Новая школа Эниолы – Единая апостольская миссионерская грамматическая – была из тех, которые правительство забрало у церквей за годы до того, как он в нее зачислился. И, по словам миссис Окон – той подруги, которую отец умолил принять сына так поздно после начала учебы, – этот переход уничтожил большинство школ. Когда миссис Окон не жаловалась на то, что случилось с образованием в стране, она преподавала английский для старшей средней школы. Одна из немногих учителей, которые никогда не пропускали уроки. За две недели в Единой Эниола ни разу не видел химика.

В тот понедельник миссис Окон сокрушалась из-за заклеенного за выходные школьного забора. Хотя до губернаторских выборов оставался еще почти год, там уже висели плакаты двух кандидатов от правящей партии. Миссис Окон ненавидела обоих, но больше возмущалась из-за Достопочтенного Фесоджайе – выпускника этой школы, ни разу ничего на нее не пожертвовавшего, ни единого стула.

– Даже ни единой парты, эн, ни единого гвоздя, но месяц до праймериз – и он вдруг вспоминает наш адрес.

Ученики ерзали на стульях, дожидаясь, пока закончатся жалобы. Эниола понял, что она близка к финалу, когда она взяла тонкую палку, с которой проверяла их домашнюю работу. На утренней линейке директор часто похвалялся, что префект самой первой лаборатории Единой теперь стал министром здравоохранения. Когда класс Эниолы впервые был в обветшавшей биологической лаборатории, их прогнала черная кобра – она заползла в одну из дыр в крыше, пока учитель препарировал лягушку. С тех пор учитель ни разу их туда не водил.

– Все дураки, говорю вам, дураки и злодеи, – ворчала миссис Окон, начав проверку домашки. Она переходила от парты к парте, заглядывая в тетради.

Эниола заранее открыл тетрадь и приготовился к ее приближению.

– Эниола, ответь, – миссис Окон показала палкой в тетрадь, – почему ты даже не прикоснулся к своему заданию? У тебя были все выходные – а ты не ответил ни на один вопрос. Почему? Почему, молодой человек?

– Нет времени, ма. У меня нет времени.

Эниола смотрел на пустую страницу, где должны были быть ответы. Им задали пересказ текста, и он вполне успел бы за утро, если бы его вообще волновало, что думает миссис Окон.

– Встать! Встать немедленно. – Миссис Окон взмахнула палкой.

Эниола встал и сунул руки в карманы.

– Объяснитесь, молодой человек.

– Я забыл. – Он сложил руки на груди.

– И ты смеешь открывать рот и говорить, что забыл? Забыл о домашней работе, Эниола? А поесть на выходных ты не забыл? – Она придвинула большие очки к переносице правым большим пальцем. – А поспать или попить не забыл?

Он просто смотрел на нее.

– Эниола? Эниола? Что ты на меня так уставился? Ладно, я знаю, что с тобой делать. Поднимай стул, поднимай живо.

Вокруг шушукались одноклассники; мальчик перед ним показал язык.

Он взял свой деревянный стул и начал поднимать.

– Нет, поставь. – Миссис Окон широко улыбнулась. Побарабанила пальцами по его парте. – Подними всю парту. И я тебя предупреждаю: если продолжишь в том же духе, я все расскажу твоему отцу, эн.

В другой день Эниола послушался бы и простоял до конца урока с партой на весу. Скрипя зубами, с дрожащими руками. Но теперь она напомнила про отца, и ему захотелось разбить уже поднятый стул об пол – в щепки.

Эниола бросил его и выбежал из класса. Миссис Окон последовала за ним.

– Эниола! – кричала она. – Вернись сейчас же! У тебя будут неприятности, молодой человек. Сам увидишь, когда я тебя поймаю. Дурак, вернись немедленно!

Он слышал ее голос позади, пока мчался из коридора на школьное поле, но не остановился.

Эниола знал, что она не погонится, – только директор гонял учеников по всей школе, пока не поймает. Даже если миссис Окон и погонится, он знал, что убежит. По крайней мере, сейчас. Знал и то, что она просто подстережет его на уроке другого учителя. Он это уже видел. Обычно она входила через заднюю дверь и неожиданно хватала провинившегося за плечо.

Он не возражал против наказаний в дальнейшем, если только не придется держать на весу мебель. В кабинете, рассчитанном на тридцать человек, их было шестьдесят, и школьная рубашка Эниолы часто уже к полудню покрывалась пятнами пота и липла к телу. От физических усилий было только хуже. Дома Бусола стала звать эти пятна картой Нигерии. Пусть миссис Окон доносит отцу сколько хочет. Он все равно не будет держать стулья и столы. В Единой было хорошо только одно: он еще не заслужил издевательского прозвища; и он не даст ей это испортить.

Когда голос миссис Окон затих вдали, Эниола сменил бег на шаг. Он шел по корпусу, заброшенному после того, как буря сорвала с него крышу. Теперь его захватили хулиганы Единой – та самая дурная компания, с которой его просила не связываться мама. Они часто проводили здесь переменки. Кое-кто сидел и весь день, но никто не смел позвать их в класс, потому что однажды они избили за это учителя. Эниола брел к заброшенным классам, подальше от пределов досягаемости миссис Окон.

В корпусе стояла тишина. В первом кабинете, куда он вошел, никого не было, а у единственного стула не хватало ножек. Он заглянул за целым стулом в другой класс. Там за партой сидели двое и ели рис из большой пластмассовой миски. Одного Эниола узнал. Рашиди учился в SS1 и жил на его улице – несколько раз они играли в футбол, но никогда не общались.

– Ты, что тебе здесь надо? – спросил Рашиди, бросая ложку на парту.

– Стул. – Эниола подошел к парням и рису. – Стул ищу.

Второй хлопнул Рашиди по колену и заржал.

– Ты глянь, как он смотрит на наш рис голодными глазами.

– Голодный, ni? – спросил Рашиди, показывая на Эниолу ложкой.

Тот кивнул, гадая, не станет ли теперь Рашиди дразнить его из-за еды.

– Чего спрашиваешь? – сказал второй. – Нам-то что, голодный он или нет?

– Сааму, он свой пацан, живет на моей улице. Ṣebí, тебя зовут Эниола?

– Нам-то что, Эниола его зовут или нет? – спросил Сааму.

– Сааму, я же говорю – он свой пацан. Иди сюда, jàre, Эниола. Иди, похавай.

Он кивнул: он не ожидал, что его пригласят поесть, а теперь, когда пригласили, переживал, что они разозлятся, если он откажется. Да он и правда проголодался; останавливало только предупреждение матери не есть то, что приносят в школу другие. В детстве он без сомнений верил в ее сказки о жадных детях. О мальчишке, который превратился в ямс, когда съел ямсовую кашу одноклассника, и о девочке, которая полезла в свой карман за печеньем, которым поделилась ее подруга, а нашла два больших пальца, – все это было так же реально, как Бусола. Даже когда стало понятно, что это все выдумки, он все равно не любил есть вне дома. Просто потому, что мама сказала, будто это опасно. Мама, которая решила платить только за Бусолу. Эниола протащил по полу стул, поставил рядом с Рашиди и сел.

Тот порылся в черном полиэтиленовом пакете на полу и достал ему ложку. Эниола принялся за рис.

– Голод нешуточный, вон как набросился, – рассмеялся Рашиди. – Помедленней, парень. Не убежит от тебя еда.

Когда миска опустела, он хлопнул Эниолу по спине.

– Серьезно, когда ты в последний раз ел?

– Вчера вечером, – ответил Эниола.

– А до этого?

– Прошлым вечером.

– То есть один раз в день? – Рашиди улыбнулся и кивнул. – Помню, и я когда-то ел один раз в день. Сааму, а помнишь, как ты ел один раз в день?

– Слава Богу за Достопочтенного, – ответил Сааму, ковыряясь в зубах ногтем. – Он спас нас из класса людей, которые едят один раз в день. Да живет он вечно.

– Да о, – сказал Рашиди. – Наш Достопочтенный никогда не умрет. Бог грома сразит любого, кто хочет убить Достопочтенного.

Он достал из кармана школьных шорт сигарету.

– Куришь?

Эниола покачал головой и зажал нос, когда Рашиди закурил.

– Ну и где будешь завтракать и обедать завтра?

Эниола пожал плечами; он был благодарен за рис. Количество еды на ужин менялось изо дня в день, потому что родители все еще пытались расплатиться с домовладельцем. Несмотря на мольбы мамы, Эниола отказывался попрошайничать, раз деньги не пойдут ему на учебу. Чувство предательства из-за того, что родители выбрали вместо него Бусолу, со временем только усилилось. И никакие мамины уговоры не заставили бы его передумать.

– Не знаешь, где завтра позавтракать? – Рашиди покачал головой. – Ты – ты никогда не слышал, что делает Достопочтенный? У него дома дают завтрак, обед и ужин каждый день. Надо только прийти.

Эниола нахмурился: он никогда не слышал о том, что говорил Рашиди. Бесплатная еда каждый день? Это просто невозможно.

– Бесплатная еда? Достопочтенный бесплатно кормит людей?

– Не людей о, не всех подряд, – сказал Сааму.

– Только пацанов вроде нас. Не всех подряд. – Рашиди затянулся сигаретой. – Хочешь сказать, тебя никогда не приглашали поесть в доме Достопочтенного?

Эниола покачал головой. Он заметил, как Сааму и Рашиди переглянулись, но значения этому не придал.

Рашиди откинулся на спинку стула и стал пускать в потолок кольца дыма.

– Так узнай о новой жизни. Там бесплатно кормят – а ты ходишь голодный в городе, где на халяву дают завтрак, обед и ужин.

– И не надо платить?

– Нет о. Вот этот рис – из его дома, и мы не заплатили ни одной найры.

Сааму поднялся и потянулся.

– Достопочтенный делает богоугодное дело. Несет добро ребятам в городе.

Рашиди похлопал Эниолу по руке.

– Знаешь, если хочешь пообедать, пошли с нами к Достопочтенному. Сааму, что там обещал повар сегодня днем?

Тот почесал в затылке.

– Толченый ямс – кажется, толченый ямс.

– А точно не надо платить? – спросил Эниола.

Сааму и Рашиди рассмеялись.

– Àní, Достопочтенный Фесоджайе никогда не умрет. Вся еда – бесплатная, но если не хочешь с нами, то без проблем. Сааму, пошли.

Рашиди раздавил сигарету сандалией, а Сааму побросал миску и вилки в черный мешок.

– Подождите, – сказал Эниола им вслед. – Подождите меня.

Ему все еще не верилось. Он пошел только из-за любопытства.

Они свернули за корпус и дошли до забора. Рашиди и Сааму ловко перелезли.

– Опять не идешь с нами? – спросил Рашиди.

Эниола прошел вдоль забора, пока не нашел дыру и не перебрался там через мусор на другую сторону.

* * *

Достопочтенный Колапо Тимоти Фесоджайе носил много имен. Для университетской подружки, ставшей его первой женой, он был Кола. До того как все погибли в день похорон отца, родной брат и одиннадцать сводных братьев и сестер называли его Тимо или брат Тимо – в зависимости от старшинства.

Во время одного из многочисленных семейных собраний перед отцовскими похоронами старший сын предложил вместе снять автобус, и, хоть потом Достопочтенный Фесоджайе будет рассказывать репортерам, что был против, всем поддержали идею. Поскольку ко времени, когда он давал интервью, все с того собрания уже погибли, узнать, правда ли он выступал против, было невозможно. А еще некоторые репортеры отметят, что никто не может подтвердить, правда ли идею с автобусом предложил старший сын. Кое-кто даже намекал, будто сам Достопочтенный Фесоджайе ее и предложил.

Из всех детей только его не было в автобусе, когда тот врезался в бензовоз и вспыхнул. Не было и его первой и тогда еще единственной жены. Огонь распространился на другие машины в процессии, так что заодно Фесоджайе потерял в тот же день несколько дядюшек, тетушек и кузенов. Позже он скажет, что не был в автобусе, потому что ему понадобилось в туалет, а остальным родственникам не терпелось отправляться.

Единственными выжившими родственниками отца Достопочтенного Фесоджайе были пять жен. Они выехали из церкви на катафалке задолго до того, как дети закончили прием сочувствующих, отложивший их выезд. Но четыре из пяти умерли в течение года после аварии. Единственная прожившая еще десять лет – мать Достопочтенного Фесоджайе.

Уже давно ходили подозрения, будто она меняет обличья в глухую ночь, летает средь деревьев и пьет кровь новорожденных. Остальные жены заявляли, что она спала, закинув ноги на стену, и распространяли этот слух в семье как доказательство, что, пока ее тело лежит в постели, сама она находится где-то еще. Большинство считали, что они врут. Легко понять, почему они завидовали матери Фесоджайе, которая была любимицей мужа даже несмотря на то, что родила только двоих детей. Впрочем, когда Фесоджайе остался единственным ребенком и единственным наследником всего состояния, поскольку все братья и сестры погибли в одночасье, тут и самым ярым защитникам его матери стало непросто спорить с тем, что о ней поговаривали уже десятки лет. И хоть она потеряла в аварии своего второго сына, народ сходился на том, что она не просто ведьма, а глава целого могущественного ковена. Наверняка она принесла в жертву столько народу, чтобы ее уцелевший сын стал великим человеком.

После семейной трагедии все успехи Фесоджайе стали объясняться чарами его матери. Когда он открыл фабрику по переработке кокосов через два года после смерти отца, никто из дальних родственников не явился на церемонию – верили, что мать каким-нибудь таинственным образом принесет в жертву всех гостей, чтобы приумножить растущее богатство сына. Родные перестали приходить и на пышные дни рождения, которые Фесоджайе с женой закатывали каждый год. Он родился в один день с первой женой, Адуке, и они праздновали вместе каждый год с тех пор, как встретились в Ибаданском университете.

Через несколько месяцев после похорон отца Фесоджайе и Адуке получили звания вождей в родном доме Адуке. И вот так в год, когда погибли все его братья и сестры, Фесоджайе стал Олойе[163], или Баба Олойе для друзей и партнеров. Через несколько лет он попал в палату представителей, а на плакатах кампании по переизбранию назывался Достопочтенный КТФ. И к тому времени одна только Адуке – уже Эрелу[164] Адуке после того, как они стали вождями, – еще называла его Кола.

Все это Рашиди и Сааму рассказали Эниоле по дороге к Достопочтенному Фесоджайе домой на обед.

– Но откуда вы все это знаете? – спросил Эниола.

Рашиди пожал плечами.

– Эрелу часто с нами разговаривает.

– Не верь чепухе, которую люди говорят о Достопочтенном о, он хороший человек, – сказал Сааму. – Ему просто завидуют.

– С вами разговаривает его жена? – Эниола пригляделся к своим спутникам. Оба ростом почти с него, но больше в них не было ничего особенного, чтобы заслужить доверие такой женщины, как Эрелу Адуке.

– Эрелу не живет с Достопочтенным в Абудже, она занимается его электоратом здесь, – улыбнулся Рашиди. – Эрелу, релу, она мать для всех, мама мальчиков gangan[165].

– Эрелу – единственная и неповторимая, добрая женщина. – Сааму поднял палец. – До сегодняшнего дня благодарна нам за то, как мы помогаем Достопочтенному на выборах.

Эниоле хотелось расспросить их еще, но они уже подходили к двору Достопочтенного. Перед воротами собралась небольшая толпа, и полицейский обыскивал людей перед тем, как пропустить. Сааму пробился к воротам. Эниола следовал за ним, опасаясь, что полицейский их прогонит, но тот только кивнул Рашиди. Над пешеходной калиткой висела растяжка, провозглашающая Достопочтенного КТФ лучшим кандидатом в губернаторы, и, проходя, Эниола задел ее макушкой.

Сам дом находился в стороне от ворот. На лужайке размером с футбольное поле толпились люди у котлов с едой, стоящих на циновках по всей территории.

Когда пришли Эниола с товарищами, здесь уже ела как минимум сотня человек.

За разносчиками еды следила лично Эрелу Адуке. Эниола узнал ее без подсказок. Как и говорил Сааму, на каждой щеке у нее были три вертикальных шрама. В волосы вплетены коралловые бусины, кожа сияла сквозь коричневый кордовый кружевной халат, который она носила со сверкающими золотыми тапочками.

– Àwọn tèmi[166], – сказала Эрелу, увидев Рашиди и Сааму.

Парни простерлись перед ней; потом она отвела всех троих в угол лужайки и говорила с ними в тени мангового дерева, пока один из слуг ходил в дом за пластиковыми стульями.

– Никогда не видела этого лица. – Эрелу показала на Эниолу.

Рашиди положил руку ему на плечо.

– Он из нашей школы.

– Ehen. – Эрелу широко улыбнулась. – А зовут тебя?..

– Эниола, ма.

– Как ты сказал? – Эрелу нахмурила лоб.

– Эниола, ма.

– Хм-м-м. – Эрелу повернулась к Рашиди. – И он твой друг.

Рашиди кивнул.

– Эниола, àbí?

Он кивнул, испугавшись, что каким-то образом оскорбил ее, назвав свое имя.

Эрелу уступила дорогу слуге со стульями.

– Я хочу, чтобы с тобой поговорил Кола.

Сааму раскрыл рот.

– Достопочтенный, – сказал Рашиди Эниоле, будто тот не понял. – Она хочет, чтобы с тобой поговорил Достопочтенный. Везет же тебе о.

Пришел слуга с подносом еды.

– Это имя. – Эрелу поправила халат перед тем, как уйти. – Обязательно приведите его еще, эн.

– Мы много кого приводили, но она никогда не разрешала встречаться с Достопочтенным о, – сказал Сааму, садясь. – И большинство ждет недели, пока она хотя бы скажет перед ними что-нибудь о Достопочтенном.

– Месяцы sef, – добавил Рашиди.

Эниола проводил взглядом Эрелу Адуке. Всякий раз, встречая на лужайке группки пожилых мужчин или женщин, она вставала перед ними на оба колена. Насколько он видел, ее лицо никогда не расслаблялось – она всегда улыбалась. И хоть одетая так, будто сейчас сядет в машину и уедет на роскошный прием, она без колебаний забирала у слуг тарелки или подносы, если считала, что те слишком мешкают. Через неделю Эниола поймет, что угощение народа дважды в неделю на ее лужайке – это не перерыв в ее графике, не остановка перед тем, как ехать по каким-нибудь действительно важным делам. Весь ее день посвящался людям, толпившимся у ворот из-за еды, и каждое утро она одевалась в кружева, ашо-оке и тапочки с каблуками, чтобы раздавать незнакомцам подносы с амалой.

В тот первый день, доедая амалу, Эниола какое-то время рассматривал мясо, вертел в руках, надавливал, чтобы на пальцы вытек перечный сок, теплый и душистый. Мать бы один этот кусок разделила по меньшей мере на пять перед тем, как приготовить. На миг он подумал завернуть мясо в целлофан и отнести домой Бусоле. Но передумал и удивился, что не чувствует угрызений совести, жуя последний сочный кусочек.

* * *

У Рашиди был мобильник. Причем не из тех телефонов-фонариков, с которых можно только звонить да писать. Его телефон и снимал, и играл музыку. Если он был полностью заряжен, Рашиди ставил на повтор C.E.O. Дагрина, пока они играли в джекпот в заброшенном школьном корпусе. Когда начиналась часть с «Пон-пон-пон», Рашиди читал рэп вместе с Дагрином и выкрикивал припев, сжимая карты так, что они мялись. «Пон-пон-пон-пон-пон-пон». Стрельба, автомобильные гудки, заявление о своем месте в мире. Если Эниола жаловался, что это отвлекает его от сигналов Сааму, Рашиди пожимал плечами и говорил, что музыка дарит ему счастье. Его главной мечтой было однажды встретиться с Дагрином лично.

Эниоле нравилось играть в джекпот в паре с Сааму. Тот умел быстро набирать карты и выигрывать без особой помощи от Эниолы. Оставалось только следить за его лицом, ожидая сигнал. У Рашиди не было постоянного партнера. В любое время в заброшенном корпусе сидело минимум полдесятка парней, и Рашиди мог позвать играть любого желающего.

После первого посещения дома Достопочтенного Фесоджайе Эниола начал прогуливать уроки и прогуливал все больше и больше – скоро единственным, что он еще посещал перед тем, как спешить к новым друзьям, стала утренняя линейка. Они рубились в уот[167] и джекпот, пинали полусдувшийся мячик и дремали, привалившись к стене.

Каждый день они перелезали через забор и шли обедать к Достопочтенному Фесоджайе. На ужин Эниола никогда не ходил с ними. Хотя с тех пор, как он сменил школу, мама перестала быть к нему строга, он знал, что она все равно не потерпит возвращения домой намного позже обычного.

Эниола подумывал рассказать родителям о Достопочтенном Фесоджайе, но решил, что все-таки не хочет, чтобы семья приходила туда за едой. Дом Достопочтенного стал единственным местом в его жизни, не замаранным их предательством. Теперь даже мастерская тети Каро казалась частью их плана направить его в портные, а не в университет. А уж на этот счет все его иллюзии развеялись. Может, только десять учеников из его класса в Единой поступят в университет с первой попытки. И он знал, что его среди этих десяти нет. Того небольшого шанса, что давала Великая Судьба, уже не осталось.

В пятницу Эрелу сообщила, что вечером приедет Достопочтенный, чтобы провести выходные в городе, и он будет готов принять Эниолу днем в воскресенье. Она не стала ждать его ответа и сразу ушла к другому кружку. Считалось само собой разумеющимся, что, если его вызывает Достопочтенный, он будет свободен.

– Если ты ему понравишься, эн, – сказал Сааму, – он даст тебе работу.

– И кучу денег. – Рашиди показал свой телефон.

– Какую работу?

Сааму и Рашиди рассмеялись.

– Ты сначала поговори. – Сааму замолчал, отвлекшись на курочку. – Если ты ему понравишься, он тебе сам скажет какую.

– Вот как я – иногда я сопровождаю его на приемы, когда он в городе. Просто иду за ним вот так. – Рашиди встал, надул грудь и походил вокруг. – Будто полицейское сопровождение. Иногда Достопочтенный говорит полицейским оставаться в машине, а охраняем его мы с Сааму. Знаешь того дурака профессора? Который расклеил плакаты перед школой.

Эниола кивнул.

– Однажды мы вот так ходили на прием, чтобы предупредить его не делать глупостей, но перед тем, как войти в дом gangan, Достопочтенный попросил охрану подождать в шатре.

– Профессор дурачок, – прошипел Сааму. – Достопочтенный – следующий губернатор штата о, и ничто его не остановит, lai lai.

Когда в воскресенье Эниола вышел из дома, мама и Бусола еще не вернулись от церкви, где они попрошайничали. Несмотря на все мамины просьбы извиниться за то, что схватил отца за грудки, Эниола отказывался говорить ему больше чем «hin káàárọ̀[168], Баами», как был обязан каждое утро. И не видел повода что-то менять, когда отправился домой к Достопочтенному. Отец – видимо, решив, что тете Каро надо закончить какие-нибудь заказы, – только пробормотал что-то на прощание, когда захлопнулась дверь. Эниола не ответил.

По словам новых друзей, все, кто нравится Достопочтенному, получают каждое воскресенье жалованье. Рашиди и Сааму уверяли, что, даже если Эниола и не понравится, все равно уйдет с пятью тысячами найр наличными. «Плата за визит» – так они это называли. Перед воротами Достопочтенного Эниола поправил футболку. С пятью тысячами он сможет вернуться в Великую Судьбу и заплатить за семестр сам. Но если он не понравится Достопочтенному, как тогда заработать остаток? Он тряхнул головой, отгоняя эти мысли. Эрелу Адуке всю неделю была к нему ласкова, должно же это как-то повлиять на решение ее мужа. Может, она замолвит за него словечко. Он не задумывался над тем, что́ от него потребуют за деньги. Не может быть, чтобы что-то ужасное. В конце концов, этот человек каждый день кормил десятки людей и ничего не просил взамен.

Когда Эниола вошел, Эрелу Адуке раздавала парням коричневые конверты. Он подошел к компании из десяти человек и держался с краю, рядом с Рашиди и Сааму. В очереди все были ростом с Эниолу. Здесь хватало дюжих ребят, с мускулами, распирающими футболки. Вместе они представляли внушительное зрелище.

Закончив, Эрелу подозвала Эниолу и провела его к лестнице сбоку дома. Приподняла халат до коленей и поднялась, шагая через ступеньку. Он уже запыхался, когда они наконец поднялись, но она, открыв дверь, мчалась по темному коридору с той же скоростью; ее шаги отдавались впереди, пока его глаза привыкали к полумраку.

Эрелу открыла дверь, и в коридор пролился свет. Он вошел за ней. Стены комнаты скрывались за шкафами, ломившимися от книг. Эниола еще никогда не видел столько книг в одном месте.

Достопочтенный сидел за большим столом и читал, склонив голову так низко, что Эниоле светила его плешь.

– Кола. – Эрелу два раза хлопнула в ладоши.

Достопочтенный поднял голову и потер глаза тыльной стороной ладони.

– Он пришел?

– Да.

– Спасибо, дорогая. – Достопочтенный склонил голову.

Эрелу похлопала Эниолу по плечу.

– Подожди, он скоро закончит.

Эниола кивнул.

Когда за его спиной закрылась дверь, Достопочтенный перевернул страницу.

В одном конце комнаты вокруг рыжего половика стояли четыре кресла, а в другом господствовал рабочий стол. Эниола прищурился, разглядывая корешки книг на полке за Достопочтенным. «Земельный закон в Нигерии», «История обычного земельного закона в Юго-Западной Нигерии», «Десять молитв на погибель упрямых врагов», «Идентификация Борна», «Двадцать молитв против сатанинских стрел»…

– Любишь читать?

– Сэр? – Эниола вытянулся по струнке. – Да, сэр.

Достопочтенный закрыл книгу и стал разглядывать Эниолу. Тот почесал бедро, переживая, что последуют дополнительные вопросы. Если надо будет привести примеры, что он скажет? «Сердца» и «Лучший любовник», которыми с ним делился Сааму? А если Достопочтенный попросит пересказать то, что он читает? Lai lai, не будет же он говорить о «Десяти способах трахнуть занятую женщину» или эскападах Питера Стрингфеллоу, который, согласно «Лучшему любовнику», переспал с четырьмя тысячами девушек. Может, сказать о Библии. Он помнил достаточно притч, чтобы сделать вид, что читал ее сам.

– Присядь. – Достопочтенный показал на одно из кресел.

– Да, сэр. – Перед тем как перейти на половик, Эниола разулся. – Спасибо, сэр.

Достопочтенный встал, дождался, пока парень усядется, и сел напротив.

– Спасибо, сэр, – повторил Эниола после того, как молчание затянулось.

Достопочтенный поморщил нос.

– От тебя воняет.

Эниола сжал челюсти и ничего не ответил. Уставился на свои пыльные ноги, подавляя все то, что хотелось сказать в ответ. «Значит, воняет от меня? А ты лысый, и брюхо у тебя больше, чем у беременной на девятом месяце. И глаза как у жабы».

Воображаемые ответы не смягчили обиду. Он мылся два раза в день, и с мылом, когда было. Мама всегда следила, чтобы его одежда, даже самая заношенная, была чистой. По субботам она обстирывала всех с содой – круглыми желтыми кусками, от которых у нее слезала кожа на руках. И не разрешала детям стирать за собой самим, таким грубым было содовое мыло. Она часто приговаривала, что ее-то рукам уже ничего не страшно. Эниоле и Бусоле лучше поберечь свои.

– Я попрошу жену дать тебе спрей перед уходом, – сказал Достопочтенный. – Какой-нибудь антиперспирант. Я тоже много потею, так что я тебя понимаю.

Эниола поднял взгляд. Похоже, Достопочтенный говорил искренне. Не издевался.

Тот откинулся в кресле и склонил голову набок.

– Встань, дай на тебя посмотреть.

Эниола поднялся, твердо упираясь босыми ногами в мягкий половик, потому что боялся, что пошатнется. Почувствовал, как пересохло в горле от взгляда Достопочтенного. Его лицо ничего не выражало, будто он разглядывал не человека, а некрашеную бетонную стену.

– Сколько тебе лет? – спросил Достопочтенный.

– Шестнадцать, сэр.

– Тебе восемнадцать, понял?

– Да, сэр. – Эниола кивнул.

Может, Достопочтенный попросит зарегистрироваться, чтобы проголосовать за него на выборах следующего года. Карточку избирателя давали с восемнадцати лет.

– Расскажи о самом плохом, что ты делал.

– Сэр?

– Выкладывай. Что ты делал самое плохое за восемнадцать лет? Кого-нибудь зарезал? И не ври. Друзья наверняка уже сказали тебе первое правило – все лжецы заканчивают в костре. Они же тебя предупреждали, да?

Эниола кивнул. Ему ничего подобного не говорили, но он не хотел навлекать на них неприятности.

Он прочистил горло:

– В прошлом месяце я украл телефон у женщины, которая сидела передо мной в церкви.

– Хм-м-м, а рядом были люди?

– Да, сэр.

– И почему они ничего не увидели?

– Все молились, сэр, с закрытыми глазами.

– Понятно. А где был телефон?

– Телефон?

– Когда ты его украл, где он был? В ее сумочке?

– Нет, сэр. Она положила его рядом на скамью, мне надо было только руку протянуть.

– Значит, она была беспечна. – Достопочтенный встал, приподнял складки агбады, разгладил темно-синюю ткань на плечах. – Видишь ли, если бы она правда ценила свой телефон, не вынимала бы из сумочки. Защищала бы. Как там говорят? Коза может съесть только то, что оставят без присмотра, àbí? Ты не упустил свой шанс, мне это нравится. Всегда нужно брать то, что предлагает жизнь. Хвататься за любой шанс и возможность. И что было после того, когда ты украл телефон? Говори. – Теперь голос Достопочтенного потеплел, на лице стала угадываться улыбка.

– Я выключил телефон и сразу ушел из церкви. Я знал, что она позвонит на него, когда заметит, что его нет, и не хотел, чтобы он зазвонил по дороге домой.

– А она могла бы заметить, когда закончатся молитвы, так что ты правильно ушел пораньше. Иди сюда. – Достопочтенный приблизился к своему столу. – И что ты сделал с телефоном?

– Как только вышел из церкви, вынул и сломал симку. – Медленно шагая за Достопочтенным, чтобы не налететь на него, Эниола с радостью отмечал, как тот кивает, словно соглашаясь с решением именно сломать симку, а не просто выкинуть. – Пошел в телефонный магазин и сменил чехол, потом неделю попользовался, чтобы проверить, что телефон хорошо работает…

– Это правильно. – Достопочтенный сел за стол. – Садись, садись здесь, в черное кресло, да. Так ты мог бы продать телефон за те деньги, что он стоит, да? Потому что сам им пользовался и знал, что все работает.

– Да, сэр.

– Хм-м-м, когда ты его продал?

– Я где-то месяц искал, кто его купит.

Стол был прямо под кондиционером, и Эниола начал мерзнуть. Он сцепил ладони и напрягал их, переживая, что если будет их тереть, то оскорбит Достопочтенного.

Тот выдвинул ящик и достал фотографию.

– Тебя же зовут Эниола, да? Так звали моего младшего брата. Эниола Теофил Фесоджайе. Такой смышленый мальчишка. Но он умер, ты наверняка об этом слышал.

– Сочувствую, сэр.

Достопочтенный вздохнул.

– Ну и почему?

– Сэр?

– Почему ты так долго искал покупателя?

– Не хотел снижать цену. – Ладони отогрелись, но тепло как будто не шло дальше запястий.

– Какую?

– Я хотел продать за пятнадцать тысяч найр. – Он говорил осторожно, чтобы зубы не стучали; заставлял себя сидеть спокойно, подавлял дрожь.

– И за сколько в конце концов продал?

– Четырнадцать тысяч пятьсот.

Достопочтенный рассмеялся – удивительно резко.

– Это хорошо.

Ободренный смехом, Эниола прибавил:

– Я сказал покупателю, что хочу двадцать тысяч найр, поэтому он был очень рад купить за четырнадцать.

– А ты мне нравишься. – Достопочтенный погладил фотографию. – Ты мне очень нравишься.

Эниола улыбнулся.

– Пока что будешь в основном сопровождать меня на приемах. Через две недели мы будем раздавать рис рыночным торговкам. Хочу, чтобы ты был со мной. Это неопасно. На рынке в основном бабы, которые хотят бесплатный рис и соль. Просто ходи с внушительным видом. Начни отжиматься, нарасти мышцы. Ты можешь понадобиться для чего-нибудь еще. – Достопочтенный бросил фотографию на стол. – Чего-нибудь, скажем так, потруднее. Приближаются праймериз, понадобится поработать кулаками. Рашиди тебя потренирует, и, э-э-э, я прослежу, чтобы у тебя было все, что нужно для любых заданий. Когда спустишься, Адуке даст тебе сумку. В сумке – угощения для твоей семьи. Я забочусь о своих мальчиках, Эниола. Пододвинься поближе, посмотри на фотографию. Присмотрись хорошенько. У тебя есть брат?

– Нет, сэр, но есть младшая сестра. – Эниола наклонился. Фотография была старой и запятнанной – черно-белый снимок маленького мальчика, наряженного в ашо-оке.

– Как зовут твою сестру?

– Бусола, сэр.

– Олубусола, значит? Представь, что с ней что-нибудь случится. – Достопочтенный покачал головой. – Забудь, что я это сказал. На этой фотографии мой брат, моя кровь. Но он умер. Эниола Теофил Фесоджайе. У вас одно имя, а значит, ты для меня уже особенный. Не переживай во время заданий ни о чем. Даже о полиции. Тебе никто ничего не сделает.

– Спасибо, сэр. – Эниола простерся на полу.

– Эниола. – Достопочтенный оперся на стол. – Я не говорю людям, как звали моего брата. Пусть это останется между нами, слышишь?

– Да, сэр.

– Ладно, теперь можешь идти. Поищи Адуке, когда спустишься. Она будет ждать тебя с сумкой.

Сумка оказалась больше и тяжелее, чем он ожидал. В ней лежали пачки риса, бобов и гарри, банка растительного масла и несколько баллончиков антиперспиранта, как ему и обещали. А под банкой масла – коричневый конверт, и Эниола пересчитал деньги, как только вышел. Десять купюр по пятьсот найр. Деньги он решил оставить себе. А вот едой был не против поделиться с родителями, которые его предали. Придется придумать, как уговорить маму принять такую щедрость, не рассказывая всю правду. Но, подходя к дому, он не сомневался, что сочинит убедительную ложь. В конце концов, и ту историю, что так угодила Достопочтенному, он сочинил. Его семья уже годами не ходила на церковную службу, и он ни разу в жизни не воровал.