После обеда Йейе попросила Вураолу остаться для разговора наедине. Вураола начала собирать тарелки, надеясь это оттянуть. Ее руки дрожали, тарелки зазвенели, когда она поднялась.

– Оставь это Рэйчел и Мотаре. Нет – пусть сегодня убирается только Мотара, – сказала Йейе. – Давай, пойдем наверх.

Вураола отдала тарелки сестре. Снова села и подняла с пола шарф – последний подарок Нонсо на ее день рождения. Большая атласная штука, которую она вытянула из гардероба, когда заметила, что шея еще побаливает от прикосновений. Кожа стала чувствительной; видимо, надави Кунле еще чуть-чуть – и остался бы синяк. Она переживала, как бы не поморщиться, когда обнималась с родителями. Пока что шарф служил барьером от боли, что могла вызвать их любовь.

– Вура. – Шепот Кунле был и мольбой, и предупреждением. Его рука на ее колене сперва массировала, потом сжала – и сжимала, пока она ее не сбросила.

Когда он наконец покинул квартиру, Вураола вышла из ванной, упала в кровать и тут же уснула. Вернулся он на рассвете. Хотя у него так и осталась копия ключа, он постучал. Она открыла машинально, медлительная и тяжелая ото сна. Он сказал, что всю ночь провел в автомобиле, не смог сосредоточиться на том, чтобы вести; в этот раз ему не просто жаль – он понял, что у него проблема и ему нужна ее помощь. Нужна она. Вураола с трудом держала глаза открытыми, пока он заикался, пока его голос дрожал от измождения и страха.

– Óyá, Вураола, óyá, идем. – Йейе уже выходила из столовой.

Она обернула шею. Если мать хочет поговорить об обвинении Мотары, она и сама не знала, сможет ли соврать или уйти от прямого ответа. До прошлой ночи она твердо настроилась не признаваться матери, если Мотара исполнит свою угрозу. Но теперь, несмотря на все, что наговорил Кунле, распростершись перед ней на полу и цепляясь за ее лодыжку, умоляя, пока сам не начал засыпать, Вураола видела: между ними что-то серьезно изменилось, – и реагировать требуется по-другому.

– Знаешь, с самой вашей помолвки мать Кунле звонит мне каждый день, – сказала Йейе, отпирая дверь своей спальни.

– Мы сегодня с ней ужинаем.

– И с профессором, àbí?

– Нет, он уехал в Абуджу на встречу с председателем партии.

– Закрой за собой.

Войти в спальню Йейе всегда было как войти в ее любящие объятия. Укутанная слоями ароматов, ассоциирующихся с мамой, – цветочные нотки ее «Анаис Анаис», мускусный аромат пудры для укладки волос «Джован», ментоловый укол от банки бальзама «Робб», обитающей на прикроватном столике, – Вураола чувствовала себя как за каменной стеной.

Она села на кровать, думая, что мать сядет рядом и положит ей руку на плечо. В такой позе Йейе всегда вытягивала секреты.

– Весь мир твердил, что я слишком много спускаю Мотаре с рук, но я хоть кого-нибудь послушала? – Йейе подошла к огнеупорному сейфу и набрала комбинацию. – Да и ты. Ты часто говорила, а я закрывала уши. И вот теперь моя жизнь. Мое собственное дитя позорит меня перед зятем.

Вураола поджала губы, удерживаясь от поправки. Говорить маме «будущий зять» бесполезно. Она не знала, не потому ли Йейе ведет себя так, будто идана[157] закончена и клятвы произнесены, что все это время слишком боялась не увидеть даже помолвку Вураолы до тридцати лет. А возможно, и потому, что Кунле из настолько знакомой семьи.

– Кунле говорит, ты не против, если после знакомства я перееду к нему.

– По-моему, хорошая мысль.

– Вау, Йейе, просто вау.

– А что?

Сейф щелкнул, и Йейе достала шкатулку среднего размера.

– Ты ли та самая женщина, что угрожала проверять мою девственность с помощью яйца?[158]

– Ehen? Я угрожала? – Йейе пожала плечами. – Ну, ты уже не дитя. Знакомство означает, что родители одобрили ваш союз. Ты свободна. Он же kúkú готов жениться на тебе хоть завтра, если попросишь. Ты свободна о, переезжай. По-моему, так даже лучше, sef.

– А мне так не кажется, – сказала Вураола, надеясь, что мать спросит, почему ей не хочется жить с Кунле.

Но Йейе уже села на кровать, поставив между ними шкатулку, и продолжила как ни в чем не бывало:

– И уверена, его мать тоже не против. Главное – чтобы после знакомства. Ты только посмотри, как у тебя все хорошо складывается, Вураола. Разве не чудесно? Не буду врать, я-то думала, Кунле сделает тебе предложение уже на твоем выпускном. А когда не сделал, я боялась, он ждет чего-то еще – может, девчушку помоложе, лет двадцати, ты же знаешь этих мужчин. Но ты сама погляди: когда Мотара стала молоть чушь, многие мужчины встали бы и ушли. А ты смотри, как он был спокоен. Знаешь, все так хорошо складывается. Его работа, семья, темперамент. Как чудо, àbí?

Чудом была беззаботность Йейе, которая всегда уравновешивала мгновения радости практичным отношением – Вураола объясняла это тем, что та рано утратила родителей. Сейчас же она выглядела счастливей, чем когда родилась Мотара или женился Лайи.

– Àbí? – Йейе нахмурилась. – Или думаешь, он обиделся на ложь Мотары?

Вот возможность сказать, что Мотара не лжет. И как тогда отреагирует мать? Йейе с сестрами обожали хвастаться, как быстро взяли себя в руки после кончины родителей, не тратя время на переживания. Но Вураола знала: Йейе носит это бремя до сих пор. Оно проявлялось и в том, как она иногда рассеянно поглаживала травмированную ногу, глядя в прошлое, которого не видел никто, кроме нее. И в том, как она расплакалась, когда подростком Лайи попросил новые истории о бабушке, жалуясь, что уже устал от старых, которые без конца повторяла Йейе. И в том, как нервно она встречала счастье, будто хорошего в жизни – лишь мгновение. Вураола поправила шарф. Ну и как можно отнять у матери эту редкую пору несдержанной радости?

– Вураола?

– Нет. Нет, он не обиделся.

Ей бы только помочь Кунле, чтобы он перестал на нее срываться. А уж как – она придумает сама; ни к чему превращать чудо мамы во что-то не такое уж и чудесное. К тому же, может, вчера вечером в их отношениях что-то и сдвинулось, зато сегодня утром настало озарение. Кунле понял, что у него проблема. Он уже не говорит, будто пощечина – это ошибка: теперь это проблема, и решать они ее будут вместе. Может, ему и требовалось зайти так далеко, чтобы шок вызвал настоящие перемены.

– И что такое с Мотарой, gan[159]? Стала взрослая и теперь не хочет звать старших «брат» или «сестра», àbí? Я уже всем в Союзе матерей рассказала о знакомстве. Мне теперь вернуться и сказать им – что? Никогда. Никогда это не будет моей участью. Orí mi kọ̀ọ́[160]. Когда я с ней закончу, эн, больше Мотара такого не выкинет.

– Не наказывай ее, пожалуйста. Думаю, она сделала выводы.

– Забудь пока про нее. – Йейе подвинула шкатулку, и та коснулась ноги Вураолы. – Хотела отдать это тебе после предложения Кунле, но с днем рождения и всем прочим вылетело из головы. Открой.

Вураола открыла защелку.

– Теперь, когда ты выходишь замуж, я хочу, чтобы это было у тебя.

Содержимое шкатулки было завернуто в лавандовую тряпицу.

– За что мы молимся, чего я тебе желаю, на что надеюсь – что вы с Кунле проживете в здоровье и благополучии долго-долго. Но никогда не угадаешь, что случится. Твой отец считает меня параноичкой, но я всегда знаю, что говорю. Сегодня все хорошо и fiam[161], – Йейе щелкнула пальцами, – и вот так все может измениться. Дорогая моя, в этой жизни, эн, у женщины всегда должны быть запасные варианты. Это золото – часть твоего наследства от меня. Есть и кое-что еще, ты узнаешь потом, но начнем с этого. Если все рухнет, надеюсь, у тебя останется хотя бы это. Храни это и умножай с годами.

Вураола встала перед матерью на колени.

– Я благодарна.

Йейе провела рукой по косичкам Вураолы.

– Я хочу, чтобы в этой жизни, Вураола, тебе ни о чем не пришлось беспокоиться. Это одна из причин, почему я рада тому, из какой семьи Кунле. Уверена, там о тебе позаботятся. Ты не должна страдать так, как страдала я, Вураола. Мои дети не будут так страдать.

* * *

Реанимация пульсировала от криков и стонов пациентов. На шоссе отказали тормоза восемнадцатиместного автобуса; он врезался в два остановившихся седана. В реанимацию внесли и вкатили как минимум двадцать пять пациентов за час.

Шла первая неделя после дня рождения Тифе. Вураола дежурила в реанимации с Кингсли и доктором Хассаном, старшим врачом. Никто из них не был в форме или белых халатах. Не было формы и у медбратьев. В реанимации все меняется в мгновение ока – и уже бывало, что родственники нападали на врачей или медсестер за то, что те не успели спасти их любимых. Было важно иметь возможность уйти из отделения так, будто ты не из медицинского персонала.

Это Кингсли заметил, что все пассажиры автобуса – в одинаковой анкаре; и так их было легче опознать и перенести в начало очереди, поскольку их травмы могли оказаться тяжелее. В больнице не хватало ни врачей, ни медбратьев, чтобы справиться с таким притоком, и приходилось придумывать какую-никакую систему, чтобы сперва помочь тем, кто нуждался в этом больше всего. Вураола попросила дорожных офицеров перенести на свободные койки десятерых пациентов с самыми тяжелыми ранениями. Объяснять, что делать с остальными, не пришлось – их уже раскладывали на полу. В такие дни пациенты неизбежно оказывались в коридорах.

Много месяцев назад, когда еще не прошла и половина первого дежурства в реанимации, у Вураолы закончились места. Она отпросилась у медбрата в туалет, но сама ушла из отделения, и ее рвало, пока не закружилась голова. В ту ночь поступило несколько пострадавших в ДТП, но беспокоила ее не кровь – она была не из тех, кто паникует при виде торчащей кости или выбитого глаза. Все внутри перевернулось от хора умоляющих голосов, этого несмолкаемого шепота и крика, этого пронизанного болью плача. «Доктор, nítorí Ọlọ́run, доктор, пожалуйста, доктор, помогите, доктор». От чего ее мутило, от чего тряслись руки, так это от понимания: многие голоса затихнут навсегда раньше, чем дежурные врачи успеют подойти. Будь у всех в больнице по десять рук и глаз, может, они бы спасли тех пациентов, у кого еще был шанс. Оставив свой ужин в канаве за отделением, Вураола прополоскала рот, побрызгала водой на лицо и вернулась к работе.

Теперь она научилась отключаться от криков. В основном пыталась работать с пациентами по какому-то порядку. Всегда тянет бросаться от одного к другому, когда они громко зовут врача. Но Вураола как могла сосредоточивалась на процедуре, не задумываясь, не умирает ли сейчас тот, кому она может помочь, только потому, что она не успевает к нему вовремя.

Кингсли похлопал ее по плечу, когда она приподняла веко нереагирующей пациентки.

– Пожалуйста, поможешь зашить?

– А медбрат?

– Все заняты. – Он показал свой диагностический фонарик. – А я возьму эту. Шкала комы Глазго, да?

Вураола кивнула и отступила. Кингсли славился тем, как тряслись его руки, когда он накладывал шов. Из-за стресса легче не становилось.

От плеча до запястья его пациента шла рана. Он таращился в потолок, когда Вураола взялась за шов.

Ей это давалось. Мама верила, что любая хорошая жена должна уметь готовить, шить и печь. Когда Вураоле было десять, Йейе научила ее латать носки и готовить кексы с изюмом, но потом уроки кулинарии пришлось отложить, пока она не вернулась домой после средней школы. Из трех навыков, который Йейе требовала освоить к свадьбе, Вураоле нравилось только шитье. В медвузе, вдали от дома и матери, она вместо одежды перешла к хирургическим наборам для шитья, тратила по несколько наборов в месяц и иногда даже успокаивала нервы тем, что зашивала незрелые бананы и куриные грудки. В последние месяцы она смогла без проблем перейти на человеческую кожу без того страха за пациентов, от которого тряслись руки у Кингсли.

Вураола заметила, что Кингсли уже накрыл лицо женщины ее же халатом, но по-прежнему стоит у койки, будто прирос к месту. В вечер полегче она бы дала ему минуту, которая, очевидно, требовалась ему после потери пациента. Но сейчас она пробежалась по составленной мысленно очереди и выбрала того, кого точно не придется зашивать.

– Кингсли, оформи того, кто держится за живот

– Эн?

– Вон, в джерси. Он здесь был еще до ДТП.

– Ладно.

Закончив шов, Вураола осмотрела пациента на предмет других ран, потом попросила его встать.

– И куда идти?

– Пожалуйста, посидите на полу, сэр. А мы перенесем на койку кого-нибудь еще, кому нужна помощь.

– Ты хоть понимаешь, с кем разговариваешь? Мне? На полу сидеть? Да ты знаешь, кто я?

Вураола сняла перчатки.

– Пожалуйста, освободите койку до моего возвращения.

– Дурная девка. Бред какой, так со мной разговариваешь, когда я тебе в отцы гожусь.

Вураола покачала головой и ушла. «Дурная девка, бестолковая девчонка, неграмотная телка» – разозленные мужчины обожали называть ее девушкой, будто только и ждали повода убрать приставку «доктор». Она как раз проходила мимо Кингсли, когда человека в джерси вырвало. Она отскочила вовремя. Кингсли повезло меньше.

– О боже. – Вураола быстро огляделась. Послать за уборщиком было некого.

– Твою мать.

Вся рубашка Кингсли была в рвоте и крови.

– Eish Pẹ̀lẹ́[162]. – Вураола отступила подальше.

– Кажется, мне и в рот попало.

– Иди переоденься, прими душ. – Доктор Хассан указал Кингсли на выход из отделения. – А по дороге позови уборщика.

* * *

Через четыре дня после дежурства с Вураолой у Кингсли начались слабость и рвота. Его отпустили из больницы до конца дня. Когда вечером он явился в реанимацию с кашлем и болями в груди, дежурный врач заподозрил лихорадку Ласса и затребовал перевод на карантин в Ифе.

– Ты знаешь, когда будут результаты на Ласса? – спросила Вураола по телефону.

– У меня взяли образец крови, но анализ проводят только в Лагосе. Значит, как минимум через неделю после того, как он придет в Лагос этим вечером или завтра.

– Хочешь сказать, даже в Ибадане не делают? – Она бросила взгляд на настенные часы. Если не выйдет из квартиры через десять минут, опоздает на обход.

– Говорят, со дня на день откроют новую лабораторию в Акуре, но пока что на всю страну только три лаборатории, и ближайшая – в Лагосе.

– Очень сочувствую. – Вураола обулась в зеленые балетки. – Как себя чувствуешь?

– Жар спал, уже хорошо.

– Температура?

– В последний раз была тридцать два.

– Не так уж плохо. – Она взяла сумочку. – Мне уже пора, прости, не могу…

– Сам понимаю. Не переживай, все будет хорошо.

– Я еще сегодня позвоню.

– Обещание есть долг, золотая детка.

Она не вспомнила о своем обещании до вечера – когда Кунле проверил ее историю звонков, пока они нежились в постели. После дня рождения Тифе он каждый вечер проводил с ней. Готовил или покупал ей ужин, убирался и однажды даже, пока она спала, вручную постирал накопившееся нижнее белье.

– Зачем ты звонила Кингсли?

– Он же мой друг.

– Я спрашиваю: зачем ты ему звонила?

Вураола вдруг почувствовала странное желание сбежать в ванную и запереться. Стучало чье-то сердце; она не знала, ее или его. Когда хотела ответить, язык не сдвинулся, и, хоть одна его рука лежала на ее животе, она ощущала обе на горле.

– Вура?

– Он заболел.

– Почему ты шепчешь?

Вураола прочистила горло. Пока что он не злился.

– Кингсли болеет уже несколько дней.

– Чего раньше не говорила? – Кунле прижал ее крепче. – Надеюсь, ему уже лучше?

Вураола кивнула. Закрыла глаза, пока Кунле выстукивал ритм у ее пупка. Вроде бы ничто не указывало на то, что он вспыхнет, но расслабиться она уже не могла. Даже когда он запел Òló Mi. Во время экзаменов он звонил ей и приставлял телефон к музыкальному центру, пока песня играла ровно минуту. «Одна минута любви» – так он это называл. Так он ей помогал сохранять спокойствие в напряженное время. Еще он каждый день заказывал ей доставку завтрака из «Кейс Чиппи». Доставка из кампуса до самого хостела студентов-медиков в Глори-Ленде наверняка стоила дороже самого завтрака, но Кунле все равно следил за ее питанием. Каждый день.

– Все еще любишь эту песню? – спросил он.

Вураола положила руку поверх его.

– Да-да. Пой.

Ну и что, что он не идеален? Никто не идеален. Он хотя бы из кожи вон лезет, чтобы показать, как раскаивается. А это что-то да значит. Должно. Как вчера ночью: он переночевал у нее, пока она была на дежурстве, и незадолго до трех ночи доставил ей на работу свежезаваренный кофе и пачку диетического печенья.

Она всегда знала, что его впечатляет ее профессия. С этого он всегда начинал, когда представлял ее людям. «Познакомьтесь с моей очаровательной девушкой, она студент-медик. Это доктор Вура, моя замечательная девушка. Это моя гениальная будущая жена, доктор Вураола». Вчера ночью она встретила его с кофе в коридоре и, забирая термочашку, заметила, как он смотрит мимо нее в отделение – глазами, сияющими от тоски. Кунле восхищался ею, да, но это восхищение неразрывно сплеталось с его личными разочарованиями и комплексами. Он все еще горевал, что не стал врачом, как хотели его родители.

Пока Кунле снова и снова пел Òló Mi, она думала о том, как ее родители, особенно отец, избегают говорить о Лайи или с ним – теперь, когда он воплощал собственные мечты. Если уж ее родители, с двумя старшими детьми, из которых одна стала врачом, так задеты решением Лайи, как же себя вели наедине с сыном Кокеры? Наверняка это непросто – быть единственным объектом родительских ожиданий.

Вураола повернулась лицом к Кунле.

– Мне не стоило язвить насчет того, что ты не врач.

Кунле поднял бровь.

– Я это сказала на мамином дне рождения. Я знаю, как ты к этому относишься.

– О Вура. – Он поцеловал ее в лоб. – Я только хочу, чтобы ты не делала того, что меня злит. Ты же знаешь, как я тебя люблю, да?

Она кивнула и позволила прижать себя крепче.

– Давай просто будем счастливы, пожалуйста. Мы же были счастливы на этой неделе. У нас все замечательно, правда?

– Да, правда.

Он положил ее голову под свой подбородок и заключил Вураолу в объятия, вселяющие некий первобытный комфорт. Безопасная тьма утробы, тепло объятий ее матери, облегчение, когда ее впервые подняли из колыбели, пока она плакала от одиночества.