Все переживания из-за того, что мама скажет о еде из дома Достопочтенного, оказались впустую. Эниола вернулся задолго до нее и весь вечер придумывал объяснения, чтобы избежать правды, которая, подозревал он, может возмутить родителей. Отцу он ничего объяснять и не собирался – его заботило только то, что скажет мама. В конце концов, если бы отец делал в последние годы то, что должен, семья бы и не нуждалась в подачках Достопочтенного. Но мама – мама старалась всегда. Пусть ее стараний и не хватило, чтобы заплатить и за него, и за Бусолу, она все-таки старалась. Вернулась она уже поздно. И только слабо кивнула и улыбнулась, когда он показал еду. Она пересчитывала семь чашек риса, десять чашек гарри и пять чашек бобов, и он ждал, когда она заявит, что и крупинки в рот не возьмет, пока он не объяснит, откуда это взялось. Не заявила. Только обнимала его, пока у него не онемели руки.

На следующий день Эниола поднялся с матраса, пока родители еще храпели, а Бусола пускала слюни во сне. Напевая, вышел во двор, чувствуя себя легче куриного перышка, словно какая-то давняя ноша растаяла за ночь. Мычал и притоптывал ногой в такт мелодии, пока чистил зубы – и не солью на зубной щетке с давно расплющенной щетиной, а с настоящей зубной пастой и новенькой щеткой. Возвращаясь, в коридоре он и вовсе приплясывал при мысли, что мать с сестрой тоже почувствуют ментоловую прохладу, когда будут чистить зубы.

Первым делом после ухода от Достопочтенного Фесоджайе Эниола купил тюбик зубной пасты и новые щетки на всех. Пока выбирал щетки, синюю – себе, бежевую – матери, зеленую – Бусоле, рука так долго висела над четвертой, что продавец спросил, три ему надо или четыре. В конце концов он выбрал черную, не трудясь искать любимый цвет отца, как для остальных.

Когда он вернулся в комнату, Бусола уже зевала и потягивалась.

– Ahn-ahn. Это что, новая щетка? – спросила она.

– Почему они еще спят? – Он показал подбородком на родителей.

– Может, потому, что она вчера вернулась поздно, а он… – Бусола пожала плечами, будто поступки их отца уже не поддавались объяснению.

Эниола принял душ и торопливо оделся в школу. Когда он сунул конверт от Достопочтенного в нагрудный карман и поспешил из дома, родители еще спали. Солнце пока не показалось, но половину неба над головой испещряли рыжие облачка, предвещая его появление. Шел он медленно и останавливался почти при каждом поводе. Помедлил, чтобы пнуть сдутый мяч обратно маленькому мальчику, который выбил его со двора на улицу, потом – чтобы с удовольствием почесать за ухом; несколько минут собирал цветы гибискуса перед школой. До встречи с Достопочтенным у него не было ничего, но теперь? Теперь ему принадлежало даже само время. Мир вокруг стал ярче и яснее, словно за ночь с него протерли пыль, о которой Эниола и не подозревал. Он шел напевая, временами накатывало желание пуститься в пляс. Не просто покачиваться, притоптывая ногами, а в настоящий танец, как галала. Все утро он ждал, когда это ощущение развеется, но оно держалось до полудня, когда он направился в Великую Судьбу, отколовшись от Рашиди и Сааму, которые пошли на обед к Достопочтенному.

Когда они спросили, куда он, Эниола соврал, что у него есть дела у тети Каро. Не хотел признаваться, что вернется в старую школу спросить, не примут ли его обратно. Он не выдержал бы насмешек, если бы ничего не вышло. Без труда представлялось, как его прозовут Великой Судьбой. Не хотелось рисковать тем, что одно дурацкое прозвище сменится на другое. До встречи с новыми друзьями единственным плюсом новой школы было то, что никто не знал о его прозвище Единство там, откуда он перевелся.

Эниола подумывал зайти домой и переодеться в форму Великой Судьбы, но передумал. Для встречи с мистером Бисаде сойдут и коричневые шорты с желтой рубашкой Единства.

Рашиди уверял, что в конце недели можно будет ждать еще один конверт – в этот раз только три тысячи найр, потому что столько Достопочтенный платил своим парням каждую пятницу. Эниола подсчитал, что за месяц полностью оплатит учебу. А дальше планировал копить на следующий семестр. Нет, пока он не купит телефон. И неважно, сколько раз он представлял, как отреагирует Мария, если он войдет в мастерскую тети Каро с голубым XpressMusic в руке.

Когда он пришел в Великую Судьбу, уроки уже начались, и он решил идти прямиком к мистеру Бисаде, ни с кем не разговаривая. Тот дважды пересчитал деньги и предупредил, что Эниола не сможет сдавать экзамены, если раньше не принесет остаток.

Впервые с начала средней школы Эниола не переживал, сможет он сдавать экзамены или нет. Он уже свыкся с новым ощущением, которое сначала казалось незнакомым, пока он наконец не узнал в нем ту легкость бытия, что давала свобода. Свобода от преследовавших волнений и страхов из-за незнания, смогут ли родители позволить себе то, что ему нужно.

Эниола не собирался учиться в Великой Судьбе ни сегодня, ни до конца недели. Он планировал вернуться в середине следующей, когда заберет очередной набитый найрами конверт Достопочтенного. С ним он сошьет себе школьную форму – без дырок. Сделает это у тети Каро. Она разрешала пользоваться машинкой, если он заканчивал свои задания. Да еще и на новые сандалии останется. Правда, только резиновые, а не «Кито», как он хотел.

В Единой Эниола сказал Рашиди и Сааму, что на следующей неделе вернется в Великую Судьбу. Повисла пауза, после чего оба пожали плечами, будто ничего другого и не ожидали и их не волновало, останется он или уйдет. Эниола прикусил язык и не стал говорить, что будет по ним скучать.

Пока Рашиди возился со своим XpressMusic, Сааму предупредил, что Достопочтенный перенес визит на рынок раньше. Парни понадобятся уже в этот четверг.

– Àbí, ученики Великой Судьбы очень крутые? – спросил Рашиди, не отрываясь от телефона.

– Чего? – спросил Эниола.

– Ты теперь слишком крутой, чтобы общаться с нами.

– Снова Рашиди начинает. – Сааму постучал по парте перед собой. – Хватит вставлять свои слова Эниоле в рот. Он просто вернется, чтобы доучиться до школьного аттестата, а так он – один из нас. Àbí?

Эниола кивнул.

– Просто хочу лучше подготовиться для аттестата. Не подумайте чего, я буду приходить к Достопочтенному. В школе нет забора, ничего такого. Я легко смогу уйти.

Рашиди переглянулся с Сааму, потом перевел взгляд на лицо Эниолы. Сидя напротив них, Эниола чувствовал себя так, будто в нем ищут какой-то скрытый изъян – конец нитки в подоле готовой юбки, распускающий весь шов.

– Я серьезно, Рашиди, ты меня будешь видеть там почти каждый день. Где мне брать деньги на школу или экзамен, если я не приду?

– Ладно. – Рашиди кивнул Сааму.

– Тут Святой Михаил просил тебе передать. – Сааму залез в рюкзак и положил на стол черную нейлоновую сумку.

Эниола улыбнулся вопреки себе. Святым Михаилом звали высокого мужика, который иногда ходил с Эрелу как телохранитель. Он разговаривал с парнями, только когда передавал что-нибудь от Эрелу или самого Достопочтенного. Эниола заглянул в сумку.

Рашиди рассмеялся.

– Смотри, как рот раскрыл. Думает, там деньги.

– Это нож, – сказал Сааму.

Это был самый маленький нож, что Эниола держал в руках. Рукоятка – коричневая с двумя серебряными точками, лезвие – в черных ножнах. Когда он положил его на ладонь, кончик не доходил дальше среднего пальца.

– Это для чего? – спросил он.

– Для плавания, – сказал Сааму. – А ты как думаешь, для чего? Для тренировки. Тебе надо учиться защищаться.

– От кого?

Рашиди рассмеялся.

– Вот что-то и голос задрожал, Эниола. Не волнуйся, это просто чтобы отпугивать тех, кто полезет.

На следующий день Святой Михаил собрал всех парней еще до обеда. Завел за дом и поставил поближе друг к другу, чтобы ничего не было видно с передней лужайки, где собрались люди. Эниола пытался пересчитать давивших со всех сторон парней, но отвлекся где-то между тридцатью и тридцатью пятью. Большинство были намного старше. Кое-кто – уже почти взрослый, со скрывающей половину лица бородой. Рашиди и Сааму стояли далеко от него, но он видел, как они улыбаются и здороваются с парнями вокруг.

Рядом с Эниолой тоже здоровались и хлопали друг друга по спине, спорили и спрашивали о пожилых родителях, знакомились и воссоединялись. Все разговоры оборвались, когда заговорил Святой Михаил. Говорил он низким и хриплым голосом, требовавшим полного внимания, и перечислял, загибая пальцы на левой руке, что ему от них нужно. Достопочтенный начнет раздачу на рынке в десять, но их ждут уже в девять тридцать. Пятеро присоединятся к полиции на подиуме с Достопочтенным. Четверо будут охранять подиум по сторонам, а остальные рассеются в толпе. Их дело – оставаться невидимыми во время раздачи и приближаться к подиуму, только если заметят, что кто-то хочет напасть на Достопочтенного.

К четвергу Сааму научил Эниолу казаться еще выше – как выгибать спину, чтобы плечи выглядели шире. «Расправь плечи», – рявкал он и требовал отчитываться, отжимается ли Эниола по утрам, как ему сказали.

Рашиди показал, как ходить с ножом в ножнах: одна рука в правом кармане, всегда на рукоятке, чтобы выхватить, как только понадобится. Он успокоил Эниолу, что ножом придется разве что размахивать перед собой. Они же идут раздавать еду и подарки на рынке, что там может случиться? Эниола начал ходить с ножом в кармане, как предложил Сааму, чтобы привыкнуть и подготовиться к четвергу. Рукоятка давила на бедро, вынуждая двигаться боком, чтобы нога не ныла.

Утром в четверг он встретился с Рашиди и Сааму перед Единой. Они поспорили, идти на утреннюю линейку или нет, но пойти хотел только Сааму. Эниола уже заметил, как Сааму привлекают школьные ритуалы. Его форма всегда была выстиранной и выглаженной, рукава – накрахмаленными. Хоть он и прогуливал те немногие уроки, на которые приходили учителя, все равно приносил учебники и листал их, если думал, что никто не видит.

Когда они отговорили Сааму от распевания гимнов на построении, Рашиди начал махать рукой такси.

– Такси, kẹ̀? Я не готов разбрасываться деньгами о, – сказал Сааму.

Он копил на собственную квартиру, чтобы к нему переехали все младшие братья и сестра. Сейчас он жил с дядей, который принял его в десять лет после смерти его родителей в аварии. Теперь ему уже было больше восемнадцати, и он редко видел братьев и сестру, потому что всех четверых распределили по стране между родственниками. В прошлом году тетка в Абудже прижгла сестре шею утюгом за то, что она разбила фарфоровую пару.

– Рашиди, кончай, давай так дойдем, jàre. Я смогу накопить уже в этом году.

Рашиди хлопнул Сааму по затылку.

– Я о тебе позабочусь, и о тебе, Эниола. Плачу за всех.

Эниола думал, он заплатит за трех из шестерых людей, которые обычно влезают в такси. Обычно четверо садятся сзади и двое – спереди, и из окон свисают руки. Но Рашиди настоял, чтобы они дождались пустую машину и расселись в комфорте, как положено. Рашиди – с водителем, Эниола и Сааму – сзади. Когда водитель хотел взять еще пассажира, Рашиди сунул ему денег за шестерых.

Такси тарахтело по дороге. Несколько раз глохло. Не было ни ключа, ни зажигания – только два провода, которые водитель тер друг о друга, пока двигатель не заикнется и машина не бросится вперед.

Они успели на ближайшую к рынку остановку как раз вовремя. Напротив остановки была Оджуде Ова – Дворцовая площадь с ратушей, дворцом Ова и рынком. Когда они выходили из машины, сердце у Эниолы уже билось так быстро, что он удивлялся, почему не слышит, как оно колотится о грудную клетку. Он не боялся. Это было возбуждение. Дрожа от предвкушения, по дороге к Оджуде Ова он сунул руку в карман и сжал нож. Всего за несколько дней он перестал ходить боком и начал чувствовать спокойствие, когда потирал кожаные ножны.

На Оджуде Ова, рядом с забором рынка, поставили платформу. Из динамиков пела Салава Абени. У маленьких ворот на рынок стоял грузовик. На его водителя, который пытался их открыть, орал Святой Михаил. Заметив парней, он грозно зыркнул.

– Вас разве сейчас ждали? – прикрикнул он. – Вы сюда что, на голой заднице ползли?

– Нет, сэр, – ответил Эниола. – Мы приехали на такси.

Тычок в ребра то ли от Рашиди, то ли от Сааму подсказал, что он сглупил.

– На такси, àbí? На такси? Отвечай, ты, с большим ртом, или оглох?

– Д-да, сэр.

Хоть он не смел отвернуться от надвигавшегося мужчины, почувствовал, что Рашиди и Сааму рядом уже нет.

– Тогда почему приехали только сейчас? Почему?

– Мы же не опоздали, сэр, мы вовремя…

Он как раз успел увернуться, когда в лицо полетел кулак, и не почувствовал удара – только как костяшки задели ухо. Он поднырнул и под следующий кулак, подскочил над ногой, задевшей штаны, потом отбежал, когда Святой Михаил хотел схватить его за плечо. Остановился, только когда услышал аплодисменты.

Святой Михаил хлопал, пока он пытался отдышаться.

– Иди сюда, иди. – Святой Михаил развел руки для объятий. – Не бойся, иди сюда, как там тебя зовут, новенький?

– Эниола, сэр.

– Мне понравилось, как ты уворачивался, эн. Такие люди нам и нужны. У тебя талант, эн. А знаешь, что еще мне понравилось? – Святой Михаил положил Эниоле руку на плечо. – Ты ни разу не вынул руку из кармана, эн, всегда был готов достать нож. Очень хорошо, очень-очень хорошо.

Он сжал плечо, потом отошел, криком раздавая приказы всем поблизости. Парни Достопочтенного собирались через главные ворота, выходившие на Оджуде Ова. Кое-кто пришел через пешеходную калитку с рынка. Святой Михаил зычно выкрикивал имена, распределяя задания. Несколько человек – охранять каждый вход, несколько – вешать стяг за платформой, остальные – с мегафонами и флаерами на рынок.

Эниола с друзьями присоединились к группе, разгружавшей грузовик. Рашиди и Сааму складывали в одном углу мешки риса, а Эниола и остальные в другом – бочонки с растительным маслом. В кузове должна была лежать и ткань – метры анкары с портретом Достопочтенного. Кто-то забыл их погрузить перед отъездом из Ибадана этим утром. Теперь Святой Михаил ругал водителя из-за того, что будет нечего раздавать женщинам. На этот раз спор закончился тем, что Святой Михаил приложил водителя головой о дверцу.

– Тебя сохранил Бог, а то это была бы твоя голова, – прошептал Рашиди на ухо Эниоле, пока они смотрели, как водитель стирает кровь с лица.

– Что, никогда человека не видели? Никогда кровь не видели? Чего все встали на месте? Телевизор пришли смотреть? – Святой Михаил орал так, что у него на шее выступили вены.

Парни вернулись за дело с удвоенным от страха пылом.

После разгрузки надо было раздавать из больших мешков рис, разложенный в черные нейлоновые мешочки. А Эниола с парнями перелили масло в большие лохани, пока двое других наполняли им прозрачные целлофановые пакеты. Новоприбывшие завязывали пакеты риса и масла двойными узлами и складывали по одному того и другого в сумки. Сумки были нескольких ярких цветов и все – с фотографиями Достопочтенного.

Когда около полудня появился сам Достопочтенный с Эрелу и четырьмя полицейскими, разгрузку и подготовку уже закончили. Перед платформой собралась небольшая толпа, и Эниола стоял позади всех, глядя, как Рашиди и Сааму пляшут под включившуюся песню макосса.

Святой Михаил сунул в руку Эниоле темные очки и толкнул к Рашиди. «Óyá, óyá», – бросил он и поспешил к Достопочтенному.

Сначала Эниола ничего не понял, но Рашиди знал, чего хочет Святой Михаил. Он схватил Эниолу за руку и стал пробираться перед ним через толпу, пока они не поднялись на платформу. И были на ней первыми – Достопочтенный со свитой остановился поговорить со старушкой в толчее.

– Надевай очки! – перекричал Рашиди музыку.

Уже в очках Эниола коснулся рукоятки ножа в кармане. Он не боялся. Он чувствовал защиту от веса в руке, восторг – от знания, что все будут смотреть туда, где стоит он. То, что в первое же участие на митинге Святой Михаил поставил его на платформу к Рашиди и еще двум парням, которые работали на Достопочтенного почти четыре года, явно значило немало. Он – единственный новенький, кому доверили свой угол платформы, где выступит кандидат. Да, это значило немало. Рашиди всю неделю с гордостью рассказывал, что его часто просили стоять рядом с Достопочтенным – причем только с шестого митинга. Сааму не выбирали ни разу. Рашиди показал на один из передних углов платформы и объяснил, что, пока Достопочтенный выступает, он должен смотреть, не затевается ли что в толпе.

Достопочтенный со свитой поднялся на платформу, уже вспотевший. Утер лицо платком, потом помахал им толпе, вызвав приветственный шум.

Полицейские встали полукругом позади Достопочтенного и Эрелу. Песня в динамиках затихла. Эниола сжал нож покрепче. Пока кто-то из свиты проверял, включен ли микрофон, Эрелу достала из сумочки зеркальце, отвернулась от толпы и припудрила лоб.

Когда Достопочтенный взял микрофон, Эниола приблизился к краю платформы и окинул взглядом поднятые лица. Ухмыляющиеся молодые люди, девушки, поставившие рядом с собой подносы с товаром, дети в растрепанной школьной форме. Хотя Святой Михаил велел им распределиться в толпе, Эниола с легкостью различал где-то сотню женщин, завезенных на автобусе из разных частей штата. Почти все – в розовой анкаре с лицом Достопочтенного.

Большинство торговок, ради чьих голосов приехал Достопочтенный даже до того, как стал кандидатом от партии, не пришли. Мало кто готов бросить свой магазин или лоток, чтобы стоять часами на солнцепеке. Кто-то прислал подмастерьев или помощников, а те, чьи лотки расположены вдоль забора Оджуде Ова, наверняка все слышали и так.

После митинга Эрелу, Святой Михаил и избранная группа парней будут до конца дня обходить лотки, раздавая рис и масло. Вечером Достопочтенный отправится в гости к главам рыночных ассоциаций. Все это Сааму объяснял на неделе. Он уже видел, как Достопочтенный вел прошлую кампанию.

Пока что Достопочтенный рассказывал, как его проекты – а именно скважина, которая, знал Эниола, перестала работать много месяцев назад, недостроенный школьный корпус, заасфальтированная дорога к дому Достопочтенного – изменили жизни тех, кто собрался его послушать.

Пока сначала Достопочтенный, а потом Эрелу благодарили за голоса, отправившие его в Абуджу, люди переговаривались между собой. Казалось, мало кто слушал, как он жалуется, что в качестве законодателя у него связаны руки. Когда микрофон взял кто-то из партии и спросил толпу, будет ли Достопочтенный полезнее на посту губернатора штата, одобрительно шумели только женщины в анкаре с портретами. С виду больше никого не интересовало, что скажут Эрелу или другие представители партии. Люди с нетерпением поглядывали на угол, где свалили пачки масла и риса.

Святой Михаил подошел к платформе, когда последний выступавший – с заплетающимся языком и качавшийся, как пьяный, – закруглил свою историю о том, как Достопочтенный борется за появление университета в городе. Сутью истории было то, что Достопочтенный умеет привлекать бюджетные средства в город. Эниола гадал, успеет выступавший договорить или раньше свалится в ступоре.

Полицейские повели Достопочтенного и Эрелу с платформы, прокладывая дорогу к куче товаров для раздачи.

Святой Михаил поманил Эниолу и Рашиди.

– Воскресенье. Не это о, а следующее, – сказал он. – Ночью будет особое задание, прямой приказ Достопочтенного. Рашиди, помнишь того глупого профессора? Который метит в губернаторы?

– Да. Мы ходили к жене его друга на день рождения.

– Вот почему мне нравится Рашиди. Все извилины на месте. Помнит такие вещи. – Святой Михаил щелкнул пальцами перед носом Эниолы. – Профессор и этот его друг, Отунба, эн? Достопочтенный хочет, чтобы они знали: лев выше по старшинству, чем кошка.

– Я еще с тех пор хотел спросить, – сказал Рашиди. – Никому нельзя разговаривать с Достопочтенным так, как они разговаривали в тот день, никому.

– Да! Àní, все извилины на месте. Достопочтенный хочет, чтобы мы сделали бестолковому профессору предупреждение на примере Отунбы. Мы знаем, что Отунба – один из главных спонсоров кампании профессора. Так что сначала придем за ним. Если профессор и тогда не поймет, следующее предупреждение будет ближе к дому. Так любит действовать Достопочтенный – мы сперва предупреждаем. Поэтому вы двое должны быть на месте в воскресенье ночью. Выходим из дома Достопочтенного.

Эниола кивнул. Если захотеть, он может сбежать ночью – надо просто не возвращаться домой из мастерской тети Каро. А с родителями и их укорами разберется потом, когда вернется.

– Ладно, Святой Михаил, я передам Сааму, – сказал Рашиди.

– Нет, только ты и Эниола.

– Этот? Э, Святой Михаил, этот? Он не готов о. – Рашиди покачал головой. – Rárá, не для особого задания.

– Он мне нравится – и он придет.

– Да он просто ребенок, Святой Михаил.

– Что, Рашиди? Я не ребенок, – возразил Эниола. Ehen, ну и что, если он младший в этом разговоре? Это не значит, что Рашиди можно оскорблять его на глазах у правой руки Достопочтенного.

– Заткни рот, ты, – сказал Рашиди.

Святой Михаил сжал плечо Эниолы.

– Хочешь десять тысяч найр?

– Сэр?

– Есть у тебя в жизни проблема, которую решат десять тысяч найр?

Эниола кивнул, не в силах вымолвить ни слова. Вот почему Рашиди не хочет его участия? Чтобы Сааму заработал лишние деньги?

Святой Михаил всплеснул руками.

– Вот видишь? Он готов.

– Сааму, ńkọ́[170]?

– Нет, Рашиди. Не зли меня. Я сказал – только ты и Эниола. Понял?

– Да, сэр.

Рашиди дождался, пока Святой Михаил отойдет, потом повернулся к Эниоле.

– С ума сошел?

– А теперь я что сделал? – Эниола попятился от бешеной жестикуляции Рашиди.

– Ты псих? Кто тебя привел? Не я с Сааму? Ты? Особое задание, báwo[171]? Как у тебя язык поворачивается – «Я не ребенок». Если я скажу, что ты младенец, Эниола, то ты младенец, nìyẹn[172].

– Я знаю, что Сааму стал твоим другом раньше, но мне тоже нужны десять тысяч найр.

– Ты думаешь, дело в деньгах? Ты хоть знаешь, что тебе придется за эти деньги сделать? Э, Эниола, ты думаешь, мы тут в игрушки играем? Думаешь, надо будет просто стоять как истукан?

– А что? – спросил Эниола. Теперь он видел, что Рашиди не столько злится, сколько волнуется, и тревога на нахмуренном лице его друга передалась и ему.

– Я даже не думал, что ты понравишься Святому Михаилу, не говоря уже об особых заданиях.

– Да скажи, что надо будет делать? – Теперь Эниола заметил, что вынул руку из кармана, а Рашиди – нет. Очередное доказательство, что он не готов и в такой момент забудет, что надо всегда быть начеку.

– Когда мы позвали тебя на обед к Достопочтенному, я же не знал. Не знал, что Святой Михаил так быстро тебя выберет. Ọ̀gbẹ́ni[173], ты не готов.

– Скажи, Рашиди, просто скажи!

– Вы на этой штуке ночевать собрались? – Сааму стоял на нижней ступеньке платформы.

– А ты не пойдешь раздавать…

– Святой Михаил разрешил пойти домой, – сказал Сааму. – А вас с Эниолой он освободил?

– Сааму, пришла wahala о, серьезная проблема. – Рашиди спустился к нему.

Эниола поплелся за ними. Рашиди пересказал разговор со Святым Михаилом, и Сааму остановился и обернулся к Эниоле.

– Я же ни о чем не просил. Это Святой Михаил так решил. Простите. – Эниола не удержался от извинений – наверняка Сааму деньги нужнее, чем ему. Хоть его отец бесполезен, у него еще есть мать. У Сааму – только он один.

Сааму показал на Эниолу и прищурился так, будто разглядывал муравья.

– Хочешь сказать, он идет, а я – нет?

– Так хочет Святой Михаил, – ответил Рашиди.

– Ты серьезно?

– Какие тут шутки? Я не знаю, что делать, он же испугается. Он просто ребенок. А проблемы будут, я же знаю.

Сааму приблизился к Эниоле одним широким шагом.

– Ты – ты получишь десять тысяч найр, эн?

– Я пытался отговорить Святого Михаила, но ты же его знаешь. – Рашиди прокашлялся и понизил голос до шепота: – А если попросят сделать то же, что и в прошлый раз, этот самый Эниола выдержит? Нет. Он не готов, у него нет духа для особого задания, он не такой, как мы.

– Зато дух получать деньги у него есть.

Эниола видел, что Сааму завидует. Это читалось в том, как он бросал слова, как кривая усмешка тянула за уголки губ, в силе, с которой он толкнул Эниолу. В том, как попытался толкнуть опять, когда Эниола только отшатнулся, но не упал.

Рашиди схватил Сааму за руки.

– Иди домой, – сказал он Эниоле. – Я сказал – иди! Мы еще увидимся.

* * *

Подходя к комнате, Эниола услышал голоса. Слава богу, женский, а не домовладельца. Он открыл дверь и застыл, когда понял, что голос принадлежал той учительнице из Единой, которая пыталась помыкать Эниолой в школе только потому, что когда-то работала с его отцом. Он вошел и обнаружил, что она сидит на краю кровати, сложив руки на коленях так, будто опасалась до чего-нибудь случайно дотронуться.

– Добрый день, – пробормотал он в сторону миссис Окон, роняя рюкзак на матрас. Отец сидел рядом с ней, с усталым видом, словно изможденный усилиями, которые требовались, чтобы сидеть в постели.

– Так ты теперь разговариваешь с учителями, Эниола? – Мама стояла у буфета и наливала воду в чашку.

– Добрый день, ма. – Он злобно уставился на миссис Окон, уже зная, что она пришла на него жаловаться.

Та поджала губы и повернулась к отцу.

– Я в нем так разочарована. Он совсем на тебя не похож. Совсем. Притом что я знаю о тебе по нашей работе, я не ожидала, что твой сын свяжется с хулиганами, но так и вышло.

– Эниола? – Мама протянула миссис Окон воду. – Что можешь ответить?

Он сел на матрас к Бусоле, которая то ли читала, то ли только притворялась.

– Даже не помню, когда в последний раз видела его в классе, – добавила учительница.

– Тебе кто-то уши заколотил? Эниола, я спросила…

– Мои друзья – не хулиганы. Они хорошие.

– Хорошие? – миссис Окон рассмеялась. – Да они бандиты. Я за вами наблюдала. Разве ты не ходишь хвостом за Сааму? Он у нас учится уже не меньше восьми лет. Восемь лет остается на второй год – ты хочешь так же?

Эниола смотрел, как мама взялась руками за голову, будто из-за великой беды.

– Сааму – не хулиган, а сирота. И что вы вообще понимаете? В чем угодно? Зачем мне сидеть в вашем классе? Сколько учителей нас учат? Вы одна из немногих, кто еще приходит.

Эниола осознал, что кричит, только когда Бусола закрыла книгу.

– Видите своего сына? Видите, как он со мной разговаривает? – Миссис Окон встала.

Отец потер ладони в жесте извинения, но заговорила мама:

– Мы просим прощения, миссис Окон, мы просим прощения.

– Я сделала для вас что могла, – сказала она. – Теперь я ухожу.

– Спасибо, ма. – Мама раскинула руки. – Пожалуйста, не обижайтесь, он просто… Я сама не понимаю, что на него нашло. Мы с ним поговорим.

Отец встал следом за миссис Окон и проводил ее до улицы. Когда за ними закрылась дверь, Эниола вскочил и направился к буфету.

– Что этот мальчик делает? А ну закрой мою кастрюлю, jàre. Кто тебе сказал накладывать еду? Разве так можно после всего, что мы сейчас услышали?

– Мне надо поесть перед тем, как пойти к тете Каро.

– Ты не будешь есть в этом доме, пока не объяснишься. Бусола, начинай перебирать бобы на ужин. Óyá, Эниола, начинай говорить.

Эниола переоделся из школьной рубашки в футболку. Надо убираться из дома, подумать о ссоре с Сааму. Ссора ли это вообще?

– Мне нечего сказать.

– Почему ты прогуливаешь уроки?

Эниола пожал плечами.

– Я больше не пойду в эту дурацкую школу.

Мама вздохнула.

– Ты еще злишься из-за оплаты? Прости меня, Эниола. Но ты же видишь, мы можем только… – Она замолчала, когда отец вернулся с такой одышкой, будто бежал всю дорогу оттуда, где расстался с миссис Окон. – Прости нас с папой, но сейчас мы ничего не можем поделать. Мы не можем себе позволить…

– Да, знаю, не можете себе позволить заплатить за меня, зато можете заплатить за Бусолу.

– Эниола, это не оправдание. Это не причина общаться с хулиганами. Никакая не причина. Миссис Окон думает, что они работают на политиков, а это худшие люди на нашей земле.

Эниола уставился на отца, пытаясь понять, что в нем сейчас такого странного. Он не просто говорил – он кричал и размахивал руками. А потом начал ходить по комнате, сочетая голос и движение с таким пылом, которого Эниола за ним уже не помнил.

– Ты хоть знаешь, что с тобой может случиться в такой компании? Ты знаешь, что эти мальчики могут быть преступниками? – кричал он. – И даже пока не будем об этом – ты собираешься ходить на уроки в Единую?

– Я ухожу из Единой, – сказал Эниола.

– Ни один мой ребенок не бросит школу.

Так бы сказал отец, которого Эниола знал в далеком детстве. Все последние годы он просто отворачивался к стенке. Значит, это-то и было странное, что Эниола в нем не узнавал. Он двигался, говорил и проявлял эмоции – одновременно. Впервые за долгое время он не походил на того, кто готовится к смерти; он снова ожил.

– Я возвращаюсь в Великую Судьбу, – сказал Эниола. – Я сам заплатил за учебу.

– Что-что ты сделал? – Отец положил ему руку на плечо.

Эниола стряхнул ее и отступил на шаг.

– Я заплатил половину.

Отец оглядел всех в комнате, будто ждал объяснения от них. Когда он повернулся обратно к Эниоле, его лицо перекосило от чего-то напоминающего гнев.

– Где ты взял деньги?

– У Достопочтенного Фесоджайе. – Эниола снял носки и школьные сандалии.

– У политика? Боже, миссис Окон права.

Эниола переобулся в тапочки. Он пойдет к тете Каро в школьных шортах.

– Меня с ним познакомил Сааму.

– Тот самый Сааму, который почти десять лет учится в школе, познакомил тебя с политиком? С Фесоджайе? Почему Достопочтенный дает тебе деньги? Ты теперь его наемник?

– Я ухожу к тете Каро. Пропусти, пожалуйста. – Эниола перевел взгляд за плечо отца.

– Думаешь, можешь разговаривать с отцом в этом доме как угодно, àbí?

– А что я сказал? – Эниола бросил взгляд на мать. – Просто попросил отойти. Это преступление?

– Ты не ответил на его вопрос. Ты теперь наемник?

– А почему ты меня об этом не спросила, когда я принес тебе еду, эн? Не спросила, но теперь я сам скажу: еда, которую я принес, от Достопочтенного. И что ты теперь сделаешь? Выплюнешь обратно?

– Ийя Эниола, в тебе я тоже разочарован. – Отец повернулся к ней. – Твой сын принес домой еду, а ты не спросила, где он ее взял? Когда это началось? Ты же знаешь, что он не может добыть еду законно, а сама взяла.

– Ты? Ты разочарован во мне? А когда ты в последний раз давал хоть одну найру на еду? – Ее голос не рос громче шепота. – Скажи – когда?

Комната затихла. За все годы после того, как отец Эниолы остался без работы, мать ни разу его ни в чем не обвиняла. По крайней мере, не в присутствии Эниолы. Были случаи, когда он хотел, чтобы она сказала что-то такое, что-то похуже, думая, что резкое слово вырвет отца из того, во что он погрузился. Но теперь, когда это случилось, ему хотелось оказаться где угодно, только не здесь. Ну почему они так долго не могли стать родителями, которые ему нужны?

– Разочарован? Отвечай. Когда ты в последний раз давал мне одну найру – нет, один кобо – на семью?

– Абоседе, – сказал отец. – Абоседе, пожалуйста.

Странно было слышать, что он называл ее не Ийя Эниола, видеть, как они смотрят друг на друга через комнату, как по щекам отца катятся слезы. Эниола чувствовал себя так, будто застал их раздетыми, увидел то, что не должен видеть. Он направился к двери. В этот раз отец уступил дорогу.

В мастерской Эниоле пришлось дважды прочистить горло, прежде чем он смог поздороваться. День шел так хорошо, пока Сааму не разозлился. С тех пор что бы ни случилось, все доводило до слез.

Сев за машинку, он ни с кем не разговаривал. Даже с Марией, которая пыталась поймать его взгляд. Сосредоточился на платье, над которым работал вчера, боясь, что расплачется, если откроет рот. Завершив платье, он перешел к лоскутной блузке для Бусолы. Тетя Каро показала ему, как накладывать кусочки ткани друг на друга, чтобы не оставалось прорех. Закончив с работой на день, он мог свободно шить блузку.

После заката приехала Йейе. Девушки уже ушли, остался только Эниола – помогать тете Каро убирать недоделанные наряды.

Когда вошла Йейе, он простерся на полу. Ее сопровождала молодая девушка с матерчатой сумкой.

– Спасибо еще раз, ма, – сказал он Йейе.

Тетя Каро, обмениваясь с гостьями любезностями, дала ему знак. Он последовал негласному указанию и освободил место от стопок тканей на диване, чтобы они сели.

– Ìyàwó, yawò[174], – обратилась тетя Каро к девушке. – Поздравляю о, доктор Вура.

– Спасибо, ма.

Йейе улыбнулась во весь рот.

– Ìyàwó nìyẹn[175]. Надеюсь, наряды готовы?

– Да, ма. Эниола, посмотри на столе бежевую сумку, я сложила туда вещи Йейе.

– Для меня только иро и буба, но Вураола пусть примерит платье на случай, если понадобится что-то подшить.

Тетя Каро встала.

– Перейдем ко мне в гостиную, чтобы она переоделась?

– Хорошо. – Йейе взялась одной рукой за колено, а вторую протянула дочери, чтобы та подтянула ее на ноги. – У меня был долгий день, эн. Все время на ногах, готовила знакомство.

– Замечательно, ма. – Тетя Каро глянула на Эниолу. – Принеси нам сумку, когда найдешь.

В коридоре они продолжали говорить о подготовке к знакомству в субботу. Потом их голоса затихли в гостиной, и Эниола их уже не слышал.

Он нашел сумку под швейной машинкой Марии, но не сразу пошел к ним через коридор. Все прибирался, смахивал бесполезные обрывки ткани, которые обычно оставлял убирать девушкам на следующее утро. На улице уже было темно, но идти домой не хотелось. А если отдать сумку, что ему еще оставалось?

– Эниола! Уже нашел сумку? – крикнула тетя Каро.

Когда он вошел в гостиную, говорила Йейе:

– Помоги мне упросить Вураолу о, скажи ей, что она должна быть лучшей во всем. Это платье – я с понедельника прошу, чтобы она приехала и примерила.

– У меня не было времени.

Йейе только фыркнула:

– Нет времени, нет времени. Но съездить вчера в Ифе время было.

Доктор Вура покачала головой:

– Я ездила на похороны друга.

– Что? – спросила Йейе. – Какого друга?

– Сумка, ма, – сказал Эниола, не зная, кому ее отдать.

* * *

– Вураола, какого друга? – Йейе сдвинулась на край кресла.

Вураола протянула руку Эниоле.

– Спасибо, я возьму.

– Ты мне ничего не говорила о смерти друга.

Вураола забрала сумку и поставила на коленях. Достала переливающиеся иро и бубу матери и обнаружила под ними платье, которое наденет на церемонию знакомства в субботу. Теперь от церемонии, когда ее родные и семья Кунле будут официально представлены друг другу, ее отделяла только пятница. Тетушки, дядюшки и разнообразные кузены и друзья станут свидетелями того, как их родители благословляют ее и Кунле на практически необратимом пути к браку. Она подняла платье. Персиковая и кофейная ткань. Потому что Йейе говорила, что в ней кожа Вураолы будет выглядеть роскошно – «просто-таки роскошно». От бюста до коленей тянулись полосы кофейно-коричневого атласа, чтобы руки и ноги проглядывали сквозь тонкое кружево.

– Нравится? – спросила тетя Каро.

Вураола кивнула, не слыша вопрос. Весь день бесконечные переживания матери из-за платья казались вульгарными. Кингсли умер. Разве ее могут заботить пара метров кружев да атласа?

На похоронах Кингсли Тифе поразила всех, рыдая так безудержно, что Вураола уж боялась, она бросится на гроб. У нее же глаза оставались сухими и до, и после, но вот уже несколько дней приходилось переспрашивать, что ей говорят. И одного повтора не всегда хватало, чтобы вернуть ее в настоящее – из воспоминаний о том, как Кингсли закидывал галстук на плечо по дороге к машине после дежурства, или об оттенке его кошелька, который он носил, сколько она его знала. Оранжевый кошелек, напоминавший цветом логотип одного банка. Она всегда хотела спросить, банковский сувенир это или нет, но так и не спросила. И после похорон могла думать только об этой мелочи. Он сам выбрал такой кричащий оранжевый? Или это подарок кого-то любимого? Наследство от уважаемого дядюшки? Ей отчаянно хотелось узнать о Кингсли что-то новое. Какая-нибудь свежая находка отложила бы понимание, что теперь его сознание осталось в пределах уходящего прошлого.

– Вураола, я с тобой разговариваю. – Йейе придвинулась к ней. – Кто из друзей?

– Кингсли. – Вураола обвела пальцем узор на платье. В правильном свете он казался оранжевым. – Ты его не знаешь.

– Спокойной ночи, тетя Каро.

Вураола подняла взгляд. Парень, приносивший сумку, вернулся попрощаться.

– Не приходи завтра так поздно, – сказала тетя Каро.

Вураола начала расстегивать рубашку, когда парень закрыл за собой дверь.

– Подойди. Я помогу с юбкой.

Она встала спиной к матери.

– Нет, сними через голову, – сказала Йейе раньше, чем Вураола выступила из юбки на полу.

Тетя Каро и Йейе помогли ей одеться. Суетливо продевали руки в рукава, натягивали платье, пока короткий шлейф не лег на пол.

– Ты похудела, – заметила Йейе, взяв Вураолу за запястье большим и указательным пальцами. – Кунле так больше нравится?

Она пропустила вопрос мимо ушей. Сделала пару шагов, подобрав подол.

– Не надо заузить у талии? – спросила тетя Каро.

– Нет, не волнуйтесь, ма. Все хорошо.

– Вураола, пусть лучше поправят сейчас, чтобы сидело идеально.

Вураола встряхнула платье и обратила внимание на то, как оно плавно опускается к полу. Лучше ли что-то исправить? Ей все равно. Слишком уж трудно и странно изображать интерес к платью, когда у нее умер друг.

– Нет, – сказала она, встав перед тетей Каро и показав на молнию. – Все нормально, спасибо.

Когда они сидели на заднем сиденье машины Йейе, мать перегнулась через сумку с нарядами и сжала плечо Вураолы.

– Сочувствую насчет друга.

Это прикосновение впервые с похорон вызвало у нее слезы. Может, она просто не ожидала такой нежности. В последний год начальной школы ее классным руководителем была бабушка, которая держала на столе банку с эклерами и награждала сладостями и объятиями всех, кто получал отличные оценки за домашнюю работу. Еще до окончания второго семестра у нее случился сердечный приступ во время урока, и она скончалась раньше, чем ее успели доставить в больницу.

Вураола еще никогда не была так близка к чьей-то смерти. Она плакала еще много вечеров, когда ее звали к ужину. Через пару дней мама потеряла терпение и почти целый час поучала Вураолу не быть такой неженкой. Если она так плачет из-за той, кого видела только в школе, что будет делать, когда скончается любимый человек? Такая формулировка, полная неизбежности, только еще больше расстроила девочку. Она ревела, пока не пришел отец, доевший ужин.

И это отец обнимал ее, пока всхлипы не утихли до редкого икания. Потом он рассказал об акудаайя. О том, как люди, умирающие в одном городе, могут появиться в другом и продолжить свой срок на земле. Не все становятся акудаайя, но вдруг ее учительница стала? Он предложил представить, что она все еще где-то на земле, начинает новую жизнь, участвует в этом приключении. Вураола, устав плакать, заснула под голос отца.

– Вураола, утри слезы и помни обо всем том, что тебе еще нужно успеть до субботы, – сказала Йейе, когда машина остановилась на больничной парковке. – Жизнь не стоит на месте только потому, что тебе грустно.

– Спасибо, что подвезла, – сказала Вураола, радуясь, что уговорила отвезти ее ночевать в общежитие. – До встречи завтра вечером.

* * *

Церемонию знакомства назначили на полдень, чтобы успели съехаться родственники из других штатов. Встретившись с родителями на рассвете, Вураола поднялась к себе и накрылась одеялом с головой. Она засиделась за перепиской с Кунле за полночь и теперь хотела выспаться, пока не начнется ее день.

– Вставай, вставай, – тормошила ее Мотара – и сильнее, чем нужно.

– Зачем пришла?

– Йейе попросила побыть с тобой, пока ты готовишься. – Мотара стянула одеяло. – Раз уж твои подруги не приедут.

Вураола перевернулась на живот. Ни Грейс, ни Тифе не смогли отлучиться с дежурств.

– Вставай, скоро приедут фотограф и визажистка. Давай, Йейе будет ругать меня, если ты не будешь готова к началу этой своей штуки.

Вураола села, пока Мотара включала весь свет в комнате – даже две флуоресцентные трубки, которыми давно уже не пользовались. Мотара стала звать церемонию знакомства и свадьбу «штукой» или «ерундой», будто сказать их название – значит сдаться.

– Мотара, тебе просто надо получше узнать Кунле. Он…

– Ага. Знаю-знаю, замечательный парень, не такой, как мне кажется. Милый, добрый и любящий. Святой, разве что не мученик. О да, я уже знаю. Кунле просто хренова мать Тереза.

– Не ругайся.

– А ты не выходи замуж за сволочь.

– Это же только знакомство.

– Знакомство, а потом что? – Мотара хохотнула. – Что потом-то идет?

– Я уверена, он будет тебе как брат. Если ты узнаешь его получше, то поймешь…

– У меня уже есть брат. Так что… мне хватает.

– Лайи приехал?

– Йейе разговаривала с ним по телефону перед тем, как отправить меня к тебе, он в пути. Можешь ты уже встать с кровати, пожалуйста?

После душа Вураола надела заказной атласный халат. На спине вышито: Intromímọ̀[176]; на нагрудном кармане – «Доктор Вураола». Подарок Грейс и Тифе.

– Я должна сказать про эту твою ерунду только одно.

– Ладно. – Вураола села перед туалетным столиком.

– Если выйдешь за него и станешь Вураолой Кокер, твои инициалы станут WC. Угадай, что у тебя будет в голове?

– Мотара, от тебя никакой пользы, теперь ты просто хочешь меня обидеть. Этого ты хочешь?

– Если это вправит тебе мозги.

– Вообще-то я буду Вураола Элизабет Абеке Кокер.

После этого Мотара отказалась разговаривать с Вураолой – только молча делала все, о чем просили, доставляя ей: визажистку и фотографа из гостиной, два яблока и апельсин из кухни, украшения из комнаты Йейе.

Фотограф начал с лица Вураолы. Потом сосредоточился на ее наряде, раздвинув шторы, чтобы сфотографировать платье, геле, каблуки и украшения в самом ярком освещении.

Вураола следила в зеркале, как визажистка, которая назвалась Прейз, начала выбривать ее густые брови в тонкую линию. Она закрыла глаза, чувствуя, как волоски падают на щеки.

– Так хорошо? – спросила Прейз.

– Да, – ответила Вураола, не глядя в зеркало.

В левом кармане халата завибрировал телефон. Сообщение. Может, поздравление от друга или родственника. Скорее всего, «Доброе утро, любимая» от Кунле. Но сегодняшнее сообщение будет длиннее. После попытки передать словами, как он ее будет любить – «больше самой жизни, выше, чем луна, на веки вечные и еще чуточку», – будет что-нибудь о том, какой это важный день для их отношений. Его чувства трогали несмотря на то, как часто он повторял одно и то же. Он переживал, был последовательным – а это важнее всего. После смерти Кингсли он даже начал слать всякие цитаты, чтобы приподнять ей настроение. Вчера вот добавил фразочку о том, что благодарность за воду и воздух проливает свет на путь человека. Вураола даже не поняла, какого хрена это значит, но все равно была благодарна за такую заботу. Пусть Мотара издевается сколько хочет, но Вураола видела в нем намного больше, чем сестра могла понять по одной встрече, не продлившейся и пяти минут. Вураола сжала телефон, но не стала его вынимать. Лучше приберечь волну удовольствия от его сообщения на потом.

– Твои подруги знают Кунле?

Вураола видела Мотару в зеркало. Она пристроилась на краю кровати с кислым выражением.

– Хватит уже дуться.

– Я имею в виду – они знают, какой он на самом деле? Ты им рассказывала…

– Заткнись, Мотара, мы не одни.

Мотара встала.

– Если что-то понадобится, ты мой номер знаешь. Я пойду.

Повернувшись глянуть, как сестра выпорхнула из спальни, Вураола почувствовала острую боль над глазом. Лезвие задело кожу.

– Ужасно извиняюсь, – сказала Прейз, промокая кровь ваткой. – Вы повернулись, и лезвие… я не знала, что вы повернетесь.

– Ничего, – ответила Вураола. Порез мелкий, крови всего капля, скоро все пройдет. Никто, кроме сестры, не видел, как ее бьет Кунле. С чего ей самой, добровольно, рассказывать о происшествиях подругам? Она и так знала, как они отреагируют. Тифе перекосит от ярости, пока она будет проклинать Кунле. Грейс будет спокойнее, но на ее каменном лице проступят отвращение и разочарование, когда она узнает, что Вураола не собирается бросать Кунле.

И как ей это объяснить? Как это объяснить этим девушкам, чье мнение для нее так много значило, что она уже чувствовала, как ее накрывает волна стыда от их разочарования. Тифе и Грейс. Профессор Эзенна, научный руководитель ее проекта по общественному здравоохранению, которая сказала, что у нее блестящее будущее в эпидемиологии. Миссис Хамид, замдиректора в ее средней школе, чье решение, что успеваемость Вураолы давала право выступить с речью на выпускном ей, а не старшему парню, согревало ее все первые годы медвуза. И конечно же, Мотара. Вураола всеми силами сосредоточилась на причинах, которые бы называла подругам. Чтобы приготовиться к какому-то отдаленному будущему, когда они узнают правду. Чтобы отогнать тревоги, вызванные расспросами сестры; потайной страх, что она совершает худшую ошибку в своей жизни.

Первая причина: она его любит. Не так, как когда-то любила Нонсо – с ноющей нежностью, которой сама не понимала, пока не увидела, что им не быть вместе. Глубина ее чувств к Кунле стала очевидна, когда они начали спать вместе. Вураола любила его горячо и жадно. И хотела выйти за него, потому что тогда он весь будет принадлежать ей. Она брала свое. Эта улыбка, это тело, это обаяние – все только ее.

– Поднимите голову, – сказала Прейз. Она обводила глаза от внутренних уголков к внешним.

Вураола моргнула и посмотрела на Прейз.

– Нет. Вверх, вверх. На потолок, смотрите на потолок.

Вторая: Кунле любит ее. Правда. Она никогда не сомневалась в его чувствах, разве что… Но даже тогда. Вдруг это проявление силы его чувств? Того, что его любовь граничит с одержимостью? Однажды тетя Биола сказала Вураоле, что лучше выходить за того, кто любит ее больше, чем она – его. Вот только как тут вычислишь коэффициент любви? Если брать единицей измерения словесные или физические проявления, значит, Кунле любил ее всей душой? Даже теми ее частичками, которые так старался в себе подавить.

– Можете посмотреть в зеркало? – попросила Прейз. – Вам нравится? Пока что.

Пока что ей только подвели глаза. В результате они стали выделяться – зрачки больше и шире, чем на самом деле. Прейз свое дело знала. У Вураолы были красивые глаза, но никакие не особенные – и Прейз это изменила.

– Нравится.

– Хорошо.

Прейз достала маленький тюбик и выдавила рыжеватую жидкость.

– Вы ведь уже нанесли основу?

– Да. Но нужен корректор для плеча, у вас здесь что-то есть. У вас кружевное платье, àbí? Может быть заметно. Это родимое пятно?

След почти пропал. Через пару недель сольется с кожей, но в этом ярком освещении бросался в глаза, даже если не присматриваться специально. Теперь Кунле искал на ее теле синяки. Притворялся, что просто ласкает, но она знала, что он изучает ее кожу в надежде, что синяки поблекли. Когда находил, прижимался к ним лицом. Иногда так начинался их самый нежный секс. Его пальцы танцевали по ее коже, легкие, словно она фарфоровая и он боялся ее разбить. И вот причина номер три. Секс не просто хорош – он многообразен, постоянно меняет регистр, всегда пульсирует от возможности сюрприза.

– Можете, пожалуйста, улыбнуться? Хочу хороший снимок «после» для себя, – попросила Прейз. – А можно побольше, улыбнуться пошире? Вот так, замечательно.

Вураола рассматривала себя в зеркале, пока визажистка собирала свои тюбики.

– Очень хорошо, Прейз, спасибо.

– Я рада, что мы уложились до десяти. Так лучше, эн. Не люблю торопиться. – Прейз поставила свой ящик на пол рядом со столиком. – Завязать геле сейчас или подождем до двенадцати, когда поправим макияж?

– Не сейчас – может, в одиннадцать тридцать.

– Мне можно подождать в гостиной? Наверху.

– Да, вы оба можете побыть там. Если кто-нибудь спросит, скажите – я разрешила.

Когда визажистка и фотограф ушли, Вураола наконец достала телефон. Писал Кунле. Как и другие люди, но их сообщения она прочитала первыми, его припасая напоследок.

Грейс прислала всего два слова:

Поздравляю, Вураола.

Тифе хватило на большее:

Поздравляю детка так за тя рада потом расскажешь.

Все тети прислали длинные письма, в основном молитвы, которые Вураола пролистнула. Свекр и свекровь – она уже привыкла называть родителей Кунле так – отправили с телефона его матери изящное сообщение, подписанное «Б. и К. Кокеры».

Причина номер четыре – они отлично ладили семьями. Она понимала его семью. Все как у нее, только поменьше.

– Можно войти? – Два тихих стука. – Вураола.

– Да, сэр.

Вураола отодвинулась от туалетного столика. Вошел отец. Он уже надел алаари, в котором женился на ее матери. Йейе той же сентиментальностью не отличалась – тоже оделась в бордовое, как и он, но в новые кружева и геле из дамаска.

– Все еще идет!

– А твоя мать сказала, я для такого уже староват. – Он поднял руки и повернулся. – Живот не выпирает?

– Ты замечательно выглядишь.

Он поиграл бровями.

– Обязательно скажи об этом маме.

– Не волнуйся, она сама заметит, когда ей надоест гонять официантов.

– Я зашел тебя обнять перед тем, как спущусь. – Он простер руки.

– Испачкаешься в моем макияже…

– Иди сюда.

Она позволила окутать себя складками агбады. Он начал напевать песенку, которой научил ее в детстве и которую частенько вспоминал, когда хотел ее ободрить.

– Tẹ́rù bá ń bà yín ẹ wí o, – пел он.

– Ẹ̀rù ò b’ọmọ Mákinwá[177], – вторила Вураола.

Он отстранился.

– Выпьем за жизнь у меня на балконе, когда сегодняшняя драма закончится?

– Да, обязательно.

– Откроем скотч. – Он подмигнул. – В этот раз даже разрешу тебе допить.

Вураола тепло улыбнулась. Лет в одиннадцать-двенадцать она взяла в школу без разрешения два маминых золотых браслета – и ко времени возвращения домой на каникулы потеряла оба. Надеясь, что мать успокоит ее раскаяние, она по глупости не прислушалась к совету Лайи соврать, что вообще их не брала. Что такое, в конце концов, два браслета, когда у Йейе их десятки? Но брат оказался прав. Вураола закончила на коленях в маминой спальне, с вытянутыми руками, а Йейе била ее панкере[178] по левой ладони. Йейе назначила четыре удара, но на середине наказания Вураола оттолкнула маму на кровать и сбежала.

Вот только куда бежать, она сама не знала. Неслась по коридору, пока не очутилась перед отцовским кабинетом. И зашла, потому что знала, что разъяренная мать выскочит в коридор в любую секунду – потрясая панкере и готовая удвоить наказание из-за непокорности. Когда она ворвалась, отец копался в своей подшивке «Телл мэгэзин». Слишком испуганная, чтобы членораздельно объясняться, она сразу проскользнула на балкон. И там стояла в дальнем конце, едва дыша, когда зашла Йейе и спросила, видел ли ее отец. Он не только соврал, но еще и прибавил, что слышал шаги на лестнице.

Когда Йейе ушла, он вышел на балкон с двумя стаканами скотча, посмеиваясь под нос. Один – чтобы она перестала дрожать, но дал ей лишь глоток. Она рассказала только о браслетах, уверенная, что и он рассердится, узнав, что она толкнула мать. Несмотря на все заверения, Вураола не сомневалась, что Йейе сегодня изобретет новые наказания. А когда она захныкала, что не готова умирать, отец долго смеялся, а потом помог разработать спасение от Йейе. Разрешил прятаться у него в кабинете, пока гнев матери не сменится на тревогу. А тогда вывел ее через боковую лестницу, чтобы она вернулась в дом и в объятия обрадованной матери, больше ни разу не вспоминавшей о браслетах.

В тот вечер, когда она пришла в кабинет поблагодарить его, отец закрыл папку, с которой сидел, и снова пригласил выпить на балконе. Но в этот раз налил ей стакан апельсинового сока. «Вижу, она не убила тебя насмерть, так давай выпьем за жизнь», – сказал он, чокаясь. Так они праздновали и все дальнейшие победы, перейдя на вино, когда ей исполнилось двадцать.

– Не хочу скотч, – сказала Вураола. – Сегодня я заслужила шампанское.

Отец улыбнулся – и вот она, причина номер пять. Точно так же он улыбался в момент ее зачисления в университет и вступления в медицинскую профессию. Тем улыбкам предшествовала другая – которую Вураола помнила только благодаря фотографии ее первого дня рождения. На ней она топает от торта к отцу. Он на краю кадра, спиной к камере, и его лица не видно, зато улыбку – еще как. Ту гордую улыбку. И как теперь она может отменить знакомство и все испортить?

– Увидимся внизу. – Отец обнял ее еще раз и ушел.

Пожалуйста. Пять причин для всех женщин, кого она разочарует, надев новое платье, скользнув в туфли, купленные для нее Йейе, повертев головой так и эдак, чтобы Прейз повязала геле, и дальше действуя по плану. Не прислушавшись? Нет-нет. Вопреки. Это ее решение – и она назвала пять вещей, которые для нее важнее всего. Этого достаточно. Должно быть достаточно. Пока что.

Сомнения еще ползали в мыслях, когда она спустилась на церемонию. А потом она была в шатре и ей пел алага:

Tẹ́rù bá ń bà yín ẹ wí o, ẹ̀rù ò b’ọmọ Mákinwá.

Рядом с ней стоял мужчина и колотил изогнутой палкой в говорящий барабан. Ее семья подпевала, ускоряя ритм, пока припев не стал заклинанием, гимном, развеивавшим все сомнения и страхи, – и вот она уже ликовала. Да, она Макинва. Нет, она не боится.

Дальнейшая церемония пронеслась в сплошном пятне песен и бесконечных молитв. Тетя Биола не отпускала микрофон почти полчаса. Ее вступительная молитва охватила всю семейную историю – от жалоб на разводы до благословений будущей пары.

Когда алага велел Вураоле представить жениха своей семье, она выбрала его из толпы со стороны его семьи сразу, не притворяясь, будто не знает, где он сидит. Ноги уже ныли от туфель. Не до притворной драмы поиска мужчины, который прямо перед ней. Стоя между семьями, она повернулась к своим и подняла руку Кунле – будто трофей, завоеванный для родных. Она протараторила все его имена и перешла к ласковым прозвищам, как требовал алага. Когда она передала микрофон, Кунле пал на землю даже раньше, чем об этом это попросил алага. Улыбка Йейе ослепляла, когда она поймала взгляд Вураолы и одобрительно кивнула.

Когда ее семья благословила союз, Вураолу и Кунле провели к приготовленному для них двойному креслу.

– Боже, просто великолепно, – твердил Кунле, пока вставал и представлялся каждый родственник.

Вураола прижалась к нему и тихо грелась в лучах его радости, пока и сама не запылала от восторга.