Эниола слышал вскрики из соседнего класса и думал, не уйти ли. Несмотря на мамины слова, не было никакого смысла сидеть, как дураку, и ждать, когда в класс придет мистер Бисаде и отхлещет и его. Он терпел наказание в прошлые недели, зная, что ему разрешат учиться. А сегодня за поркой последует громкий приказ покинуть школьную территорию. И если директору покажется, что он мешкает, он будет гонять его по классу и лупить палкой или кнутом. Так они будут носиться кругами, пока Эниола наконец не соберет все вещи и не найдет выход. А и то и другое всегда непросто, если хватаешься за кровоточащие места ударов. И оттого, что не знаешь, куда попадет следующий удар, труднее удержаться от слез. Даже стены похожи на двери, когда в глазах все расплывается. Однажды он выбежал без рюкзака, когда уронил его два раза, уворачиваясь от кнута мистера Бисаде.

На середине его первого семестра в Великой Судьбе Эниола отказался пойти в школу в понедельник, когда мистер Бисаде пригрозил пороть учеников. Отец в то утро уехал в Ибадан на какое-то собеседование, но, вернувшись через несколько дней, встал перед Эниолой на колени и умолял учиться до самой минуты, когда его прогонят. «Важна каждая капля знаний, – сказал он, прижимаясь лбом ко лбу сына. – Шрамы пройдут, а то, что ты узнаешь, останется на всю жизнь. Аттестат у тебя уже никто не отнимет».

Этим утром отец даже не поднялся с постели, когда Эниола отправился в школу с Бусолой. Верит ли он еще в то, что сказал, когда говорил предложениями, а не односложным бурчанием? А если уже нет? И все страдания Эниолы ничего не значат для того, кого он надеялся порадовать? Эниола закрыл ручку, тетрадь по географии, убрал все в рюкзак. В классе был только один выход – у доски. Не получится уйти незаметно для миссис Исонг, писавшей по бумажке на доске.

Все девять семестров младшей средней школы он повторял себе под нос отцовские слова, пока мистер Бисаде – вечно этот злобный мистер Бисаде – бил его кнутом, тростью или ремнем, а потом приказывал очистить помещение. К первому семестру старшей средней Эниола сменил отцовский голос на сцену из своего будущего. В этом будущем он инженер, доктор или политик, может себе позволить новенький «мерседес-бенц». И не подержанный, а новенький и блестящий. Самое важное: его жена – вылитая копия Функе Акинделе[143]. Однажды он с женой и двумя детьми на заднем сиденье проедет – под таким проливным дождем, что кажется, небо вот-вот рухнет под тяжестью воды, – мимо мистера Бисаде, не останавливаясь и не предложив подвезти. Пронесется, даже когда их глаза встретятся и мистер Бисаде помашет, прося о помощи. Эниола представлял его мольбы, пока ждал, когда директор войдет в класс, и надежда на месть делала ужас ожидания чуточку сносным. Но теперь ничего не помогало. Особенно когда вскрики из соседнего класса переросли в завывания. Скорее всего, не поможет, и когда начнется порка. Копия Функе Акинделе? На что такой красавице, как Функе, сдался бывший уличный попрошайка? Эниола взял рюкзак и направился к двери. Миссис Исонг окликнула его по имени, но он не обратил внимания и в коридоре бросился бежать.

Варианта было два. Либо домой, либо в мастерскую тети Каро. Он весь вечер гадал, как объяснит тете Каро встречу с Йейе, если та решит на него донести. Йейе его узнала. Он не сомневался. Да и водитель тоже, и как знать, не расскажут ли они тете Каро, что он мошенник? Причем еще наверняка в присутствии Сейи. А Сейи передаст Ахмеду, что он попрошайка. Если узнает Ахмед, узнает и весь класс, вся школа, sef. Если тетя Каро сегодня спросит, он не будет знать, что ответить, чтобы не потерять лицо. Поэтому он направился домой.

Когда он пришел, отец лежал в постели. Эниола снял школьные сандалии и сел к нему. Прочистил горло, надеясь, что отец отвернется от стены, и заговорил:

– Я не стал ждать, когда директор придет в класс.

Эниола надеялся хоть на какую-то реакцию, хватило бы даже «ладно», но отец только невнятно буркнул. Этот звук ударил Эниолу как пощечина, и он чуть не взорвался от ярости. Вот он дома задолго до полудня, а отец и слова не скажет. Ни извинений, что за школу до сих пор не уплачено. Ни вопроса, сколько уроков он успел просидеть до ухода. Ни реакции на его решение сбежать раньше наказания.

Будь мама дома, она бы говорила, что все наладится. Эниола хотел, чтобы отец сел рядом и пообещал, что все будет хорошо, за школу скоро заплатят, он продолжит учиться. Бусола собиралась почти все утро просидеть в буше. Мать наверняка ушла наскребать деньги. А отец лежал лежнем, пока все вокруг страдали и пытались что-то сделать. Эниола надавил кулаком на матрас и вспомнил мистера Олабоде, висящего под потолком, одетого как на работу, с ремнем и в туфлях в тон коричневому галстуку. Через несколько минут гнев утонул в страхе потерять отца.

– Я ухожу, сэр, – сказал Эниола.

Новый вздох и что-то вроде «хорошо».

Эниола снял школьную рубашку и две футболки, пододетые, чтобы смягчить порку. Мать бы спросила, куда он. Ни за что бы не отпустила из дома, не зная весь его маршрут. Уходя, Эниола даже не попрощался – и хлопнул дверью. По дороге к «Первому классу» он репетировал и отметал ответы на расспросы о его встрече с Йейе: ни одна ложь, стоило прошептать ее себе вслух, не годилась.

Когда Эниола вошел, тетя Каро показывала Сейи, как шить плиссированную юбку. Мария сутулилась над другой швейной машинкой и вовсю строчила.

– Ehen, ты, я тебя ждала, – сказала тетя Каро, увидев Эниолу.

– Добрый день, ма.

Она кивнула:

– Помнишь ту даму, Йейе?

Эниола прошел мимо швейной машинки Марии к столу с законченными нарядами, ожидавшими глажки.

Тетя Каро воткнула булавку в клетчатую ткань.

– Она говорит, видела тебя вчера.

Эниола вцепился обеими руками в край стола. Посмотрел на нее и покачал головой; ее слова и подсказали тот единственный ответ, что еще мог его спасти. Если прикинуться, будто он даже не знает Йейе, можно сказать, что она говорит неправду, не имея при этом в виду, будто одна из любимых клиенток лжет. Можно сказать, что она, видимо, ошиблась.

– Да знаешь ты ее, – сказала Сейи, уперев кулак в бок.

– С чего ты взяла? Ты у меня в голове? – Эниола начал складывать блузку.

– Ее еще надо погладить, – предупредила Мария, не отрываясь от своей буба.

– И она только что была здесь о, – сказала тетя Каро. – В общем, теперь придумывай, как ее отблагодарить. Может, в следующий раз, когда она приедет. Она приезжала этим утром и сказала, что хочет заплатить за твою учебу.

Эниола оперся на стол.

– Чего?

– Àbí? – Мария хлопнула тыльной стороной одной ладони по другой. – Ты ей будто во сне привиделся – мы еще подметать не закончили, а она уже примчалась.

– Расспрашивала о твоих родителях и так далее, я объяснила, что они не могут за тебя заплатить, и тогда она сама дала деньги.

– Вот так просто, наличными. – Мария широко улыбнулась. – Везунчик о.

Сейи фыркнула.

– Да она просто денежный мешок. Вовсе Эниоле не повезло. Вот когда мы учились вместе…

– Сейи, еще раз услышу твой голос – и сегодня пойдешь домой, раз уже сама умеешь шить плиссированные юбки, – сказала тетя Каро. – А ты, Эниола. С сегодняшнего дня у тебя будет своя машинка. Решим какая, когда я тут закончу.

Он нацепил на лицо подобие улыбки. Значит, Йейе ничего не сказала о вчерашнем дне. Может, она и не рассердилась, а только пожалела его. Он отвернулся от всех и порылся в стопках тканей в поисках древнего утюга тети Каро. Нашел и включил.

Эниола знал, что все ожидали от него радости и благодарности. Это ведь хорошо. Теперь он может по-настоящему учиться на портного, а не быть мальчиком на побегушках. Кто знает, вдруг он еще до конца года сможет шить платья, жакеты и агбады с нуля? Он коснулся утюга пальцем – еще холодный. Эта штуковина нагревалась целую вечность. Что-то вроде улыбки так и не сходило с лица, но радости он не чувствовал. Просто обязательно надо улыбаться. Ради тети Каро, такой за него довольной, и ради Марии, которая то и дело улыбалась ему. Но на самом деле он будто так и остался сидеть в классе и дергаться от каждого звука в ожидании мистера Бисаде. Даже сейчас его волновало только одно: когда же родители соберут деньги, чтобы он вернулся в школу? Тетя Каро ему нравилась, и он знал, что ее уроки пригодятся в жизни, но мечтал о шансе учиться в университете или, на худой конец, в техническом училище. Точно не в преподавательском, как отец. Уж лучше всю жизнь попрошайничать, чем пойти в учителя. Упаси боже, упаси боже от плохого. Он вспомнил о лишних лоскутах, которые откладывал месяцами. Может, уже скоро получится сшить для Бусолы лоскутную блузку. Вот она обрадуется.

– Поди сюда, – сказала тетя Каро. – Забери у Марии буба и погладь.

– Да, ма. – Эниола направился к швейной машинке.

Тут тетя Каро вскинула взгляд и нахмурилась.

– Погоди, а где это она тебя видела?

– Кто? – Эниола схватил буба и метнулся к столу.

– Йейе. Она не сказала, и я все думаю, где же вы могли встретиться.

Эниола сдвинул стопку одежды в сторону и аккуратно расстелил бубу, чтобы не помять кружевную ткань.

– Эниола?

– В церкви, ма.

– А, – сказала тетя Каро. – Я и не знала, что вы ходите в одну церковь.

Эниола ничего не ответил.

– Скорей, скорей. Погладь буба.

– Да, ма.

Он приложил палец к утюгу и вскрикнул, когда тот обжег кожу.

* * *

Когда он вернулся после заката, Бусола мерила шагами коридор. Не успел он переступить порог, как она подбежала к нему.

– Ты видел по дороге какие-нибудь тройки? – спросила она. – Ты считал?

– Ты чего?

Он плохо видел ее лицо. Электричество было, но такое слабое, что единственная лампочка в коридоре горела не сильнее свечки.

– Я видела в буше за школой три яйца…

– Только не начинай опять, Бусола.

Она схватила его за руку.

– Погоди, погоди, не заходи пока. Сегодня Mọ̀ọmi пришла в школу дать мне чек, потом я ходила в буш на переменке, потому что она сказала, что еще не заплатила за тебя, и я расстроилась. Тогда я и…

– Она заплатила за тебя, а за меня – нет?

– И сказала, что ты больше не пойдешь в Великую Судьбу.

– Ты что-то не поняла.

– Слушай, она сама сказала…

Он стряхнул ее руку.

– Ты ошибаешься.

Эниола понял, что не ошибается, когда родители встретили его улыбкой. Они сидели на кровати рядом, мама – сжимая колено отца, и тут он осознал, что не помнит, когда в последний раз видел у отца улыбку.

– С возвращением, Эниола, – сказал он. – Как дела?

Эниола отшатнулся и наткнулся на Бусолу. Мама встала.

– Готов ужинать?

– Что происходит? – спросил Эниола. – Вы чего такие странные?

Мама подошла к буфету и открыла кастрюлю, выпустив чудесное благоухание натертого в каменной ступке перца и рака, вдыхавшее жизнь в ее вареный рис[144]. В последний раз она готовила его на Рождество – так давно, что Эниола и не помнил какое. А теперь предлагала дымящуюся тарелку его любимого блюда, когда он еще разуться не успел. И прямо как он любит – с большой офооро[145]. Офооро? Когда они в последний раз ели какую угодно рыбку? И почему одному ему достается целая офооро?

Эниола прошел мимо матери прямиком к отцу.

– Бусола говорит, я больше не пойду в Великую Судьбу.

– Эниола, это я сказала Бусоле. Не кричи, оставь отца, пусть он…

– Я не с тобой разговариваю. Я задал вопрос ему.

– Пожалуйста, не шуми. Ты же знаешь, как нам трудно. Плата за учебу, за жилье, за все. Мы просто решили облегчить бремя. Пожалуйста, посмотри на меня, Эниола, я здесь. Тебя там бьют, ты даже не попадаешь на все уроки. Пока мы сможем за тебя заплатить, пройдет еще месяц, а твои одноклассники успеют сдать контрольные.

Он уже повышал голос дважды, но мать не сердилась. Просто протягивала тарелку и говорила так, будто не собирается упрекать за то, что он кричал на отца. Его пугало ее спокойствие.

– И что?

– У твоего отца есть знакомая в Единой, его бывшая коллега. Сегодня утром он с ней поговорил, и она сказала, ты можешь начинать на следующей неделе.

Эниола придвинулся к отцу.

– Что начинать? Где?

– Учиться. В Единой грамматической школе, – сказала мать.

– Хватит говорить за него. Пусть говорит он, пусть откроет рот и скажет хоть что-нибудь. Он потерял работу, а не язык.

– Пожалуйста, не надо так с отцом.

– С каким отцом? Это он – отец? – Эниола почувствовал на плече руку матери, но не повернулся. Он встал вплотную к отцу и закричал изо всех сил: – Ну говори же, говори!

– Тебе даже не придется сдавать вступительный экзамен, – сказал он.

Эниола схватил его за грудки. Указательный палец пульсировал – там, где он обжегся утюгом тети Каро. Сначала он чувствовал только боль – будто снова прикоснулся к утюгу. Будто разочарование во всех нарушенных отцовских обещаниях – о школе Единства и Великой Судьбе – сначала жгло палец, а потом разлилось по всему телу. И Эниола почувствовал гнев – пульсирующий под кожей, стучащий в голове. Единая была ближайшей к ним школой, а это слово – сокращение для названия, которое он никогда не трудился запоминать. Отца словно не удивила рука, схватившая за воротник; уголки его губ чуть опустились, но смотрел он чуть ли не с облегчением. Он что, ждал этого дня?

– Эниола, пожалуйста, отпусти его, – сказал Бусола.

Он заставил себя вспомнить самоубийство мистера Олабоде, но уже не чувствовал прилива жалости к отцу, страха, что завтра может вернуться и увидеть его висящим под потолком. В этой дыре даже вентилятора не было. Если отец решит покинуть этот мир, ему придется пить яд или еще что. И разве от этого не станет легче всем? У мамы будет на один рот меньше. Может, она даже выйдет за другого. За кого получше. За того, кто не отсиживается дома, пока вся семья клянчит милостыню, чтобы выжить.

– Эниола, пожалуйста, пожалуйста! – кричала Бусола. – Mọ̀ọmi, скажи что-нибудь!

Он отпустил, испугавшись того, как быстро в его разуме развернулись все эти мысли. Ударил кулаком в ладонь и отвернулся от отца. На его дороге стояла мать, все еще с тарелкой риса. Он выхватил ее и запустил через комнату, рассыпая рис. Тарелка ударилась о стену и упала рядом с Бусолой, которая хныкала на матрасе, спрятав лицо в ладонях.

Мать отошла, и, глядя на нее сверху вниз, Эниола почувствовал, как гаснет его вспышка страха. А что она может? Он выше и сильнее ее, причем уже давно. Почему он делает все, что она говорит? Он всегда ее слушался. С тех пор как понял, каким никчемным стал отец, делал все, чтобы упростить ей жизнь, и вот до чего дошло – она выбрала Бусолу вместо него. Эниола задыхался, будто его ударили в горло.

– Эниола, присядь. Давай поговорим, – сказала мать.

Он замотал головой. Говорить хотелось, но он боялся, что стоит открыть рот, как вырвутся всхлипы. Две лампочки в комнате замигали, словно сейчас загорятся в полную силу.

– Я не сержусь, просто присядь. Давай поговорим.

А какое она имеет право на него сердиться, если потратила деньги, ради которых трудился он, только на сестру? Эниола направился к двери. Больше она не будет ему указывать. Никогда. Когда он ступил в коридор, свет погас.

– Куда ты дел вчера ночью фонарь? Эниола?

Он закрыл за собой и постоял, чтобы глаза привыкли к темноте. Перед домом еще до переезда его семьи к земле прибили длинную скамью. Он ощупью нашел дорогу до нее и сел. Скоро он услышал в коридоре шаги, но не поднял взгляда, даже когда почувствовал, как мама садится рядом.

Она положила руку ему на затылок и начала выстукивать ритм. Эниола глянул в ее лицо, ожидая увидеть гнев, но ее щеки были мокрыми. Ну и пускай плачет. Ему не жалко. Она свой выбор сделала. Хоть ей и нравилось говорить «мы с твоим отцом» сделали то, «мы с твоим отцом» сделали все, притворяясь перед всеми, будто у нее еще есть муж, заботящийся о семье, он-то знал, что почти все решения принимает она одна. И это она выбрала вместо него Бусолу. Хоть сестре учиться еще пять лет до окончания средней школы, а ему – только один.

– Почему? – спросил Эниола. – Почему?

Мать вздохнула.

– Эниола, ты же знаешь.

Но он не знал, не точно. Потому, что Бусола всегда была умнее? Стала первой в классе на экзамене первого же семестра, тогда как он с трудом пробился через младшую среднюю, никогда не поднимаясь выше тридцать первой строчки в классе из пятидесяти пяти человек? Или потому, что родители принимали его за дурака, а значит, и деньги на него тратить без толку? Или потому, что любили Бусолу больше? Или не любили его совсем? Он не знал почему. Знал только одно: родители решили, что он не стоит трудов даже ради того, чтобы подарить ему тот малюсенький шанс, который бы дали выпускные экзамены в самой дешевой частной школе в округе. Вместо этого его ссылали в бесплатную общественную школу, а за долгие годы он от обоих наслушался, какая она бесполезная.

– Я просто устала, – сказала мать. – Почему не может случиться что-нибудь хорошее? Хотя бы на денек. Хотя бы ненадолго. Я согласна, даже если хотя бы ненадолго.

Эниола отвернулся и смотрел, как по улице катит велосипедист, освещая дорогу, пока петляет между ям. Он не мог не чувствовать к ней жалости. Она же все-таки старалась, да?

Он начал было рассказывать, что ему оплатили учебу у портной, но тут включилось электричество, и его голос заглушила детская песенка в честь возвращения света, которую он сам когда-то пел. Up nepa, up nepa, wọ́n ti mú iná dé o[146].