчас он выглядел точно так же, как и тогда. Как же его звали? Кормак. Кормак такой-то. Лицо без отпечатка времени. Вроде бы газетчик. Кормак…

На входе внезапно появились носильщики с гробом на плечах. Воздух стал густым от ладана. Орган грянул вступление к реквиему. Все встали. Роза взглянула на Делани печальными смущёнными глазами. Ещё несколько женщин посмотрели на Делани и Розу, она, должно быть, заметила презрение в их глазах. Она держала проснувшегося Карлито, положив руку ему на спинку. А Джона МакГроу несли к алтарю.

В течение всей церемонии казалось, что Роза старается отстраниться от Делани, ёрзая на своём узком сиденье под звуки латыни, от которой Карлито окончательно впал в дремоту. Делани смотрел на свои руки, как обычно, неспособные молиться. Глаза Карлито закрылись. Делани стиснул руку Розы, бережно держась за устремившееся в его пальцы тепло. Она с удивлением посмотрела на него из-под чёрных полей своей шляпы, глаза были насторожёнными и блестели. Затем на алтаре закончилась месса. Ita missa est[33]. Все встали, Фланаган закряхтел, мальчик зашевелился. Дубовый подколенник был слишком узким и безжалостно врезáлся в подъём ноги, а воздух был полон благовоний. Носильщики снова подняли гроб и медленно понесли его по центральному проходу, за ними проследовала семья МакГроу и ближайшие друзья покойного. МакКормак. Коэн. Роджерс. Органист тихо играл прощальную. Через открытые двери был слышен вой волынок – голосá исчезнувших кельтских королей. Карлито вяло открыл глаза. Это было долгое утро.

– Давай всех пропустим, – прошептал Делани Розе. – Потом поймаем такси.

– Нет. Нет. Это очень дорого.

– Мы возьмём такси.

Женщина, сидевшая на ряд сзади, тронула Делани за руку. Ей было около пятидесяти, на ней была неброская шляпка и пальто с меховым воротником.

– Вы же Джим Делани, я не ошиблась?

Делани натянуто улыбнулся.

– Да, это я.

– Мы с вами встречались в клубе вашего отца, давным-давно, когда мы ещё жили в центре. Я Дженет Брэдфорд. Тогда была Малдун. До войны ещё.

– Конечно, – сказал Делани, он совершенно её не помнил. Он протянул руку, она её пожала. «Рад встретить снова», – сказал он.

Она повернулась к Розе: «А это кто, можно поинтересоваться?»

– Это Роза Верга, а это мой внук, – сказал он.

Роза кивнула. Женщина посмотрела на неё взглядом прокурора.

– Buon giorno[34], – сказала женщина.

– И вам доброе утро, – сказала Роза и отвернулась к пустому алтарю.

Фланаган на ходу напяливал пальто и улыбался Делани, пробираясь к проходу вдоль скамьи. Делани с облегчением повернулся спиной к Дженет Брэдфорд, в девичестве Малдун.

– Рад вас видеть снова, – сказал Фланаган.

– И я рад вас видеть, – сказал Делани. – Спасибо, что дали нам сесть.

– Да здесь было полно места. Надо было чуток уплотниться. Постарайся как-нибудь вырваться в клуб.

– Попробую, – сказал Делани. – Когда будет хоть немного времени. Вы же знаете, меня ждут пациенты. А сейчас мы подождём, пока толпа схлынет.

– Я вас не виню, – сказал Фланаган и пожал ему руку. Карлито начал издавать нетерпеливые звуки. Делани обнял мальчика.

– Мы скоро пойдём домой, – сказал он.

– Домой, – сказал мальчик.

Когда они ехали в такси по Пятой авеню, падал мягкий дождик. Это был весенний дождь, он летел прямо из серости небес, без всякой помощи ветра с Норт-Ривер. Роза уместилась у окна, держа мальчика за руку. На улицу она не смотрела.

– Как себя чувствуешь? – спросил Делани, кивнув на её сапожки.

– Не так уж плохо, – ответила Роза.

Карлито посмотрел на неё, будто бы пытаясь разгадать тон её голоса. Она не пошевелилась, и мальчик глазел на пролетающие мимо улицы: дождь, трамваи, другие такси и автомобили, несколько пешеходов. Делани понял, что для Карлито эта поездка на автомобиле была первой с момента приезда в Нью-Йорк. Возможно, и первой в жизни. Временами мальчик пристально наблюдал за водителем, за его седеющим затылком, за рулём, который он держал в руках.

Роза смотрела в пустоту, челюсть её чуть отвисла.

– Тебя что-то беспокоит, кроме ног? – спросил Делани.

– Нет.

– Скажи мне правду.

– Ну, понимаете…

– Не понимаю.

Она некоторое время сидела молча и неподвижно.

– Они смотрели на вас, – сказала она. – А потом смотрели на меня. А потом опять на вас.

– И что?

– Они думали, что он делает рядом с ней?..

Похоже, что она собиралась заплакать. Он сжал её руку, потом отпустил. Всего лишь проявление заботы. Ничего больше.

Делани сказал:

– Может быть, они думали, что она делает рядом с ним? Красивая молодая женщина рядом со старым тощим ирландцем.

Она повернулась к нему и улыбнулась в ответ. Затем вытерла слёзы запястьем. Карлито выглядел смущённым.

Роза сказала:

– Простите, – а затем мальчику: – Эй, Карлито, чего бы ты хотел на ланч?

– Багетти.

– Всегда багетти. Багетти, багетти, багетти, – а затем Делани: – Вы уверены, что он не итальянец наполовину?

Она взглянула на него, обнимая Карлито. Потом посмотрела сквозь стекло такси, сквозь текущие по нему маленькие дождевые реки. В этом месте, таком далёком от Агридженто. На её лице была еле заметная улыбка. Она так усердно стёрла свои слёзы, что снова стал виден шрам.

Они вошли под навес, Розе было больно. Делани усадил её на скамью для пациентов и опустился на колени, чтобы расшнуровать её сапожки, вытянув кожаные язычки, а Карлито за всем этим наблюдал. Делани максимально ослабил шнуровку и попытался стянуть правый сапожок. Роза скривилась, сжимая губы. Когда первый сапог был снят и ступня оказалась на полу, Роза застонала. Ох, сказала она. Ох, ох, ох. Они проделали то же с левым сапожком. Её толстые чёрные чулки были насквозь мокрыми.

– Роза, – сказал Делани. – Послушай меня. Иди наверх в свою комнату. Медленно. Раздевайся и уже в постели снимай носки. Очень осторожно. Так осторожно, как только сможешь. Пока останься в носках, ещё не хватало тебе схлопотать занозу. Пока будешь идти, ступни будут болеть, но я через пару минут поднимусь и кое-что предприму, чтобы снять боль. Хорошо?

– Хорошо, – прошептала она.

– Карлито, а ты останешься здесь со мной.

Роза встала, прикусила губу от боли, вызванной её собственным весом, и без единого слова отправилась вверх по лестнице, держась за поручень. Делани зашёл в кабинет, Карлито с ним. Он проверил содержимое своего саквояжа. Затем вышел к почтовому ящику на калитке. Несколько записок детским почерком с просьбой о помощи: «Пожалуйста, придите, как только сможете. Моя мама не может передвигать ноги. Мой отец сломал руку». Обнаружив, что дверь дома на улице Горация таинственным образом заперта и не заметив объявления о том, что кабинет закрыт на весь день, пациенты чисто по-американски перекладывали доставку просьб о помощи на своих детей. Делани огляделся. Улица была умыта дождём. Он подумал: пора заняться оливковым деревом.

Вместо этого он поднялся по лестнице, шагая через ступеньку, а за ним спешил мальчик. Делани вошёл в комнату Розы через открытую дверь. Её чёрное платье было тщательно развешано на плечиках, а шляпа висела на крючке. Роза лежала в постели на спине, на ней был надет халат с цветами, ступни были открыты. Она не смотрела на него.

Ступни распухли. На правой подошве начала образовываться желтоватая мозоль размером с квотер, а на левой оказались стёрты в кровь большой и маленький пальцы. На своде правой стопы обнаружилась трещина. Когда Карлито дошёл до открытой двери, Делани уже раскрывал свой саквояж. Мальчик остановился, глаза его участливо расширились.

– Ох, ох, ох, Роза, ох!

Он направился прямиком к ней и нежно прикоснулся к её лицу маленькими пальчиками.

– Ох, Роза. Ох, Роза!

Она начала рыдать. Не глядя на Делани, она взяла мальчика за ручки, целовала их, произносила его имя и рыдала.

А потом:

– Не волнуйся, Карлито. Доктор меня починит. Не волнуйся, это пустяк. Я люблю тебя, мальчик, не волнуйся…

Делани промыл свод стопы спиртом, помассировал ступню здоровой рукой. Выступило немного крови. Он вытер кровь и снова прочистил рану. Нежно, мягко. Она дёрнулась, когда он капал из стеклянной пипетки йод. Ногти на её ногах были острижены и чисты. Он почувствовал тепло её тела. Затем он обернул стопу марлей и приклеил пластырем, и на этом процедуры закончились.

– Ладно, теперь тебе нужно просто отдохнуть, – сказал Делани. – Я принесу немного льда и тряпочку, чтобы снять припухлость.

Она вдохнула и медленно выдохнула, будто успокаиваясь, а затем прошептала:

– Мне нельзя отдыхать. Я должна покормить мальчика. И вас тоже.

Делани обошёл её кровать и опустил ставни.

– Мы справимся, Роза. Сегодня мы тебя будем кормить.

Она повернула голову. Мальчик дотронулся до её лица, вытирая слёзы. Его собственное лицо было смущённым и печальным. Розе было больно, и он не знал, что с этом поделать.

Они справились. Делани сделал всё, чтобы непререкаемым тоном терапевта убедить Розу не вставать с постели. Анджела прислала из ресторана сэндвичей, а заодно свежие экземпляры «Дейли Ньюс» и «Il Progresso». Роза читала газеты, прикладывала к ступням лёд и дремала. Во сне она что-то бормотала по-итальянски. Мальчик нёс вахту. Дождь стал реже, а затем и вовсе прекратился.

В тот первый вечер Делани поставил у её кровати кувшин с водой и стакан и целый час болтал с ней о том, что они увидели этим утром в великом соборе. Он извинился за то, что подверг её всем этим пыткам, связанным с походом в собор святого Патрика.

– Мы могли послушать трансляцию по радио, – сказал он.

– Нет. Это было как шоу.

– Это именно оно и было.

– Кроме этих проклятых женщин. И моих ботинок.

«Теперь сапожки придётся выбросить, – сказала она. – Они стоят денег, но превратились в мусор». Он сказал, что знает обувную мастерскую на Девятой авеню, где умеют растягивать ботинки и сапоги. Хозяин – мистер Нобилетти, сапожник.

– Это он подарил мне оливковое дерево, – сказал он. – Я и так собирался ему позвонить.

Она сказала, что даже видеть не желает эти сапожки до конца дней своих. Она жестикулировала и ругалась по-сицилийски. Делани улыбался, и она в конце концов ответила тем же. Он сменил повязки, приласкав её раненые ступни. Оба были какими-то неловкими в тесноте этой комнатки. Несколько раз Роза начинала что-то говорить и останавливалась. Делани понял, что делает то же самое, но ему удавалось сгладить молчание за счёт привычного поведения врача у постели больного. Он почувствовал, что Роза боится переходить какие-то определённые границы. И точно так же он. Затем он отправился в ванную, чтобы наполнить ванну для Карлито. К тому времени, когда мальчик был вымыт и одет ко сну, Роза уже заснула.

Пока она спала, Делани перенёс радиоприёмник в холл за комнатой Розы. Около семи он разогрел в печи один из сэндвичей Анджелы и налил воды в стакан, а затем они с мальчиком отправились на верхний этаж. Когда они пришли, оказалось, что в комнате светло, Роза изловчилась и как-то зажгла ночник.

– Время обедать, – сказал Делани.

– Эй, да ладно, я не могу…

– Ешь, – сказал Делани.

– Твой сэмич, Роза, – сказал мальчик.

Она вздохнула и села, держа на коленях поднос и пряча ступни под одеялами. Он поставил радио у стены и включил его. Итальянская станция передавала Верди, и он сделал погромче.

– Чёрт вас побери, Дотторе, – прошептала она. Вгрызлась в сэндвич и улыбнулась.

В следующие несколько дней взял верх новый уклад жизни. Делани и Карлито приносили Розе еду. Делани объяснял всякие таинственные слова, которые она вычитывала в «Дейли Ньюс». Карлито развлекал её ракеткой с мячиком и беседами с Осито. Когда Делани ходил по своему оттаявшему участку, посещая пациентов, навестить Розу пришла Анджела и даже Моника, подавив в себе то ли обиду, то ли раздражение, зашла к ней на минутку. Уборщица Бесси травила анекдоты и смешила Розу. Они умудрялись как-то питаться, хотя из дома пропали ароматы чеснока и масла. Каждый вечер Делани менял повязки и рассказывал истории про своих пациентов.

В спальне, в одиночестве, он читал газеты, сплошь про Ла Гуардию, планы Рузвельта и прожекты Гитлера. Число безработных перестало расти, и это были относительно хорошие новости. Возможно, скоро проклятая Депрессия закончится. Он пролистал стопку медицинских журналов. Заполнил карточки пациентов. Из верхних комнат доносились звуки оперы, топот Карлито и взрывы его смеха. Мальчик тоже заботился о Розе. Делани написал Грейс письмо, немного рассказав о Розе и много – о том, как Карлито побывал на похоронах МакГроу. На конверте он указал адрес: Леонора Кордоба, отделение Америкен Экспресс в Барселоне; внутрь вложил письмо и пять десятидолларовых бумажек. В уме он проговаривал Грейс слова, которые не смог бы написать на бумаге.

Найди своего проклятого мужа. Но не волнуйся. Нам всем здесь хорошо без тебя. Просто будь осторожна. Мне не нравится то, что я читаю в новостях. О противостоянии в Испании, о слухах насчёт восстания. Держись подальше от баррикад – этих новых испанских крепостей. Твои баррикады здесь, дочь моя. Здесь твой сын. Вместо тебя его обнимает Роза. И приговор, который он не смог бы написать никогда: не возвращайся домой.

Не бойся ничего, сказал себе Делани. Уже почти весна.