Доктор Фиделис, невролог-консультант, руководила медпунктом по четвергам, с полудня до трех. Несколько интернов предупреждали Вураолу, чтобы она готовилась перед приходом, и все же она забыла заранее пополнить запас перчаток. Вураола и доктор Али – единственный старший ординатор в неврологии – сидели рядом с доктором Фиделис. Она хотела тайком написать про перчатки ему, но передумала: она слышала, что в клинике доктора Фиделис пользоваться телефоном запрещено.

Вураола сделала глубокий вдох и показала на перчатки перед доктором Али.

– Можно взять парочку, сэр?

Доктор Фиделис уставилась на нее.

– Вы сегодня первый день на практике?

– Эм-м. – Вураола сглотнула. – Нет, ма.

– Это риторический вопрос. – Доктор Фиделис говорила медленно, как с детсадовкой. – Вы меня поняли?

– Простите, ма. Я забыла, что они у меня кончились. – Вураола встала. – Пожалуйста, я сбегаю в отделение и попрошу у старшей медсестры.

Доктор Фиделис уже отвернулась.

Старшей медсестры на посту не было, а та, что ее подменяла, в ответ на просьбу закатила глаза.

– Почему не принесли свои?

– Обычно больница должна предоставлять такие вещи.

– Доктор, я похожа на главврача? Пожалуйста, обратитесь за перчатками к нему в кабинет, а еще лучше – поезжайте сразу в Абуджу и попросите Яр-Адуа[147].

Она бежала к аптеке, когда наткнулась на Кингсли. Он схватил ее за руки, чтобы она не упала.

– Помедленней, золотая детка. – Кингсли поправил свои очки толщиной с донышко бутылок колы.

– Привет, Кингсли. Спасибо, что пришел на день рождения мамы, и прости, что не перезвонила.

Хотя они начали интернатуру вместе, из-за графика никогда не попадали в одно отделение одновременно. Они работали вместе, только когда совпадали их дежурства в реанимации, но Кингсли звонил раз в две недели, чтобы проведать или что-нибудь предложить. Съездить в город и перекусить перечным супом, ободряющую картинку, банку леденцов «Алтоидс». После третьей банки она перестала отвечать на его звонки.

– Да, просто хотел предложить подвезти на день рождения к Тифе на выходных. Я знаю, ты не любишь долго сидеть за рулем. – Кингсли пожал плечами.

– А, да-да, спасибо. Мне надо бежать. Я сейчас в клинике доктора Фиделис и…

– И ты здесь? – Кингсли взглянул на часы. – Уже опаздываешь, а она шутки не шутит. Задала мне перцу, когда я был в неврологии, превратила мою жизнь в ад. Я слышал, она не подписывает журнал практики, если недовольна работой.

– Просто у меня кончились перчатки, и я…

– Я вчера дежурил, моя пачка еще должна быть в дежурке. Возвращайся в клинику, эн. Просто подожди снаружи, я все принесу.

Пачку он ей вручил, задыхаясь после бега. Она пыталась достать парочку, но он покачал головой, сказал забирать сразу все и умчался раньше, чем она успела поблагодарить.

Вураола вернулась и показала перчатки.

– Есть, ма.

– Задерживаете пациентов, доктор Макинва. – Доктор Фиделис посмотрела на нее так, словно нашла таракана в супе. – Рекомендую приступить к работе и доказать, что вас правда чему-то учили.

– Да, ма.

О чем еще Вураоле не говорили насчет первого года работы врачом? Какими злыми и раздражительными могут быть начальники. Наверное, думала она, и они устали. Наверное, даже больше нее. Вураола могла представить, как у доктора Фиделис – одной из всего двух неврологов в системе высокоспециализированной помощи, охватывающей четыре больницы, – усталость превращается в изнеможение, пробирающее до мозга костей. Как не стать раздражительной после десятков лет без сна, на низкой зарплате, с древним оборудованием, когда приходится самой покупать перчатки и маски, иначе пациенты умрут и отправятся на кладбище раньше, чем больница предоставит СИЗы[148]?

Первым пациентом Вураолы был мужчина, который не увидел значительных улучшений после курса кортикостероидов, прописанных от спондилеза. И хоть за ее работой следил доктор Али, она гадала, что могла упустить, когда доктор Фиделис поманила пациента к себе, как только он встал от ее стола. Через четыре пациента стало ясно, что доктор Фиделис вознамерилась проводить повторную консультацию для всех, кого сегодня примет Вураола.

– Похоже, вы забывчивы, – сказала доктор Фиделис, попросив к себе уже шестого пациента.

– Вообще-то она довольно эффективна, – заметил доктор Али, потянув свой зеленый галстук.

Женщина что-то черкнула в медкарте.

– Должно быть, поэтому и забыла свои перчатки.

Три часа – и Вураола уже сомневалась во всем, что говорила пациентам. Она понижала голос, переживая, что доктор Фиделис подметит еще больше ее недочетов. Она – такая блестящая, всегда собранная, в костюмах пастельных оттенков и на низких каблуках – была ровно таким врачом, кого Вураоле хотелось впечатлить. И ее возмущало, что теперь доктор Фиделис считала новенькую неорганизованной.

Стрелки ее часов показали три и двинулись дальше. Она проголодалась, но раз ни доктор Али, ни доктор Фиделис не прерывались на перекус, тоже просто пила воду и работала, крепче сжимая ручку, чтобы пальцы не дрожали.

Наконец около пяти – через два часа с того момента, когда клиника должна была закрыться, – доктор Фиделис закрыла ручку и повернулась к доктору Али.

– Если кто-то еще остался, он пришел слишком поздно. Пусть приходит на следующей неделе. Я не могу, я сегодня больше не могу, Али.

– Хорошо, ма, – отозвался он.

Она накинула сумочку на плечо и встала.

– Хорошего вечера, ма, – сказала Вураола.

Та только поджала губы и вышла.

– Не волнуйся из-за нее, – сказал доктор Али, когда шаги затихли.

– Поверить не могу, что я забыла.

– Да не в тебе дело, сегодня ее беспокоит другое. Двое ее ординаторов в Ифе сдали экзамены, и она уговаривала их остаться консультантами. Last last[149], sha, ничего не получится – то ли из Абуджи сюда не распределяют, то ли еще что. Обычный идиотизм. Она ужасно разозлилась. – Доктор Али открыл свою сумку для ноутбука и достал пачку крекеров «Белокси». – Хочешь? Ты хорошо позавтракала? Бери-бери, перекуси, пока не упала в голодный обморок.

– Спасибо.

– И знаешь, что будет? Оба ординатора – мои знакомые. У одного – предложения где-то от четырех частных клиник в Лагосе. Будет выбирать на следующей неделе.

– Рада за него.

Они направились к коридору на одной скорости.

– Да, но для нас это ужасно. Знаешь, сколько у нас в стране неврологов-консультантов?

Вураола покачала головой и закинула в рот еще один крекер.

– Меньше сотни – на всю долбаную страну. Население уже больше сотни миллионов, то есть один невролог на миллион человек. – Доктор Али рассмеялся. – И мы даже тех, кого учим, не можем удержать. Знаешь, что со вторым, который сдал экзамены? Уже пишет USMLE[150]. Вот-вот – и уедет из страны. В таком духе, эн, все наши общественные больницы станут не лучше хосписов. Дай лет десять-пятнадцать.

Вураола расстегнула сумку и достала телефон.

– И есть такие, как твой брат, который вообще все шлют на хрен.

– О, ты знаешь Лайи? Ты тоже учился в Ифе? – Она пролистнула уведомления. Четыре сообщения от Мотары, два пропущенных от Кунле, пять – от матери. Она переключилась с бесшумного режима на вибрацию.

– На одном курсе учились.

– Я ни за что не уйду из медицины.

– Просто сразу уезжай из Нигерии, вот что тебе нужно.

Не успели они выйти в коридор, как телефон завибрировал. Кунле.

– До завтра, sha, береги себя. – Доктор Али помахал, двинувшись через парковку.

– Спасибо большое, сэр. – Вураола помахала ему пачкой крекеров и пошла дальше по коридору.

Прежде чем набрать Кунле, она успела съесть еще один. Кунле откликнулся сразу же.

– Прости, я с полудня в консультации. Тот еще денек.

– Знаю. Я сзади.

Она остановилась и повернулась. И вот он – в джинсах и рубашке поло, прислонился к железному столбу, скрестив ноги. Она сунула крекеры в сумку, когда он двинулся к ней. С маминого дня рождения он удивлял ее каждый день. Без предупреждений появлялся: по вечерам – на пороге, днем – в коридорах. Оглянешься – а он тут как тут. Иногда приносил перекусить. Печенье, «Принглс», полурастаявшее мороженое. В ночь после понедельника, когда он дал ей пощечину на глазах у Мотары, он ночевал с ней, но с тех пор всегда уезжал раньше полуночи. Так и не выдержал убожества ее грязной ванной комнаты – унитаз без крышки, недостающие кафельные плитки. Ей это тоже сперва не нравилось, но теперь она и не замечала. Времени на душ оставалось все меньше, и только в выходные она могла понежиться в ванной дома.

– Давно ждешь?

Кунле встал за ней и начал разминать ей плечи.

– Где-то час.

– Не трогай халат, пожалуйста. – Вураола отступила. – Я весь день принимала пациентов. Кто знает, что я подцепила.

– Брось, я просто хочу помочь. Ты очень напряжена.

– Ничего. – Она бросила взгляд на парковку. – Где припарковался, abeg? Я так устала.

– У твоего хостела, так что придется пройтись. Давай помогу с сумкой.

– Спасибо. – Она отдала сумку, и они двинулись с места. – Только это не хостел. Это общежитие, общежитие интернов.

– А выглядит хуже некоторых хостелов. – Он взял ее за руку. – Переезжай ко мне. Брось, давай уже.

– Ты далековато от больницы.

– Буду тебя подвозить в любое время.

Вураола рассмеялась.

– Или оставайся здесь, когда ты на дежурстве, чтобы переодеться и все такое.

– А что скажет твоя мама?

– Она говорит, после церемонии знакомства это нормально.

– Ты с ней уже все обсудил?

– Я и с твоей мамой поговорил. Она говорит, никаких проблем, если сперва проведем знакомство. – Он стянул резинку с ее волос и зарылся пальцами в ее косы. – Слушай, я правда хочу, чтобы ты переехала ко мне.

– Моя мама действительно согласилась?

– Просто подумай, обсудим после церемонии.

– Ладно.

До их ритуального знакомства оставалось шесть недель. Это считалось первым шагом перед самими свадебными церемониями, и они пришли к компромиссу о дате после маминого дня рождения.

Кунле хотел назначить знакомство через два месяца после помолвки, а свадьбу – через шесть. Тогда как Вураола хотела между помолвкой и свадьбой как минимум год. Кунле согласился ждать год, если знакомство проведут пораньше, как хотел он. Их родители пришли в восторг. Его родители – потому что знакомство пройдет за целый месяц до праймериз. Ее – потому что она выйдет замуж до тридцати. Йейе каждый день заглядывала рассказать, что планирует на знакомство. Через пару недель после того, как назначили даты, стало очевидно: весь выбор Вураолы ограничится тем, что она наденет на церемонию; все остальное мать брала на себя.

Единственной родственницей, кого не радовала предстоящая церемония, была Мотара. Вураола лично, по телефону и в сообщениях – больше, чем писала кому угодно в жизни, – уверяла ее, что Кунле никогда ее не бил. «Никогда. Никогда-никогда. Ни разу». Это она прошептала сразу после происшествия, когда Мотара замахнулась на Кунле своей сумочкой из бус, а он бросился прочь. Прокричала в ту ночь, когда Мотара говорила об этом, пока Вураола пыталась уснуть – с ноющими ногами, одуревшая после миллиона обходов шатра, чтобы проследить, что все довольны. И снова и снова по телефону и в сообщениях она придерживалась одной версии, что бы ни говорила Мотара. «Никогда. Никогда-никогда. Ни разу. Это впервые, он пообещал, что это больше не повторится, и я ему верю».

Через неделю она перестала отвечать на звонки Мотары, но время от времени еще отвечала на сообщения. Настойчивость сестры уже не казалась милой или трогательной. Даже оскорбительно, что подросток, увидев сцену, длившуюся всего несколько минут, мнит, будто знает, что у них за отношения. Oshisco[151]. Вураолу раздражал сам смысл ее сообщений:

Ты врешь, чтобы его защитить, он с тобой жестоко обращается, а ты не видишь, не выходи за тирана.

Она не какая-то беспомощная жертва, которой нужна спасительница в лице, прости господи, Мотары. Она отлично знает, что делает.

Конечно, это не первый раз, когда Кунле ее ударил, а третий. Три раза за два года – и сколько другого, чего не видела Мотара. Двадцать четыре месяца. Семьсот тридцать дней. Сколько минут и секунд? Три пощечины, которые, вместе взятые, не занимали и минуты, – и вот на этом Мотара строит свое мнение об их отношениях в целом? Сплошные эмоции и драма – как раз в духе Мотары, которая требовала пойти в шатер, взять микрофон у того, кто там выступал, и обвинить жениха у всех на глазах. Вураола просто рассмеялась, потому что приняла это за шутку. А потом увидела взгляд сестры, серьезный и искренний.

Прав Лайи насчет Мотары: родители совершенно ее избаловали, и теперь она не задумывается о последствиях своих действий для других. Как можно думать, что ради этого стоит портить мамин праздник и устраивать сцену? Праздник, который для Йейе символизировал то, как далеко она дошла, сколько всего добилась, как много перенесла в жизни. Как Мотара не понимала, что это, возможно, главный момент в маминой жизни? Эта сирота заявляла всему миру: «Взгляните на меня теперь». Мотара живет в своем пузыре, где можно вытворять что хочется, без последствий. Ну и как ей понять, что для всех будет значить, если Вураола уйдет от Кунле.

В больничных коридорах Вураола и Кунле натыкались на тех, кто знал родителей кого-то из них или всех сразу. И лишь один человек – профессор, только что вернувшийся из академа в Саудовской Аравии, – еще не слышал о помолвке. Кунле тут же представил ее как будущую жену.

– Почему не скажешь «невеста»? – Вураола вставила ключ в замок.

Кунле пожал плечами, входя в ее крошечную квартирку.

– Просто уже не терпится.

Она сразу направилась в спальню. Усталость, с которой она боролась с самого полудня, брала свое. Вураола жаждала упасть, как только войдет, но все-таки заставила себя сперва раздеться. И была в нижнем белье, когда Кунле принес стакан воды.

– Спасибо. – Она вернула пустую чашку и шлепнулась на кровать. – Включишь вентилятор?

– Конечно.

«Да. Конечно. Без проблем». Кунле стал таким податливым и подобострастным после маминого дня рождения. Включив напольный вентилятор, он лег рядом и положил руку ей на живот. А еще он стал таким приставучим. Его руки тянулись к ней по поводу и без. Он приласкал ее, провел пальцами по коже – прикосновение такое легкое, практически незаметное. Они не занимались любовью с того дня. Хотя в его глазах кипела страсть, он сдерживался, искупал вину. Она понимала, что он ждет разрешения, но не чувствовала прежнего желания. С тех пор, как он дал ей пощечину. Так было после каждого случая, когда он ее бил. Вожделение пропадало на долгие дни, зато потом накрывало с такой силой, что заставало ее врасплох. Она провела пальцем по его усам. Такие тонкие, словно нарисованные карандашом.

– Помассировать плечи? – спросил он.

Она перекатилась на живот и закрыла глаза. Он начал ее разминать.

– Есть рагу?

– Нет. А что?

– Могу сварить тебе рис или приготовить эбу.

Он не хотел ее потерять. Их любовь придавала его жизни смысл. Между ними было что-то особенное. И ни с кем другим это не воссоздашь. Все это он повторял каждый день после происшествия, пока она не велела заткнуться, потому что стало противно от того, как он пресмыкается. Теперь он заменял те слова предложениями что-нибудь приготовить или купить.

– Поехали в «Кэптейн Кук», снова возьмем асаро[152], – сказал Кунле.

– Никуда я не поеду, abeg.

Хотелось остаться в этом моменте. Чтобы кожу щекотал шепот его дыхания, когда он прижал губы к ее лопатке, чтобы ее не марало ни прошлое, ни будущее. Она не чувствовала себя так ни с одним мужчиной, даже с Нонсо. Окруженная его вниманием, она была величественным солнцем, вокруг которого вращался весь его мир.

– Ты сегодня разговаривала со своей мамой?

– Надо ей перезвонить. – Вураола зевнула. – Но у меня еще нет сил.

– Я виделся с ней перед тем, как приехать.

– Где?

– Я ездил в ее магазин. – Он погладил ее предплечье. – Такое ощущение, что твоя мама готовила это знакомство с самого твоего рождения.

Вураола рассмеялась.

– А вы с ней теперь лучшие друзья, эн?

– Она уже продумала цветовую схему, меню, список гостей. Тебе ничего не придется делать, только прийти.

– Мне даже кажется, что мы поссоримся, если я попытаюсь выбрать что угодно, кроме одежды.

– И я поговорил с ней о Мотаре.

– Господи, Кунле.

– Мы же практически семья, Вура, я могу говорить с твоей мамой о таких вещах напрямую. Я просто объяснил, что не хочу, чтобы Мотара звала меня просто по имени, и она с ходу согласилась. Все в порядке, дорогая. Твоя мама сама давно думает, что Мотаре лучше звать меня «брат Кунле». Я все уладил. – Кунле медленно выдохнул. – Как и надо было сразу сделать вместо того, чтобы спорить с тобой. Сразу пойти к твоим родителям. Так решают проблемы взрослые люди.

Его уже не было, когда Вураола проснулась около полуночи. Она поплелась в гостиную проверить дверь и обнаружила, что он запер ее снаружи и просунул ключ снизу. Еще Кунле оставил на одном из протертых кресел, которые достались ей вместе вместе с квартирой, нейлоновую сумку. В ней лежала миска асаро и куриная ножка в фольге. Она села и все съела, ломая куриные кости, чтобы высосать костный мозг.

* * *

Кингсли забрал Вураолу в субботу, до полудня. В его машине пахло так, будто он оставил ее на ночь отмачиваться в духах. Вураола не сразу привыкла к благоуханию и заметила, что Кингсли мычит мелодию под нос.

– А можно просто включить музыку?

– Давай я тебе лучше спою. – Кингсли двигал плечами под какой-то внутренний ритм. – Óyá, по особым заявкам. Ты сама знаешь, что хочешь.

Вураола усмехнулась и стала возиться с радио. Когда Кингсли завел Call My Name в исполнении Styl Plus, и ей вспомнились те успокаивающие недели, когда они обменивались записками и дарили друг другу книги. Им нравились одинаковые романы, они могли часами обсуждать сюжетные повороты. Наедине с ней он пел и пару раз даже убаюкал ее колыбельной. Он был как раз тем, что нужно, когда исчезла возможность чего-то постоянного с Нонсо. Единственное, что ее беспокоило в тот месяц с ним, – что он всегда подписывал записки «С любовью, Кингсли».

Теперь Вураола прочистила горло, когда он перешел с Call My Name на Imagine That.

Кингсли рассмеялся.

– Расслабься, золотая детка, это всего лишь песня.

Когда Кингсли пригласил ее в «Банвилл» и сказал, что сомневается, может ли между ними действительно быть любовь, она была так ему благодарна, что чуть не заплевала рисом всю скатерть, спеша с ним согласиться. Это Тифе месяцы спустя обратила ее внимание, что разговор, который Вураола приняла за разрыв, задумывался как раз с целью подтолкнуть ее к серьезным отношениям.

– Я знаю, что ты помолвлена, и очень рад за тебя, – голос Кингсли был слабым и тихим. – Так рад.

Вураола обернулась к окну, смотрела, как их обгоняет бензовоз. Они ехали по шоссе, то ускорялись, то резко замедлялись перед рытвинами. В последний год учебы Тифе и Грейс прозвали Кингсли ее бойфрендом-секретарем, настолько он был готов исполнять любые ее просьбы. Грейс посмеивалась, но Тифе просила Вураолу во имя дружбы прекратить пудрить ему мозги.

В студенческие годы Вураола стремилась быть во всем похожей на Тифе. Умная и часто проницательная, Тифе словно не отягощалась ничьими ожиданиями и – возможно, как следствие – обладала неисчерпаемой способностью наслаждаться жизнью. Всю учебу она каждый месяц отрывалась от медвуза, чтобы залезть на гору, съездить на пляж или погулять одной в саду. Иногда уезжала из города, но если не получалось, то довольствовалась университетскими парками и садами. Каждый день рождения праздновала с размахом. Даже на третьем курсе, когда праздник выпал на день перед OSCE[153] по анатомии, Тифе тусовалась с соседками до полуночи.

Год интернатуры был самым долгим периодом, когда Вураола разлучалась с Тифе. Вураола скучала по подругам каждый день и удивилась, что они созваниваются и переписываются не так часто, как можно было ожидать. Нередко проходили целые недели, прежде чем Тифе отвечала на сообщение или звонок.

– У меня где-то в бардачке Expressions, – сказал Кингсли. – Можешь включить.

– Что?

– Альбом Styl Plus.

– А, не надо.

– Ты в порядке?

– В порядке.

– Ты какая-то. Тихая.

– Нет, я в порядке. Просто много всего на уме. – Вураола почти не сомневалась, что Тифе попросила бы немедленно разорвать помолвку, если бы узнала, что Кунле ударил ее хотя бы раз. – Ты когда-нибудь давал пощечину женщине? Любой?

Кингсли нахмурился:

– Может, младшей сестре в детстве.

– А девушке?

– Никогда. А что?

– Ничего.

– Подожди, ты… он тебя бьет?

– Следи за дорогой, пожалуйста.

– Вураола.

Он всегда произносил ее имя неправильно: «золото» в первой половине говорил как надо, но «богатство» во второй половине подменял по произношению на «завтра». Она не помнила, когда он в последний раз звал ее Вураолой; уже давно привыкла к «золотой детке».

– Ты ничего не говоришь.

– О чем? – Она открыла бардачок и поискала диск Styl Plus.

– Он…

– О нет. – Вураола рассмеялась. – Стала бы я выходить за такого человека?

Кингсли посмотрел на нее.

– Не убей нас о, Кингсли, abeg, глаза на дорогу. – Вураола достала диск из конверта. – Я тут хотела спросить: ты уже определился со специальностью?

– Это совсем непросто. Кажется каким-то важным решением, понимаешь?

Кингсли, прежде чем поступить на медицину, получил диплом по биохимии. Он уже отслужил после первого высшего и, в отличие от Вураолы, мог начать резидентуру сразу после интернатуры. Довольная, что Кингсли перестал выспрашивать о Кунле, она кивала, пока он перечислял варианты. Дерматология, общественное здравоохранение или психиатрия. Он говорил, пока они не доехали до университетской клиники.

Вечеринка Тифе проходила в «Спрингхилле» – университетском зале в ресторанном корпусе «Нью-Бука», сдававшемся под что угодно, от праздничных рейвов до молитвенных собраний. Припарковавшись, Кингсли потянулся к руке Вураолы. Она отдернулась от неожиданного прикосновения.

– Вураола.

– Ничего. Я не ожидала, что ты… Мы же не трогаем друг друга?

– Дело в том, что я не понимаю, правду ты говоришь или нет. Отчасти я надеюсь, что да, потому что… ну, и в самом деле, зачем тебе выходить за такого человека? – Кингсли поправил косичку, сбежавшую из ее свободного узла. – Но если быть честным, другая моя частичка надеется, что ты врешь. Что он тебя бьет, что он тебя не заслуживает. Потому что, кто знает, вдруг у меня еще есть мало-мальский шанс.

– Кингсли, ты хороший друг, но я никогда…

– Можешь не говорить. Я и так знаю. – Кингсли вздохнул. – Дело в том, что, если он тебя бьет, тебе лучше от него уйти. Ты же это знаешь? Да?

– Но для ясности – он меня не бьет.

Вураола не хотела уходить от Кунле. И не только из-за позора, что ляжет на нее после разрыва помолвки, или разочарования и стыда ее родителей. В неделю после маминого дня рождения она сама удивилась, как ей тяжело от мысли о разрыве. И тогда стало ясно, что она хочет выйти за Кунле – но только чтобы он перестал ее бить в расстроенных чувствах. Дальше пощечин дело не заходило. Он работал над собой. А она знает, что делает. Волноваться еще не о чем, нет причин выкладывать подробности Тифе и видеть, как в ее взгляд просачивается осуждение. «Почему не бросила его после первого же раза?»

Когда они вошли в «Спрингхилл», из динамиков звучал Лагбаджа. Вечеринка еще не началась, но Тифе уже танцевала конко, а десяток собравшихся подбадривали ее.

Кингсли присоединился к ним:

– Давай, давай, давай, Тифе!

Тифе обернулась к ним с распростертыми объятиями.

– Кингсли! Вура!

– А где Грейс? – спросила Вураола во время объятий.

– Ты что, похудела? – Тифе отодвинулась и потыкала в ключицы Вураолы. – Похудела. Надеюсь, не моришь себя голодом, чтобы влезть в какое-нибудь дурацкое платье?

– Это только ты толстеешь во время интернатуры, Тифе. Как – уму непостижимо.

Вошла с тортом Грейс. За ней следовали люди с переносными холодильниками накрытыми блюдами разных размеров.

– Man dey[154] голод, пожалуйста, – сказал Кингсли. Он обходил зал и пожимал руки всем знакомым. – Грейс, abeg, есть чем перекусить?

Грейс открыла термосумку, завернула что-то в салфетку и протянула ему.

– Мясной пирожок?

– Благослови тебя Боже. – Кингсли впился в пирожок. – А помните «Саксес»?

Вураола кивнула.

– Боже мой, никто не печет мясные пирожки, как они.

Пока они не сгорели в пожаре. Весь ряд магазинов напротив университетского спортивного центра, студенческая мекка – Вураола бывала там часто. Иногда делала химическую завивку в «Мегаколл», листала мотивационные книжки в «Бадеджоко», после чего покупала ручки и разноцветные тетрадки, пять в одной пачке, которые так обожала. И что бы ее туда ни привело, первым делом она заглядывала «Саксес»: его выпечка манила всегда.

Вураола тоже попросила мясной пирожок.

– Кунле с тобой не приехал, – заметила Грейс. Она расставляла термосумки и блюда вдоль стены.

– Опять носится с кампанией своего отца. – Вураола откусила пирожок. Корочка суховата, в начинке больше картошки, чем нужно в мясном пирожке. – Праймериз всего через два месяца.

– Это очень скоро.

– Они очень надеются, что он победит.

– А этот… как там звали того мужика из палаты представителей?

– Фесоджайе?

– Да. – Грейс ткнула пальцем в воздух. – Я где-то читала, что он тоже баллотируется?

– Понимаешь, эн, это все непросто, потому что отцу Кунле уже дали обещание в партии…

– Нет-нет-нет. – Тифе прижала палец к губам Вураолы. – Сегодня мой день. Вам разрешается говорить только о том, какая я чудесная, или спрашивать о моем десятилетнем плане захватить мир.

– Óyá, скорей же рассказывай свой десятилетний план. – Вураола взяла бутылку «Ла Касеры» и села на один из пластмассовых стульев вдоль стены.

Тифе приступила к речи, которую Вураола уже не раз слышала. Резидентура в Соединенных Штатах, возвращение в Нигерию, открытие собственной клиники в Абудже. По пути Тифе собиралась научиться играть на пяти инструментах, посетить все континенты, кроме Антарктиды, и открыть риелторскую компанию. Амбиции Вураолы всегда бледнели в сравнении с ее. Она всего-то хотела окончить резидентуру, устроиться преподавательницей в университете и стать профессором. В отличие от Тифе, она не представляла для себя жизни вне медицины.

– А замуж когда? – спросил Биодун, их бывший представитель курса в медвузе, после того как Тифе закончила.

– Лучше спроси, планирую ли я выходить вообще.

Поднялся шум. Смех и десяток «о-о-о», усеянных смешками. После приезда Вураолы и Кингсли «Спрингхилл» понемногу наполнялся гостями и теперь набился битком.

Тифе подняла руки, словно останавливая дорожное движение.

– Успокойтесь вы. Я просто еще решаю, хочу ли я замуж – или должна хотеть. Это легко спутать.

– Мы начнем с молитвы или?.. – спросила Грейс.

Тифе пожала плечами.

– Сестра Грейс, если хочешь, помолись за всех нас. Я не против.

Грейс достала из сумочки платок и накрыла волосы.

– Преклоним головы, пожалуйста. Биодун, сними кепку.

Вураола закрыла глаза, но не слышала слов Грейс. Без толку обсуждать с Тифе сомнения из-за Кунле. У нее такой ясный взгляд на свою жизнь, она так ловко скользит между своими желаниями и чужими требованиями – и она будет настаивать, чтобы Вураола поступала так же. А ей не хватало слов, чтобы объяснить: для нее эти различия между «хотеть» и «должна хотеть» никогда не имели особого значения. Она не могла объяснить, как ей нужен Кунле. Что́ там – хоть она и боялась, что он продолжит ее бить, все равно не могла представить себе будущее без него. Может, она и правда его любит? И не помнит, когда бы еще так увлекалась мужчиной. Не может себе представить, что встретит кого-то вроде него. Да и разве с возрастом варианты не иссякают? К тому же Кунле любит ее, даже нуждается в ней. И на душе всегда приятно от того, как он это повторяет. Отказаться сейчас – навлечь несмываемый позор на семью, мама еще месяцами не сможет показаться в Союзе матерей. Но, может, дело не только в этом? Может, она правда хочет выйти замуж до тридцати, не хочет быть как та двоюродная сестра, которая вышла замуж только в тридцать пять и последние пять лет была предметом многочисленных семейных сплетен, диких гаданий и горячих молитв? Куда ни глянь, везде Вураола находила объяснения – над которыми Тифе бы только посмеялась. Нет, Тифе невозможно рассказать о том, что происходит, и не разочаровать.

* * *

Вураола вставила в замок ключ, но дверь распахнулась раньше, чем она его повернула.

Внутри стоял Кунле.

– Как ты сюда попал?

– Открыл.

– В каком смысле?

Кунле закрыл дверь за ними. В замке был ключ. Он повернул его.

– Я давно уже сделал копию. В одну из суббот, когда ты отсыпалась.

– Но я тебе ключ не давала.

– А в чем дело? У тебя есть мой, мы с тобой женимся, ну и… – Он уже отвернулся и направился к рабочему столу, который заодно служил и обеденным.

– Надо было спросить, Кунле.

Он поставил на стол тарелку риса.

– Как там было у Тифе?

– Отлично, ей понравился подарок, она просила тебя поблагодарить.

– Ага, она мне уже писала.

– А как ваше собрание? – Вураола скинула обувь и села, пока он возился на ее маленькой кухне.

– Этот Фесоджайе никак не угомонится. Папа должен был пойти единственным кандидатом от партии. Так обещал председатель, но теперь этот придурок мнит, что может нам помешать.

– Сочувствую.

Она пошла к себе переодеться, потом вернулась к нему за стол.

Она видела, что он расстроен. Он так болел за мечту отца, что часто любое разочарование портило ему весь день. К утру он возьмет себя в руки, будет полон новых идей и оптимизма насчет их шансов. Вураола хотела размять ему плечи, но он сбросил ее руку.

– Что случилось?

– Как ты доехала?

– Что?

– Твоя машина простояла тут весь день. Как ты попала в Ифе?

– А, Кингсли тоже поехал, вот подвез и меня.

– Кингсли.

– Да. – Вураола следила за Кунле, за каждым его движением.

– Ты была в желтом платье. – Кунле сделал глоток воды. – Это же он тебе говорил, что в желтом твоя кожа будто сияет, или еще какую-то хрень?

Вураола подавила смешок.

Он схватил ее за руку.

– Тебе смешно?

– Что ты это еще помнишь – да.

Хватка сжалась. Она стиснула кулак и попыталась освободиться.

– Ты и Кингсли – наедине в машине на тридцать минут? Сорок пять минут. Час. Ты раньше трахалась с ним в машине, àbí?

– Отпусти, Лакунле.

– Только вы вдвоем, в дороге туда и обратно, чтобы повспоминать прошлое, àbí?

– Отпусти. – Она занервничала.

– Почему не поехала сама? Почему поехала со своим бывшим?

– Лакунле, прекрати нести чушь.

Хватка сжималась. Большим пальцем он давил на лучевую артерию – и Вураола вдруг осознала его силу, брутальные возможности бицепсов, которыми так восхищалась. Ее пальцы начали неметь.

– Почему ты поехала с бывшим?

Вураола сделала глубокий вдох, потом крикнула изо всех сил:

– Отпусти!

Она не видела, как он сдвинулся с места, пока его пальцы уже не сомкнулись у нее на горле. Он придавил ее к спинке стула, прижался лицом к ее лицу. Ее глаза заслезились. Стул приподнялся на задних ножках, завис. Она уставилась на Кунле, царапая его руки; ударила его по лицу; и вот уже не могла дышать, давилась и отплевывалась, ловила ртом воздух. Наконец он отпустил, и она распласталась по столу, кашляя и пуская слюни.

Кунле принес ей воды. Она сделала глоток слишком жадно и подавилась. Он похлопал ее по спине, забрал чашку и поднес к ее губам. Она оттолкнула и на заплетающихся ногах двинулась к двери, ничего не видя перед собой за пеленой слез. Когда она оказалась у двери, там уже был он.

– Не уходи. – Он упал на колени. – Я этого заслуживаю, но, пожалуйста, не уходи. Вураола Абеке, пожалуйста.

– Отвали. – Вураола попятилась. Ей хотелось кричать, но голос вырывался хриплым шепотом. Язык казался толстым полотенцем, застрявшим в горле.

– Нет, пожалуйста, Вураола. Абеке mi, прости, я просто не хотел, чтобы ты кричала, вот и все. Вот и все, милая, вот и все. Я не хотел делать тебе больно. – Он полз по комнате за метавшейся от стены к стене Вураолой. – Клянусь, жизнью клянусь. Абеке. Жизнью моей мамы. Клянусь. Прости меня, пожалуйста. Вураола. Пожалуйста.

Когда он потянулся к ее ноге, она сбежала в ванную и заперлась изнутри. Включила кран, чтобы заглушить его лепет. Над раковиной висело маленькое зеркало. Она наклонилась и вгляделась в свое отражение. Заметных синяков на шее не осталось. Глаза красные, но помада не размазана, волосы все еще в свободном узле. Единственное, что было не на месте, – сбежавшая косичка, которую днем поправлял Кингсли.