Ко второй половине дня Эниола чувствовал себя взаперти. Хоть была суббота, он не мог пойти к тете Каро – она взяла выходной и уехала на день рождения клиентки. В мастерской все удивились и обрадовались, когда приглашение доставил лично водитель Йейе. Тетя Каро попросила Эниолу зачитать текст, будто сомневалась, что ее и правда пригласили. На следующий день она достала все свои кружевные платья, показывала подмастерьям и снова и снова спрашивала: «Такое могла бы надеть богатая дама?» Эниола выбрал по примеру Сейи и Марии золотое платье с отделкой из серебристого шифона. Хотя он считал – после всех часов, проведенных за «Овейшен», – что богатые дамы ничего подобного не носят, но чувствовал себя надежнее в согласии с остальными. Позже, если тетя Каро останется недовольна выбором, она разделит вину на троих, и свою долю он уж как-нибудь выдержит.

С переднего двора в дом проникали возгласы, свист и громкий стук по мячу, только мучая Эниолу на матрасе. Ведь мог бы сейчас быть на улице, играть с другими мальчишками. Но он здесь; прячется, потому что их домовладелец часто сидит на балконе и смотрит на футбол перед домом. Эниола боялся, что если выйдет насладиться игрой, то домовладелец спросит его, почему к нему до сих пор не поднялся отец. А то и о квартплате спросит – и кричать будет так, что услышат все. Там может быть и Пол с его большим ртом и длинными ногами – гоняет и забивает, готовый запомнить все, что домовладелец крикнет Эниоле. И в понедельник Пол обязательно разыграет сценку перед одноклассниками под общий хохот.

Эниола перевернулся на спину. Мама еще не вернулась, а отец лежал на кровати неподвижной съежившейся массой. После ухода мамы он поднимался только один раз – сходить в туалет. По крайней мере, так решил Эниола, когда через пару минут тот юркнул обратно. Эниола-то надеялся, отец планирует подняться и поговорить с домовладельцем, – но нет, он собирался ждать, пока не придет мать и не напомнит о его обязанностях. Эниола проглотил вспыхнувший внутри гнев, затушил воспоминанием таким ярким, что от него чуть не повеяло ароматом чеснока.

Через несколько месяцев после того, как правительство штата уволило сотни учителей в один день, семья Эниолы отправилась в гости к мистеру Олабоде – другу отца, тоже уволенному. Когда они пришли, дверь стояла чуть приоткрытой, и, постучав два раза, отец Эниолы ее толкнул. Войдя в гостиную, они не сразу поняли, что видят. Мистер Олабоде свисал с потолочного вентилятора на толстой веревке, одетый как на работу – туфли и ремень под цвет его коричневого галстука. Какое-то время они в ошарашенном молчании смотрели на тело. А потом Эниола перевел взгляд на отца и увидел, что тот смотрит на мистера Олабоде с завистью и восхищением. Тогда его это так испугало, что он вскрикнул, нарушив общий транс. Мама закрыла его лицо руками, прижала пальцы к глазам и носу, и поэтому он не мог укрыться от запаха чеснока, который она резала перед выходом из дома.

В газетном объявлении о похоронах, опубликованном через несколько дней, говорилось, что мистер Олабоде скончался после недолгой болезни. В следующие два года от недолгой болезни умирали и другие учителя, и всегда, когда Эниола слышал об их смертях, вспоминалось лицо отца перед тем, как мама закрыла Эниоле глаза. Сейчас, годы спустя, каждый раз, когда ему хотелось встать над отцом и кричать, чтобы он поднялся и что-то сделал, Эниола вспоминал, что однажды тот уже позавидовал мертвому. Часто его гнев развеивался; порой сменялся страхом.

Было жарко и душно. Эниола уже снял футболку и трико. Хотелось снять и шорты, но рядом на животе лежала Бусола, читала книгу.

– Про что там? – спросил Эниола, обмахивая лицо.

Какое-то время Бусола не отвечала, он уже думал – не расслышала; потом она сказала:

– Это от сестры моей подруги, старшей. Они ее читают для WAEC. А что читают у тебя?

Он видел сверстников на уроке искусств с «Гамлетом» и «Радостями материнства»[118].

– Я спросил – про что?

– Чичидодо.

– Чего?

– Чичидодо, – повторила Бусола. – Это птица; правда, я не знаю, настоящая или нет.

– Книга про птиц?

– Нет. Но чичидодо… ну, ты поймешь, если прочитаешь. Могу потом дать. Я почти все.

Его не интересовали книги. Ему хотелось на улицу – свободно носиться по красному песку, чувствовать ветер на спине, когда забивает гол. А не торчать в комнате и слушать про какую-то птицу, пока к потной спине липнет простыня.

Когда он перевернулся на бок, открылась дверь.

Вошла мама, снимая шарф.

– На сегодняшнем солнцепеке яйца можно жарить.

– Hin káàbọ, ma[119], – сказал Эниола, садясь.

Бусола закрыла книгу.

– Нашла деньги на школу?

Мама подсела к мужу и положила руку ему на плечо.

– Нашла деньги? – повторила Бусола.

– Совсем забыла о приличиях? Предложить стакан воды – нет. Приветствовать дома, как твой брат, – нет. Сразу со своими деньгами на школу, будто тебя не воспитывали.

Бусола сделала долгий вдох, часто означавший начало очередной жалобы, но в дверь кто-то постучал, спасая Эниолу от их выслушивания.

– Кто там? – спросил он.

– Хозяин этой двери.

Зычный голос было невозможно спутать – это пришел домовладелец.

Провалявшийся почти весь день, отец подскочил и начал озираться так, будто надеялся, что стена раскроется и он сможет сбежать.

– Он пришел к тебе, Баба Эниола, – сказала мама.

Отец встал с кровати.

– Пожалуйста, – сказал он ей, потирая ладони в умоляющем жесте, после чего плавным движением скрылся под кроватью.

– Мне что, вышибить дверь? – гаркнул домовладелец.

– Открыто, сэр, но давайте я… – Мама бросилась к двери; потом, когда домовладелец ворвался внутрь, пала на колени. – Добрый день, сэр.

– Не задабривай меня пустыми приветствиями, Ийя Эниола! – закричал он, грохнув по двери резной тростью. – Я пришел к твоему мужу. Где он?

– Его нет, – ответила она. – Эм-м, он уехал… далеко. Ему пришлось выехать несколько часов назад. Эм-м, звонил дядя его брата и сказал, что он срочно нужен…

Домовладелец осмотрел комнату.

– Я слышал мужской голос, когда стоял перед дверью.

– Да, да, это мой сын, – она показала на Эниолу. – Его голос становится мужским, он говорит как отец. Óyá, Эниола, поздоровайся с Бабой Домовладельцем.

– Добрый день, сэр, – сказал Эниола.

Домовладелец прошелся по комнате – мимо деревянного шкафа с одеждой, кастрюлями и учебниками, мимо закрытого окна с дырявой занавеской. Когда он остановился у кровати, Эниола затаил дыхание, а тот склонил голову к плечу и прислушивался.

– Ийя Эниола, передай своему мужу, где бы он ни был, что я хочу видеть деньги на следующей неделе. Не заплатите к концу следующей недели – съезжаете из моего дома.

Мама кивнула:

– Хорошо, сэр, да, сэр, да, сэр. Я ему все передам.

Домовладелец развернулся и направился на выход.

– Я вас жалею только из-за детей, но больше жалеть не могу. Помнишь, как я разрешил не платить за электричество два месяца?

– Да, сэр, я помню, сэр, спасибо, сэр. – Мама согнулась, чуть не касаясь лбом пола. – Мы благодарны.

– Никто не обвинит меня в жестокости. В этот раз я вас прогоню, даже если твоего мужа не будет на месте. – Домовладелец ударил тростью по двери. – Ты меня поняла?

– Очень хорошо, сэр, – сказала она. – Спасибо, сэр.

Когда он ушел, в комнате повисла тишина.

Мама выпрямилась, закрыла дверь и стояла, не снимая руки с ручки.

– Завтра утром мы идем попрошайничать.

– Что ты сказала? – переспросила Бусола.

Мама, не поворачиваясь, повторила:

– Завтра утром мы идем попрошайничать.