Прошли годы с тех пор, как я вела дневник, и со вчерашнего дня я об этом жалею. Пока сойдет и эта тетрадка со списком дел.

Кингсли умер.

Я написала это в надежде, что смогу в это поверить, ведь это явно какая-то ошибка. Но Грейс говорит, что все правда, она сама подтвердила.

Кингсли умер.

Прошел день после того, как мне об этом сказала Грейс.

Кингсли умер. Его органы перестали работать. Сердце не бьется. Он не дышит. Умер-умер. Сосудистый коллапс. Остановка дыхания. Смерть мозга. Думать об этом в таком духе не помогает. Как ни скажи, это неправильно.

Кингсли умер.

Я думала, если это напишу, то смогу понять, но, даже если читать черным по белому, это не кажется реальным. Не могу представить его мертвым.

Его телефон отключен. Он очень скоро его включит и ответит на звонок. С минуты на минуту выдохнет в трубку «золотая детка». Спросит, как там подготовка к моей свадьбе, и, хоть и не стоит, я помолчу пару секунд перед ответом, что все очень хорошо. Помолчу, потому что даже без любви страсть влечет. А потом все тем же чересчур веселым голосом, которым он говорит, когда врет, он скажет, как рад за меня. С минуты на минуту.

Умер? Со вчерашнего утра не могу вспомнить, чтобы видела его хотя бы спящим или лежащим. В моей памяти Кингсли живой, энергичный, всегда в движении. Знакомится со мной, пока мы сидим в амфитеатре на очередной бесконечной лекции по профориентации. «Меня зовут Кингсли, – говорит он, – но можешь звать меня Кинг».

Тифе сменила аватарку «Блэкберри» на фотографию Кингсли. Когда я ей звонила, она так рыдала, что я не разобрала ни слова.

Кингсли читает, поставив ноги в таз с холодной водой. Я дремлю на его постели с учебником на груди. У нас обоих скоро завершение практики, но, когда бы я ни открыла глаза, смотрю не в учебник. Мой взгляд притягивается к голой волосатой груди Кингсли. Как же хочется прижаться лицом к этим волосам.

Грейс только что написала о завтрашней процессии со свечами. Дресс-код – все черное. Она все организует сама, но хочет, чтобы я выступила с речью, потому что я была ближе всех с Кингсли.

Его день рождения, он устроил фотосессию с друзьями в «Кликс Студио». Когда с ним фотографируюсь я, замечаю, как Тифе что-то шепчет Грейс. Она думает, мне не надо было разрывать с ним. Ей хочется, чтобы я его любила, и, судя по ее улыбке, она думает, что так и есть. Я улыбаюсь, пока снова и снова сверкает вспышка, и мечтаю рассказать Тифе, как долго старалась полюбить Кингсли. Вовсе не от недостатка моего усердия удовольствие от его объятий так и не расцвело во что-то постоянное.

В коридоре перед моей квартирой интерны обсуждают Кингсли. Кто-то тихо плачет, пока рассказывает, как он был добр с пациентами. Потом кто-то бушует из-за того, сколько пришлось дожидаться хотя бы анализа, и как плохо, что Кингсли нельзя было оставить на карантин в нашей больнице, потому что у нас нет для этого помещений, и как ужасно, что, когда уже началась кровавая рвота и врачи подтвердили подозрение на лихорадку Ласса, во всей больнице не нашлось «Рибавирина». Никакого «Рибавирина» для Кингсли, который запасал антибиотики в педиатрическом отделении после того, как потерял ночью пациента, потому что под рукой не оказалось ни одного пакета внутривенных антибиотиков.

День рождения Кингсли. Все друзья уже разошлись, но я дожидалась с ним, чтобы забрать фотки на флешке. Мы стоим за студией, когда я говорю, что люблю Кунле. И хоть я подозревала о его мыслях, будто наша дружба значит, что однажды мы снова будем вместе, меня все равно поражает шок на его лице. Он отворачивается, смотрит на желтую балюстраду вдоль надземного перехода к спортивному центру. Когда поворачивается обратно, та боль уже скрыта широкой улыбкой. «Я так за тебя рад», – говорит он.

Люди в моем коридоре куда-то отошли, я уже не разбираю их слов. Голова болит. Скоро приедет Кунле, но я не хочу обсуждать с ним Кингсли. Не сегодня.

Кингсли стоит в реанимации, весь в рвоте пациента, к которому его послала я. О боже. Как он мог умереть? Я всегда думала, что у нас еще будет время.