Àrò meta[127]. Золото, ладан и смирна. Три желания Золушки… Бусола могла бы продолжать. Ну и что, что Теми закатывает глаза? Бусола свое знала. Цифра три всегда что-то значит. Всегда. Она верила.

Однажды, когда Бусола еще училась в начальной школе, мать с Эниолой над ней смеялись, когда она целый день не выходила из комнаты, потому что встретила в коридоре трех цыплят. «Кто сказал тебе такую глупость?» – спросил однажды отец, пока уголки его губ поднимались в улыбке, редкой, как его смех. После этого Бусола начала притворяться, что больше не обращает внимания на цифру три.

– Но почему? Ты можешь быть третьей. А Сандей будет читать после тебя, – сказала Теми, поправляя пуговицу на фартуке.

Бусола покачала головой и посмотрела на Сандея, который стоял рядом и барабанил пальцами по парте Теми.

Теми наклонилась вперед.

– Но ты пришла раньше Сандея.

– Пусть он читает первый.

Два – это совпадение. Но три? Трижды? Может, Бусола не знала, хороший он или дурной, но что это знак – знала.

Теми пожала плечами и улеглась головой на парту.

– Хочу поспать до конца переменки.

Бусола вернулась в конец класса, к своей парте рядом с Зейнаб.

– Теми даже не оставила для меня книжку. – Бусола повернулась к Зейнаб, когда та села. – Отдала Канми. Ты представляешь? Я ей что, не подруга, эн?

– Может, Канми попросил раньше?

– Да нет же, jàre. Но даже если и просил, как так можно? Я же ее подружка, разве я не должна читать раньше? Она знает, я читаю быстро. Разве я не первая дочитываю? Что – если меня минуту нет рядом, все, нельзя придержать книжку, эн?

Зейнаб приобняла Бусолу за плечи.

– Почему ты ей так и не скажешь?

– Потому что я… потому что я не… потому что… – Бусола закрыла глаза из-за слез, подступавших все утро, и сделала глубокий вдох. Нельзя плакать в классе, особенно на переменке, когда ее могут прозвать плаксой и прозвище прилипнет навсегда-навсегда. Лучше порисовать. Это всегда успокаивало. Она отмахнулась от руки Зейнаб и достала из стопки тетрадок на парте свой блокнот.

Hian[128]. Безобразие. Четвертая в очереди. Не первая, как обычно, и даже не вторая. Четвертая о, четвертая. Hian. Она пролистала блокнот до места, где записывала новые для себя слова. Провела пальцем по столбцу и остановилась на «безобразие». Рядом стояло тире, но определения еще не было. Нужен словарь. «Оксфордский для продвинутых учащихся» или Лонгман. Он шел первым пунктом в списке книжек, который она вручила отцу после сдачи общего экзамена, но родители даже карманный не купили, а она уже на середине второго семестра средней школы. Она перелистнула страницу. Даже если она не может вспомнить точное определение, это, sha, все равно безобразие, что она четвертая в очереди на «Смерть – это женщина»[129]. После Канми, Моджида, а теперь и Сандея. И все потому, что она не заплатила за школу и решила прятаться в лесу, пока мистер Бисаде не уйдет в старшую школу.

Бусола и Теми учились вместе с начальной школы, а с третьего по пятый класс даже вместе сидели. Они уже должны быть лучшими подругами, но, когда на прошлой неделе по дороге в класс с утренней линейки Зейнаб спросила Теми, кто ее лучший друг, та пристально посмотрела на Бусолу и сказала: «Иисус». Теми – врушка и вредина и иногда просто так пихает Бусолу локтем, но все это ничего не значит, потому что ее отец продает старые книги студентам в Колледже образования и у нее дома всегда много сборников и романов. Что ни попроси – книги серии «Божья коровка»[130], Энид Блайтон[131], серия «Лидеры»[132], сокращенный Диккенс, серии африканских писателей. Теми даже заявляла, что прочитала целую стопку книг от Mills & Boon[133], но принесет их только в старшей средней школе, хотя это она тоже наверняка врет. Бусола знала, что Теми не любит книжки. Это же Бусола читала ей «Сказки Божьей коровки» вслух, чтобы та их пересказывала родителям в доказательство, будто и правда читает то, что ей дает отец.

С самой начальной школы Теми каждый понедельник приходила с новой книжкой. Сразу после утренней линейки помахивала ею над головой, и к ее парте сбегались заинтересованные одноклассники. Как прихожане на утреннюю службу. И всегда Бусола читала первой. Обычно она возвращалась с утренней линейки вместе с Теми и ждала прямо у парты, пока та еще доставала книжку из рюкзака.

Настоящая подруга сохранила бы место за Бусолой, даже если сегодня она пропустила линейку. Настоящая подруга придержала бы «Смерть – это женщина», пока Бусола не прокрадется в класс. Особенно учитывая, что это книга из серии «Лидеров», которую хотели все. Никто так не интересовался книгой «Красивые еще не рождены»[134] две недели назад или «Большими надеждами»[135] в прошлом семестре. Зато принеси «Передовика» – и вдруг все становятся читателями. А теперь этот дурак Канми, который иногда смеялся над Теми из-за ее кривоногости, наслаждался книгой, а Бусоле в следующие дни читать нечего, кроме собственного блокнота. Или «Сахарную девочку»[136] – единственную ее книгу, которая была не учебником.

Бусола так часто ее перечитывала, что узнала бы сахарную девочку Ралию в толпе, если бы та вдруг сошла со страниц. Знала она, например, что Ралия была бы настоящей подругой, если бы они учились в одном классе. Ралия после собственных злоключений поняла бы, что сегодня Бусола, просидев несколько часов в укрытии, чтобы ее не отправили домой вместе с остальными должниками, не просто хотела что-то там почитать, – ей нужно было держать книгу в руках.

Злоключения. Бусола листала блокнот, пока не нашла слово. Его определение она записала две недели назад. Да, она злоключалась, как и Ралия. Или у нее были злоключения. Как правильно? Надо спросить Хакима, если увидит его по дороге домой. Иногда он возвращался с Бусолой и Эниолой. Хаким всегда охотно давал свой словарь, чтобы она посмотрела слова. Никогда не жаловался, если приходилось ждать перед ее домом, пока она записывала определения. Он бы понял, почему она так расстроилась из-за книги. Даже ее брат сказал бы просто дождаться своей очереди, как нормальный человек, будто хотеть читать – это что-то странное. Но Хаким? Хаким ее понимал и обычно знал все слова, которые она только учила. Время от времени она показывала ему блокнот, чтобы он подтвердил, что примеры употребления, которые она для себя придумывала, – правильные. Но показывала она только слова, хоть почти не сомневалась, что он не станет смеяться над ее рисунками. Разделы с растениями или животными она не показывала никому.

В начале семестра мама подарила Бусоле два блокнота. В одном она делала заметки по учебе, как и велела мама, а другой стал ее личным. Она нарисовала на обложке череп и подписала: «ТОЛЬКО ДЛЯ БУСОЛЫ НЕ ОТКРЫВАТЬ». Первый раздел посвящался кустарникам, деревьям и плодам в лесу возле школы. Бусола знала, что родители думали, будто ей страшно ходить в школу в густом буше, но на самом деле она была не против. Вот бы они еще ее послушали и не приказывали Эниоле провожать ее до самой школы и потом одному возвращаться в старшую. Он-то ничего не говорил, но она видела по тому, как быстро он шел – будто летел над землей, – что ему страшно даже в короткой полосе зарослей между старшей школой и новым корпусом.

Так же боялись и некоторые ее одноклассники, но многие, например Теми и Зейнаб, обожали исследовать буш и искать там фрукты. Пока они нашли апельсин, несколько деревьев манго, гуаву и последними – два агбалумо. Бусола все записывала в блокноте. Указывала рост деревьев, зарисовывала листья, затем переходила ко вкусу первых сорванных с них фруктов. Она ходила к деревьям, даже когда те стояли без фруктов, и записывала наблюдения при свете, сочившемся через листву. Ее друзья перед тем, как отдалиться от школьной поляны, всегда старались запомнить ориентиры – деревья с кривыми стволами, прогалины, засыпанные гниющими фруктами с жужжащими мухами, – но Бусоле хотелось просто бесконечно блуждать в лесу. Неизведанные чащи ее не пугали – они ее звали. Все, что она уже наблюдала – постоянное чириканье и шуршание, запах сырости, зрелости, гнили и зелени, что она вдыхала среди деревьев, – сулило еще больше открытий.

Тем утром, когда мать потребовала, чтобы она пошла в школу, хоть за учебу так и не заплатили ни найры, Бусола сказала Теми и Зейнаб, где ее искать, и направилась прямиком в буш. Должно быть, впервые она не стала блуждать. Просто села на торчащие из-под земли корни дерева, чьего названия не знала, и ждала, пока ползли часы, каждый – длиной с десятилетие.

Может, ей бы полегчало, если бы опять появилась та желтоватая змея. Бусола надеялась, что она появится, хоть и знала, что вряд ли еще раз увидит ту же самую. Желтоватая змея была для нее особенной: это из-за нее она в прошлом семестре решила, что хочет стать тем, кто всю жизнь скитается по лесам и записывает, что видит.

Потом Хаким сказал, что надо всего-то поступить на лесоводство в университете – и дело в шляпе. Он помог назвать то, чего она хотела, когда она все описала, но зародилась эта страсть из-за змеи. В день, когда Бусола увидела желтоватую змею, Теми на переменке чуть не довела ее до слез. Бусола сбежала в лес. Вдали от детской площадки, где Теми с другими девочками играли в «десять-десять», мимо мальчишек, пи́савших у зарослей на опушке, и еще дальше, пока листва, сомкнувшаяся над головой, не стала пропускать солнечный свет только тонкими лучиками. Бусола подходила к дереву манго, когда увидела обернувшуюся вокруг другого дерева змею. Она замерла и дышала как можно тише, глядя, как та заползает по стволу и исчезает в листве. Пересчитывала оттенки ее переливающейся шкуры. Зеленый, черный и тот сияющий желтоватый отлив, что она не видела больше нигде.

А после школы она спросила Хакима, как называется человек, который изучает лес, и, вернувшись домой, заявила отцу, что будет учиться на лесовода. Это был один из редких случаев, когда она слышала, как отцовский голос разросся в крик. Баба нависал над ней и кричал, что она станет врачом или инженером, что она не потратит жизнь зря, как он. Пока его успокаивала мама, Бусола ушла. Сидела перед домом, мечтая сходить к Хакиму, но зная, что ей не разрешат, потому что он мальчик. Хоть ей еще не исполнилось тринадцати, у нее уже были груди. Маленькие, но все-таки. Заметные в блузке и особенно болезненные, если с чем-нибудь столкнешься. Мама, как только их увидела, начала свою агитацию: «Хватит играть с мальчиками». Вот Хаким бы смог ответить на вопрос, который ей бросил отец. Он бы ответил на вопрос «Где ты будешь работать?».

Отец ошибался. Бусола не знала, чему учился он, но явно не лесоводству. Тогда что он понимает? Как любой человек, у кого есть глаза, может сказать, будто исследование леса – это пустая трата жизни? Ведь там сама земля другая, всегда в движении. Живая от ползучих червяков, скученных корней, толстых, как ямс, и стеблей, пробивающихся через почву к свету. Отец был странным и тихим человеком. Мама и Эниола говорили, что раньше он был совсем другим, но Бусоле в это верилось с трудом, и чем дальше, тем труднее.

Конечно, в то утро, когда Бусола ждала, пока закончится линейка и первые два урока, змея не появилась, зато она видела смешную белку. Бусола открыла блокнот на середине, где рисунки теснились впритык друг к другу, чтобы не занимать слишком много места. Пожевав недолго ластик, начала рисовать белку, которую видела прятавшейся в кустах. На долю секунды они встретились глазами – и та шмыгнула в заросли, но Бусола еще помнила травинку, приклеившуюся к ее подбородку, будто эспаньолка. Вот почему она рассмеялась – и спугнула белку. Когда Зейнаб пришла за ней после первых уроков, она нашла Бусолу сидящей у ствола, с блокнотом на коленке: она воссоздавала на странице беличий хвост.

Зейнаб смеялась всю дорогу до школы, когда узнала, что это хвост. Бусола ужасно рисовала. Получались не курицы, а комары, не белки, а крысы. Это не мешало ей рисовать каждый день. Рисунки ее успокаивали и отвлекали от того, что расстраивало. Ну и пусть Зейнаб смеется каждый раз, как заглянет к ней в блокнот. Прямо сейчас она могла сосредоточиться на белке, которую видела утром, и наносить штрихи, которые напоминали лично ей травяную эспаньолку, а значит, все хорошо. Только Бусола не могла сосредоточиться. Теми всегда была злюкой, но уже две недели вела себя так, будто они не подруги. Зейнаб задала тот вопрос про лучшую подругу на следующий день после того, как Бусола впервые водила мать, будто та слепая. Они дошли до самой кольцевой развязки и попрошайничали там рядом с банком «Юнион». Может, Теми их заметила? Может, узнала Бусолу, несмотря на самодельный головной убор, который ее заставила нацепить мама?

Бусола захлопнула блокнот и встала. Канми сидел через ряд перед ней, и, потому что он был низкий и держал книжку перед собой, когда читал, она видела, если вытягивала шею, докуда он дошел. До девятой страницы. Девятой! Бусола опустилась на стул. С самого утра – и только девятая страница.

Теми сказала, что отдала книжку сразу после линейки. Это перед первым уроком; теперь они на середине четвертого, свободного по понедельникам, а Канми не дошел дальше девятой страницы. Да она была бы на двадцать пятой еще до второго урока. Она уже давно освоила искусство читать романы во время учебы, не попадаясь. Вот если бы только родители платили за школу и ей не приходилось прятаться от утренних учителей.

Бусола почувствовала, как ее тянут за рубашку.

– Я спрашиваю – это не твоя мама? – Зейнаб показывала на дверь.

Бусола повернулась, уверенная, что подруга обозналась. Но на пороге была ее мать, вглядывалась в класс, еще не увидев Бусолу.

На странный миг в голову пришло, что отец умер. Он часто просыпался с каким-то удивленным и разочарованным видом. Не раз казалось, что он проводит столько времени в кровати, чтобы перейти из этого мира во сне. Бусола закрыла глаза и попыталась представить комнату, которую семья звала домом. Где сегодня был отец, когда она уходила в школу? Проснулся ли? Как ни пыталась, она не видела его в комнате – ни спящим, ни бодрствующим. В голове все кружился и кружился образ пустой родительской кровати, пока она не вспомнила, как, когда в прошлом году у Моджида скончался отец, в классе вдруг появилась его старшая сестра, прервала урок математики и забрала его домой. Бусола спрятала блокнот под тетрадками и подошла к двери.

Мама стояла одной ногой в классе. Она не возвращалась сюда с тех пор, как привела Бусолу в первый день средней школы. Тогда она тоже не зашла дальше порога, разглядывала класс, ничего не говоря после одного вопроса учителю: когда установят окна и двери. «Скоро, – ответил учитель, – очень скоро».

– Вам так и не установили окна и двери. – Мама потянула Бусолу в коридор, проходящий из одного конца корпуса в другой.

Бусола пожала плечами.

– Дома все хорошо?

– Надеюсь, ты всегда проверяешь парту перед тем, как сесть утром?

– Да, ма. Bàami ńkọ́?[137]

– И после перемен проверяешь?

– Да, ма. Все время. Bàami ńkọ́? С ним все хорошо?

– У отца все хорошо. Сегодня у него болит спина и он не может ходить, но все хорошо. А что?

– Зачем ты пришла?

– Я пришла… – Мама спустила сумочку с плеча и зарылась в нее. Достала сложенную бумажку и вручила Бусоле. – Я пришла отдать твою квитанцию.

Бусола раскрыла бумажку, разгладив указательным пальцем. Уплачено семь тысяч найр. Более чем достаточно, чтобы она оставалась в школе. Она крепко обняла мать. До оплаты всего семестра не хватало только три тысячи.

– Спасибо, Mọ̀ọmi[138], спасибо большое!

– Не надо плакать. Утрись.

Бусола дотронулась до щеки и обнаружила, что та мокрая. Она и не заметила, что плачет.

– Óyá, где у вас бухгалтерия?

У миссис Руфаи, которая вела уроки бизнеса и заодно подрабатывала школьным бухгалтером, своего кабинета не было. Она сидела с остальными десятью преподавателями в учительской в другом конце школы. В новом здании только там установили оконные створки и двери. Окна всегда были открыты, а дверь придерживалась сломанным шлакоблоком, чтобы не захлопнулась.

Мать говорила «hin káàsán»[139] всем учителям по пути к столу миссис Руфаи. Кто отвечал словами, кто – бурчанием, но ответы заглушались почти десятком вееров, трепетавших в тщетных попытках выгнать духоту из узкой комнаты.

Миссис Руфаи обмахивалась оторванной задней обложкой тетради, когда перед ее столом встали Бусола с мамой.

– Добрый день, ма, – сказала Бусола, протягивая чек.

Та взяла его и просмотрела за секунду, после чего со слабой улыбкой взглянула на мать Бусолы.

– Это не все деньги.

– Добрый день, ма. За Бусолу осталось три тысячи?

– Да.

Миссис Руфаи открыла тетрадку с края стола и раскрыла на таблице.

– Ее отец спрашивает, когда надо выплатить остальное?

– Эм-м… – Миссис Руфаи записала имя Бусолы и рядом «7000» в скобочках. Только потом подняла голову и наморщила лоб, словно удивляясь, что они еще здесь.

– Мама спросила…

– Ах да, конечно. Пусть ходит до начала экзаменов. Но если вы не заплатите, она не сможет сдавать экзамены о.

– Хорошо, спасибо, ма. – Мама Бусолы повернулась к выходу.

– Подождите, подождите о. – Миссис Руфаи постучала ручкой по столу. – У вас же еще второй в старшей школе?

Мама не остановилась.

– Вы за него не платите? Или мне разделить деньги между двумя?

Мама ускорилась и не останавливалась, пока между ней и учительской не было уже два класса.

– Она спрашивала про деньги за Эниолу, – сказала Бусола, когда та наконец остановилась.

– Мне еще надо на рынок, но я вернусь домой раньше, чем ты придешь из школы. Если меня еще не будет, поищи в буфете гарри.

– Ты пойдешь… – Бусола не смогла себя заставить произнести «попрошайничать» вслух. Даже когда мама подняла седеющую бровь, Бусола ждала молча, пока в ее глазах не вспыхнуло понимание.

– А, нет, не сегодня.

– Ты уже дала Эниоле его чек, àbí?

– Откуда у меня такие деньги? Сейчас я заплатила за тебя. Об Эниоле я позабочусь позже.

Бусола смотрела, как мама смахивает невидимую пыль с платья, и чувствовала неладное. Во время разговора мама всегда смотрела людям в глаза; отворачивалась, только когда огорчалась или врала.

– Но почему ты не разделила деньги на двоих? Ты еще можешь сказать миссис Руфаи, а то она спрашивала, когда ты…

– Если я их разделю, на вас обоих не хватит.

– Ну это какая-то глупость, у нас же…

– Что? Я говорю глупости, эн? Ну спасибо о, Бусола. Знаешь, а мне ни разу, ни разу не приходило в голову то, что ты говоришь. Я столько времени собираю деньги, чтобы заплатить за тебя и Эниолу. Но нет, мне и в голову не приходило, что их можно разделить, эн. Все ждала, когда ты подскажешь. Спасибо большое. Что бы я делала без твоей мудрости?

Бусола почесала в затылке.

– Прости, ма. Я спрашиваю просто потому, что вчера у нас было где-то девять тысяч найр, – может, ты бы подождала перед тем, как платить, чтобы хватило на половину за меня и половину за него. Я думала, мы так и хотели?

– Мы уже отдали две тысячи домовладельцу, так что…

– Для Эниолы ничего не осталось?

– Говори потише, jàre. А где бы мы сегодня ночевали, если бы не заплатили утром за жилье? – Она показала на класс Бусолы. – На полу вашей недостроенной школы?

– Но ведь платить только за меня нечестно.

Мама вздохнула.

– Wo[140], надо было что-то отдать домовладельцу. Не волнуйся, скоро мы позаботимся об Эниоле.

– Хочешь сказать, я останусь в школе, а его прогонят домой?

– Иди в класс и хватит меня допрашивать. – Она махнула на дверь. – Будто у тебя есть деньги за брата.

Бусола сложила руки на груди и встала у нее на дороге. Если сказать это вслух, мама обвинит ее в неуважении, но правда проста: они попрошайничали вместе. Разве не каждый имеет право голоса на то, как тратить деньги? Когда они попрошайничали в последний раз, Эниола ходил в одиночку. И принес в то воскресенье почти две тысячи найр. А теперь родители не дадут ему на учебу ни гроша? Эниоле, который и предложил ей сегодня спрятаться, чтобы прийти на уроки днем, перед окончанием уроков? Ее высокому неуклюжему брату, кого почти никто в школе не зовет Эниолой? Если повезет, то Единством, а если нет – agùnmáníyè[141], когда одноклассники особенно хотят посмеяться. Она много думала о втором прозвище. Что Эниола может поделать с тем, что он самый высокий в классе? И откуда, откуда у него быть «смыслу», если он обычно сидит дома от двух недель до месяца за семестр, потому что родители не могут вовремя наскрести денег на школу?

– Так нечестно.

– Я же сказала, скоро заплатим.

– Скоро – это никогда, скажи точно. На следующей неделе? Завтра? На выходных? Снова будете ждать второй половины семестра? Мы уже сдадим первую контрольную.

– Не знаю, Олубусола[142], пропусти, у меня еще дела.

– Ты знаешь, что его из-за денег бьют больше, чем меня? Старшеклассников наказывают сильнее. Мистер Бисаде сам так сказал. Его и сегодня утром пороли, ему-то там прятаться негде, а вы заставили его пойти в школу.

– Скоро мы заплатим.

– Когда? Когда заплатите? Мистер Бисаде лупил меня только два семестра – и мне уже надоело. А Эниола это терпит годами. Годами – и вы ничего не делаете. – Бусола покачала перед мамой пальцем. – Ты видела его спину на прошлой неделе? Хочешь, чтобы это повторилось, àbí? Завтра опять погоните его…

– Ну ладно, он больше не пойдет в эту школу, слышишь? Никто не будет его заставлять. Он будет учиться в другом месте. Общественные школы бесплатные, нам не придется волноваться из-за денег. Теперь довольна?

На этом мама оттолкнула Бусолу и ушла.