В эту субботу раньше, чем принять душ или хотя бы почистить зубы, Йейе Кристиана Алаке Макинва села за туалетный столик полировать свои золотые украшения. Она выкладывала каждое на ладонь и вспоминала, сколько граммов оно весит. С ожерельями и кольцами даже не приходилось подглядывать в серую тетрадку, куда она записывала крупные расходы. Каждую вторую неделю Йейе спрашивала у Алхаджи Руки – бывшей соседки, работавшей в торговле подержанными золотыми украшениями, – о ее цене покупки за грамм. Так она могла прикинуть, сколько выручит за свои, если, упаси господи, мужа разведут на все деньги, ее склады сгорят в пожар, какое-нибудь бедствие обрушится на ее сестер, а она провалится в бездну несчастий и некуда будет сбежать от нищеты. Если такое когда-нибудь и случится, ее спасением станут эти украшения.

Йейе завернула все восемнадцатикаратные вещицы – ожерелья и сережки, кольца и браслеты, пару ни разу не надеванных браслетов для ног – в защитную ткань и сложила в деревянную шкатулку для драгоценностей. Шкатулка была не новой, но ею никогда еще не пользовались. Йейе приобрела ее, когда Вураоле исполнилось двадцать пять – возраст, когда она уже надеялась отдать первую дочь замуж или хотя бы сговорить, – и шкатулка дожидалась своего дня в левом углу туалетного столика.

Разложив все восемнадцатикаратные украшения в плюшевых внутренностях шкатулки, Йейе с щелчком закрыла ее и сложила над ней руки. Хотелось бежать в ванную вприпрыжку, как в детстве, когда она напевала, пока мама набирала пригоршни воды из стального ведра, и размахивала руками в танце под брызгами. А когда мама хватала ее за плечо, чтобы другой рукой отскабливать спину, Йейе уже не плясала, а извивалась, но все равно пела, пока с нее не смывали мыло и не накидывали на плечо полотенце. Если мама торопилась, Йейе зарабатывала за неусидчивость шлепок по попе, но чаще мама просто умоляла дочь не ерзать. Йейе по-прежнему приплясывала по пути в ванную почти каждое утро, но в последние дни принимала душ неподвижно. Все движения приберегались до танцпола. Она может и подождать.

Она задвинула деревянную шкатулку в столик и перевела взгляд на драгоценности попроще. Четырнадцать и десять карат, итальянские и бразильские, а где-то в кучке – набор из позолоченных сережек и кулона, подаренный тетей Биолой перед свадьбой Йейе. Первые два года семейной жизни это было ее единственное украшение. Тогда она еще не стала женой, чей муж шутит, что она тратит на ювелирку больше, чем он – на учебу их детей. Это было правдой, только пока дети учились в начальной школе, но он не расставался с шуткой десятилетиями, качая головой, когда выписывал ей чеки на «побрякушки». Йейе не обижалась – главное, чтобы ей доставались чеки.

Оказалось, что тетя Биола права во всем. И в том, что Адемола – младший брат полковника Дж. Д. Макинвы – влюблен в Йейе, и в том, что он не будет отрицать отцовство, как сперва пытался муж тети Джумоке, а если бы и отрицал, полковник бы проследил, чтобы его младший брат поступил по-мужски.

Йейе было девятнадцать, когда тетя Биола познакомила ее с Адемолой Макинвой на новогодней вечеринке в семидесятых. Армия правила почти десять лет, тетя Биола уже три года была третьей и любимой женой бригадного генерала, а их мать умерла уже четыре года назад. Ну и что, если генерал уже женат на других женщинах? Зато тетя Биола имела в своем полном распоряжении один из его дуплексов в Бодидже, а он заботился о ее младших сестрах как о своих детях. Это он открыл первый банковский счет Йейе, это он оплачивал ее содержание, пока она не вышла за Адемолу Макинву.

За время своего правления в качестве любимой жены генерала тетя Биола посвятила всю себя задаче, чтобы и ее сестры вышли за подходящих мужчин. Подходящими она считала окончивших университет, денежных и холостых. Она часто говорила сестрам: может, она не спасет их от многоженства, зато хотя бы проследит, чтобы они были первыми женами, потому что все остальные позиции ничего не стоят. Она это говорила даже при генерале, вгоняя Йейе в краску, но как будто совсем не смущая его.

Большинство ее знакомых офицеров уже были женаты, зато у всех имелись родные и двоюродные братья, а близость к власти делала их подходящими. Одним из них и оказался Адемола. С самого знакомства на Новый год до свадьбы их отношениями управляла старшая сестра. Йейе была за столом Адемолы на новогодней вечеринке – села напротив, как подучила Биола: в поле зрения, но вне досягаемости. Он глазел на нее всю ночь. Однажды перегнулся к ней через стол заговорить, но музыка играла слишком громко, а она к нему не подвинулась. Они поговорили на рассвете, когда кончился праздник, зевая между фразами. В тот месяц он пригласил ее на два дня рождения. После одного она дрочила ему на заднем сиденье, ухмыльнувшись, когда он раскрыл рот и потерял дар речи. Даже ее тело послушалось тетю Биолу – и она зачала Лайи через месяц после встречи с Адемолой. И, как и планировала сестра, закончила Йейе год и с сыном, и со свадебным кольцом. Восемнадцать карат, итальянское золото, не меньше. Уж тетя Биола за этим проследила.

После свадьбы Йейе перестала слушаться ее советов, но это не мешало той учить жизни в редких звонках по голубому телефону с наборным диском, которые получалось пропустить NITEL[98]. Раздосадованная треском на линии, однажды тетя Биола даже приезжала из Ибана и часами умасливала, советовала и, наконец, приказала Йейе вытягивать из мужа деньги – красть, если придется, – на золото.

Миссис Кристиане Алаке Макинве, любимой жене Адемолы и любящей матери Олайиволы, слова тети Биолы все больше казались горькими и бесчувственными. Чего же еще ждать от той, чей срок любимой жены подошел к концу, а она с этим так и не смирилась. Но для женщины, кого муж обожал? Дурацкий совет. Тетя Биола не знала, как Адемола смотрел на Йейе, когда они оставались одни, не слышала обещаний, которые он не прекращал произносить перед сном. В отличие от мужей ее сестер, почти не замечавших детей, пока те не начинали ходить или говорить, Адемола помогал ей с Лайи с первого же дня, как она привезла его из роддома. Поставил колыбель у себя в кабинете, чтобы по субботам проводить время с сыном, пока отсыпается Йейе. Когда она вскакивала посреди ночи кормить или убаюкивать Лайи, вставал и Адемола. Иногда привязывал мальчика к спине старым халатом и плясал по спальне. Лайи плакать не прекращал, зато смеялась Йейе.

Недолгое и чудесное время она верила, что узы, связавшие ее с мужем, непостижимы для всех, кроме них двоих. Их брак не походил ни на какой другой. Их любовь – а когда Лайи исполнился год, она уже любила мужа – было не понять старшим сестрам, как раз начавшим втайне от мужей скупать землю в складчину. Йейе не стала участвовать в их плане, не стала лгать мужу, чтобы добыть деньги на четыре предназначенных ей участка, отказывалась приберегать золото на черный день. Двое как один – она с Адемолой и утонула бы, и всплыла бы вместе. Вместо всего этого первые два года семейной жизни Йейе откладывала часть денег, чтобы купить участок в Оке-Омиру. Когда она сказала любимому мужу об этой земле, он поинтересовался, на что она ей, если он унаследовал два гектара в Идо-Иджеше, а все, что принадлежит ему, принадлежит и ей, даже если ее имени нет на купчей. На следующий месяц Йейе сказала, что больше не хочет позолоченные украшения. Что о нем подумают люди, если его жена носит дешевые pánda[99]?

Хотя после признания мужу о покупке земли и последовало семейное собрание, где родственники с его стороны обвиняли Йейе в замысле убить их сына, Адемола не стал спорить, когда она попросила деньги на новое ожерелье. Иногда он отзывался о ее тщеславии чуть ли не с восхищением, а Йейе только отвечала, что никогда не будет носить устаревшие украшения. И, как и учила тетя Биола, не говорила ни слова о стоимости перепродажи.

Сейчас, когда обручилась Вураола, Йейе уже не могла считать страховым фондом свои восемнадцатикаратные спасательные круги, но если за ее пятидесятилетием вдруг последует вереница нежданных катастроф, о которых вечно переживала тетя Биола, – пожар, ограбление, утрата важных контрактов Адемолы, его гибель, развод, – то она бы выручила четыре-пять миллионов найр от перепродажи одних только четырнадцатикаратных. Почистив и уложив все золото, Йейе надела золотые сережки, которые тетя Биола подарила ей на восемнадцатилетие. Рассмотрела себя в зеркале. Сережки задевали плечи – неподобающе для именинницы на юбилее. Сегодня она наденет что-то утонченней – клипсы, которые прятали мочки, но не болтались. Она пригладила места, где протуберанцы сережек касались кожи. Если она не может надеть давний подарок Биолы, было бы славно увидеть сережки на одной из дочек. Обе молодые, им будет к лицу, но лучше предложить Вураоле. Вураола может согласиться, а раз ей скоро выходить замуж, заодно будет хороший повод обсудить ее внешний вид. Йейе не сомневалась, что старшая дочь планирует надеть почти невидимые сережки-гво́здики. Стоило ли раньше высказать Вураоле о ее бесконечной череде черных, серых и коричневых нарядов? Может, цвета поярче и жениха привлекли бы пораньше, а не сейчас, когда дочка опасно близка к тридцати. Йейе рассмеялась. Вряд ли, конечно, но, боже мой, она и в самом деле вечно ходит будто в трауре.

Йейе сложила руки в молитве и закрыла глаза. Ее Вураола выходит замуж. Наконец-то. Olúwáṣeun[100]. Слава в вышних Богу, и на земле мир, в человеках благоволение[101].

Когда столько лет назад накануне Рождества с воплями появился на свет Лайи, Йейе думала, что ощутила только мимолетный страх. Просто последствие того, как близко она подошла к смерти за двадцать три часа родов. Но страх так и не развеялся. Оставался с ней, когда она нянчила сперва Лайи, потом Вураолу и, наконец, Мотару. Собирая им школьный обед и помогая с домашней работой, вынося наказания и проверяя оценки, она постоянно чувствовала страх – ближе и неизбывней, чем ее тень. Он колотился волнами о края ее разума во сне, и она выкрикивала имя кого-нибудь из детей, даже если кошмары не имели к ним отношения. А потом, когда Лайи женился, случилось нечто странное и чудесное. Хотя страхи за него сгустились в абсолютный ужас после его дурацкого решения бросить медицину и «последовать за мечтой», они унялись до легкого волнения, стоило ему произнести брачную клятву.

В неделю после его свадьбы Йейе ждала, что волнение усилится, но так и не дождалась. Наоборот, она словно скинула гору с плеч – словно только что окончила школу и получила хорошую оценку на экзамене. В конце концов и это волнение уступило место чему-то наподобие покоя. Ну и что, если Лайи решил отказаться от карьеры в медицине? Его дипломы бакалавра медицины и бакалавра хирургии никуда не делись, а из-за его решений теперь пусть болит голова у его жены. Это новое чувство освобождения сопровождалось примесью вины, смутным ощущением, что, прекратив волноваться, она стала плохой матерью.

Это чувство было слабым и легко списывалось со счетов. Как и мысль, будто Лайи расстроится из-за того, что она теперь меньше вникает в подробности его жизни. Йейе давно примирилась с мыслью, что дети так или иначе найдут, в чем ее винить. Если они верят в то, что говорят все вокруг, будто матери – какие-то бесподобные богини из чистого золота, – как тут оправдаешь ожидания? Участь богов – пасть. Йейе никогда не переживала, что дети назовут ее плохой матерью: это неизбежность. А ужасала ее мысль, что они пострадают под ее присмотром. Теперь же, когда Лайи женился и принадлежал жене – пусть эти узы никогда и не сравнятся с материнскими, – Йейе уже не выкрикивала его имя во сне. А где-то через год перестанет выкрикивать и имя Вураолы.

Йейе поднялась с новыми силами. Неделю назад она беспокоилась, что этот мальчишка Кунле зря тратит время ее Вураолы. А теперь предстояло планировать свадьбу.

* * *

– Фотограф приехал. Ждет тебя внизу. Позвать его в семейную комнату?

Йейе, придерживая концы геле[102] у ушей, покосилась на дверь. Там стояла Мотара с куском жареного мяса.

– Почему не стучишь? Сколько мне тебя учить?

– Я даже не знаю, сколько раз ты вваливалась ко мне. – Мотара укусила мясо. – В одном только этом месяце без счета.

– Ehen, и что из этого? Хочешь сказать, мне нужно разрешение, чтобы входить к тебе в этом доме? Себя предупреждай, эн, и не действуй мне на нервы этим утром.

– Ладно, ладно. – Мотара пожала плечами. – И вообще-то, я стучала.

– Омотара Макинва.

– Ну правда. Я стучала. – Мотара показала на геле. – Ты просто завязывала, и оно шуршало, как то, с которым я помогала тебе в прошлое Рождество. Поэтому ты и не услышала. Мама-мама. Ты отлично выглядишь. Классные туфли, sha, и клатч, и кружева. Операция «Ослепить Всех Блестками».

Йейе сверлила ее глазами. Вураола, когда была подростком, выложила бы всю правду через секунду после того, как Йейе перестала моргать. Лайи держался дольше, зато у него бегали глаза, он начинал чесать затылок или повторять то, что уже сказал, будто оно от этого станет правдой. Но вот Мотара. Уставилась в ответ и дальше жует свое мясо. Как ни в чем не бывало. Вураоле бы и в голову не пришло врать о таких пустяках, она бы просто с ходу извинилась, что вошла без предупреждения. А Мотара врала как дышала – чтобы что-нибудь получить, чтобы избежать наказания, от скуки.

Йейе оперлась на туалетный столик, стараясь не выпустить из рук геле. Этот геле совершенно не шуршал. Он был из алаари – плетеного хлопка с мягким шелком. Он, в отличие от прошлогоднего трескучего дамаска, едва шептал. Йейе посмотрела на свои часы. Она не успевала разоблачить ложь Мотары. На фотографии перед началом праздника оставалось чуть больше часа.

– Подойди, – сказала Йейе. – Подойди и помоги.

– Но у меня все руки жирные.

– Помой у меня в ванной.

– А кости?

– Кости?

– От мяса. Куда деть?

– Дай подумаю, хм-м-м. Ну, всегда можешь положить мне на голову, àbí?

Мотара двинулась к ванной, ворча под нос и закатывая глаза. Йейе с облегчением выдохнула: хорошо, что никто не видел этот разговор. В семье и так все думали, что она позволила Мотаре отбиться от рук. В этом возрасте Лайи или Вураолу наказали бы за то, что они ворчат после выговора. Вураола, будь она сейчас в комнате, так и сказала бы, поджав губы и постучав по лбу. Ее дикция стала лучше, но вот тело выдавало разочарование все так же, как когда она впервые потопала ябедничать папе на Йейе.

Йейе больше не оправдывалась за то, как вырастила Мотару. Много лет пыталась, но старшие дети все воспринимали только как подтверждение своих подозрений: что она стала матушкой, которая треплется до утра с дочкой-подростком вместо того, чтобы заставлять ее учиться, – потому что наконец обрела своего любимого ребенка.

Как там сказал Лайи в первый раз, когда они обсуждали его так называемые мечты, за которыми он последовал вместо того, чтобы применить образование на дело? «Я знаю, ты меня любишь, но, по-моему, я тебе никогда не нравился» – вот каким было его обвинение. Та Мотара, что дрыхла допоздна, врала и почти не помогала по дому, приносила средние оценки, потому что ленилась учиться, – это единственный ребенок, который нравился Йейе. И где это Лайи научился проводить такие различия? Если бы оканчивал резидентуру, у него бы не было времени на теории о том, кому он нравится, а кто слишком слабо ему улыбается, когда он входит, не постучав. Ну конечно он ей нравился.

На самом деле правда проще, чем он думал. Мотара – единственная, кто в переходном возрасте не превратилась в угрюмую и молчаливую версию себя. В свои первые месячные Мотара каждую ночь заползала к Йейе в кровать, а в случае Вураолы Йейе узнала об этом только спустя семестр. Она просматривала список покупок, который ей передала Вураола на пасхальных каникулах, и наткнулась на «прокладки», запрятанные между «Никсодермом» и «лосьоном для тела „Венус“». Йейе всегда знала: есть шанс, что первые месячные настанут у Вураолы в школе. Она представляла, как в машине по дороге домой в начале каникул дочка прошепчет об этом – с примесью страха и возбуждения в голосе, которые уже не может сдерживать. А когда бы они приехали, Йейе отвела бы Вураолу к себе и они бы сели рядом на кровати. Она бы положила руку ей на плечи и рассказала о своих первых месячных. Они бы посмеялись, как было глупо стремиться быть похожей на старших сестер – Йейе дважды врала о месячных, пока они не начались посреди урока математики. Промочила тогда нижнее белье и юбку, пока учитель объяснял теорему Пифагора. Глядя на клочок бумаги, который Вураола оторвала от школьного объявления, Йейе знала, что не может допустить, чтобы этот момент – их момент – умялся в два слова в списке покупок. И пошла к Вураоле, готовая к разговору. Ради Вураолы, ради себя, ради своих старших сестер, которые когда-то в юности обменивались историями в своей комнате.

– Надеюсь, тебе не было больно в первый раз. Это же случилось не на уроке àbí?

– Что? – спросила Вураола.

Йейе села на ее кровать.

– Твои первые месячные.

– Ладно, ма.

– Как все было?

– Нормально, ма.

– Расскажи.

– Зачем?

– Все хорошо, иди сюда, я тебе расскажу…

– Это началось в январе, и заведующая уже объяснила мне все, что надо знать.

– В январе? Вураола? В январе? Lọ́hùún lọ́hùún?[103] Почему ты не сказала, когда я приезжала в день посещения? Или в середине семестра?

– Пожалуйста, не кричи. Просто купи прокладки, ма.

Может, все дело в том, что Лайи и Вураола учились в пансионах. Они иногда называли это очередным доказательством того, что Мотара – ее любимица. Забывая, пока не напоминала Йейе, что они сами хотели уехать. Лайи умолял отпустить его с друзьями. Вураола обсудила выбор школы с отцом задолго до того, как Йейе узнала, что все уже решено. Они получили что хотели и в конце каждого семестра возвращались домой, все туже и туже сжимаясь внутри себя, как пружины, пока не скрылись вовсе – непостижимые, нераспутываемые.

Мотара была познаваемой. Она обычно говорила, что у нее на уме. Может, даже слишком часто, но в основном Йейе это нравилось. Взять хоть ложь о шуршащем геле: через неделю-другую, в разговоре о чем-нибудь другом, Мотара может и сознаться, что врала, как ни в чем не бывало. Если будет в хорошем настроении, они над этим даже посмеются. Какой же это фаворитизм? Нет, Йейе просто знала последнего ребенка лучше других, когда они были в ее возрасте.

Вернувшись из ванной, Мотара тут же забрала у Йейе концы геле и расправила.

– Надо сперва повязать узел, – сказала Йейе.

– Ṣé, просто поручи это косметологу? Она kúkú повязывает геле твоей сестре у меня в комнате. Сходить?

– Я предпочитаю завязывать сама.

– Но этот ты не завязала, это же я…

– Просто доделай. – Йейе взяла клатч и перепроверила содержимое. Телефон, конверт с новенькими купюрами, две ручки, блокнотик.

– Голову налево, – сказала Мотара. – Да, хорошо. Сиди так.

Йейе защелкнула клатч.

Мотара вздохнула.

– У тебя все хорошо?

– У меня огромная проблема.

– Что случилось? Мотара, что? – Йейе пыталась расшифровать выражение Мотары в зеркале, но ее лицо скрыли складки геле.

– Сиди спокойно, а то испортишь, что я делаю.

– Ты сказала, у тебя проблема.

– Да, и огромная. Духи почти кончились, а других нет. Хватит только на пять пшиков.

Йейе сделала глубокий успокаивающий вдох.

– И это твоя проблема?

– И ты можешь ее решить.

Вот так Мотара представляет себе проблемы? Проблема Лайи – любят его родители или он им нравится? Защищенный родословной, которую Йейе для него подобрала, выйдя за его отца, и вооруженный образованием, которое мог себе позволить бросить благодаря ее гарантии, что он не умрет с голоду в погоне за своими беспутными мечтами, Лайи жаловался, будто он ей не нравится, раз она не верит в эти мечты. А Вураола? У нее, насколько видела Йейе, проблем не было. Не теперь, когда она обручилась и выйдет замуж до тридцати.

Йейе улыбнулась и поправила свой коралловый браслет. У ее детей та жизнь, которую она когда-то хотела для себя, но иметь не могла. Жизнь, где любую внезапную катастрофу, если только они не погибнут, смягчат их фамилия и банковский счет того, кого она выбрала им в отцы. А где не смогут родители, там выручит богатый дядюшка, тетушка или двоюродные братья и сестры. Если же подведут все, дочерей ждет запас золота, пока припрятанный в огнеупорном сейфе. И для всех троих – ее доля от земли, которую они с сестрами приобрели вместе после того, как она потратила первые два года брака в иллюзиях, будто мужская любовь – это что-то неиссякаемое.

– Твой отец готов фотографироваться? – спросила Йейе.

– Да, ждет в семейной комнате с папой Кунле и твоими сестрами.

– И профессор Кокер здесь?

– Да, вошел, когда я уходила из семейной комнаты.

– Ehen. С женой?

– Нет. – Мотара взяла с туалетного столика булавку и заколола геле. – И Кунле с ним нет.

– Видимо, приехал что-то обсудить с отцом. Осторожней о, не уколи меня. Кривись сколько хочешь, только не заколи до смерти.

– Булавкой-то?

– Мотара, и теперь, когда Кунле женится на твоей сестре, хватит называть его по имени. Добавь что-нибудь, прояви уважение.

– «Брат» или «дядя»?

– Да, лучше «дядя», это уважительней.

Мотара рассмеялась.

– Может, сразу «папа»? Вот это наивысшее уважение, десять из десяти.

– Ну хорошо, ставь перед его именем «брат», если «дядя» для тебя слишком.

– И не подумаю. Как я буду звать его дядя Кунле, если я даже родного брата не называю «дядя Лайи» или «брат Лайи». Уверена, его это и не волнует.

Мотара отказывалась приставлять к именам брата и сестры любые варианты – брат, дядя, сестра или тетя, – которые Йейе предложила, когда та стала внятно говорить. В отличие от Вураолы, которая с пяти лет перешла на «брат Лайи» в его присутствии и придерживалась «Лайи» без него, Мотара противилась угрозам, пропускала мимо ушей уговоры и продолжала звать старших по имени без прикрас. Родственники высказывали Йейе, что думают о подобном отношении: будто они Мотаре друзья. То, что Мотара отвечала на их жалобы без единого признака стыда или раскаяния – пожимала одним плечом, обозначая, что спорить ей об этом скучно, но делать она все равно будет по-своему, – принимали за явный признак того, что Йейе балует младшую дочку. А то, что Мотара стала приставлять к имени Лайи «доктор» после того, как он поступил в интернатуру, родные не восприняли как исправление – только как доказательство, что Йейе позволяла этому ребенку поступать как в голову взбредет.

– Откуда ты знаешь, что Кунле все равно? – спросила Йейе.

– Не переживай ты. Я зову его Кунле с самого детства, он не против.

– В твоем детстве он не был женихом твоей сестры, Мотара. Теперь, когда они женятся, все меняется.

– Ну ладно. – Мотара пожала одним плечом. – Я закончила с геле о. Нравится?

– Идеально.

– Не за что. – Мотара направилась к двери.

– Стой. Вернись, – сказала Йейе. – Помоги подняться.

– Как твое колено?

Йейе вцепилась в руку Мотары. Колени были в порядке. Она могла бы встать и сама, но хотела постоять поближе к Мотаре, посмотреть секундочку в эти глаза, что никогда не отвечали взаимностью. Левый смотрел прямо на нее, а вот правый косился на туалетный столик. Когда много лет назад семейный врач предложил корректирующие очки, Йейе осталась довольна, что Мотара отказалась их надевать.

Она сжала руку матери.

– Óyá, пойдем.

Йейе услышала бренчание, как только ступила в коридор. Узнала первый рифф из Congratulations Кинга Санни Аде и начала покачиваться в танце. Кто-то поставил Seven Degrees North. Когда Йейе вошла в семейную комнату, тетя Биола уже плясала у стола.

– Ну иди ко мне, моя дорогая. Иди сюда. – Тетя Биола раскрыла объятия.

Йейе отпустила руку дочери и тоже принялась приплясывать. Покачиваясь под музыку, которая становилась все громче, она направилась к тете Биоле, а вокруг хлопали, подпевали и вскрикивали другие сестры. Когда Йейе заключили в объятия, все уже были на ногах.

Тетя Биола отклонилась и окинула Йейе взглядом. Довольная увиденным, она расплылась в широкой улыбке и запела вместе с КСА: «Поздравляю с днем рождения, именинница, мы желаем тебе счастливого дня рождения!»

– Пятьдесят! – Голос тети Биолы дрожал, когда она за плечи крепко привлекла Йейе к себе. – Детке нашего дома пятьдесят лет.

– Hin ṣé, тетя ми. Hin ṣé gbogbo ùgbà, gbogbo ọjọ́[104], – прошептала Йейе.

Она могла бы целый день повторять «hin ṣé, hin ṣé, hin ṣé» – и все равно было бы мало. Ее благодарность сестре было не передать словами. Три с половиной десятилетия назад тетя Биола сжала ее руку, объясняя: да, их мать погибла в той аварии, которую пережила Йейе. А пока Йейе – с ногами в гипсе, подвешенными под потолком палаты, – пыталась вспомнить, как дышать, тетя Биола наклонилась над койкой и прошептала клятву, в которой ради Йейе готова была пожертвовать всем, что когда-либо хотела: «Я о тебе позабочусь, не волнуйся, я о тебе позабочусь».

– Я же просила не благодарить за то, что я исполняю свой долг. – Тетя Биола отстранилась и хлопнула в ладоши. – Пора фотографироваться. Kà rí[105] фотограф, hin pè? Где он? О господин, это вы? Ṣe kíá àwé[106], делайте свое дело.

Фотограф, чья верхняя губа пряталась под густыми усами, указал на мягкое кресло.

– Можем начать с того, как она сидит там.

– Нет-нет, – возразила тетя Биола. – Нельзя же на таком фоне, нет, слишком пустая стена. Лайи? Иди сюда, помоги ему перенести кресло. Поставьте перед шторой. Посмотрим, как получится.

Пока тетя Биола командовала Лайи и фотографом, Йейе шла по многолюдной комнате, здороваясь с зятьями, приехавшими этим утром. Начала со второго мужа тети Биолы и продвигалась от дивана к дивану, пока наконец не поблагодарила мужа тети Джумоке за брелоки-сувениры, которые он привез для вечеринки. А когда Йейе приняла все подарки и поздравления, кресло уже переставили по вкусу Биолы. Йейе подошла, понимая по тревоге на лице сестры, что сегодня ее хромота заметней обычного. Всего-то потанцевала – а уже глухая боль в левом колене.

– Где твой отец? – спросила она Вураолу, со вздохом опускаясь в кресло.

– В кабинете, – ответила Вураола, не отрываясь от телефона. – Разговаривает с Кунле, профессором Кокером и Достопочтенным Фесоджайе.

– Ehen, и Достопочтенный здесь?

Фесоджайе, о ком Йейе знала, но кого никогда не встречала лично, был представителем их избирательного округа в Национальном собрании.

– Он приехал домой к отцу Кунле, но тот уже был здесь. И тогда Кунле его привез.

Тетя Сунмбо кивнула Вураоле.

– Этот Кунле – он чудесный мальчик, и, вижу, еще и из подходящей семьи. Поздравляю, моя дорогая, ты привела домой хорошего.

– Очень подходящий, – вторила тетя Биола. – Молодец, Вураола.

Та прищурилась, разглядывая что-то в телефоне.

– Хорошо… спасибо, ма.

Йейе улыбнулась в камеру. Упаси боже сказать это вслух, но Кунле – улов куда лучше, чем она ожидала от Вураолы. Чем дольше дочь оставалась одна, скача от несерьезного романа к несерьезному роману, тем больше Йейе переживала, что, когда она наконец решит определиться – уже ближе к тридцати, чем к двадцати, – сможет выбирать только из тех, кто не женился, потому что никому не нужен. В худшие дни она представляла, что Вураола закончит с каким-нибудь необразованным алкашом, чьи родители живут в доме без водопровода. А как это поможет ее дочери в жизни?

Но посмотрите на Бога. Посмотрите на Лакунле Кокера. Выйти за него – большая удача для любой, хоть двадцатиоднолетней, хоть двадцативосьмилетней. Да, из-за его оценок по окончании средней школы случился скандал. Миссис Аджади из Союза матерей однажды сказала, что первые результаты его WAEC[107] довели его мать до слез. Пять F9 из девяти предметов. Натуральный кошмар. После того как родители перестали принуждать его к медицине, он трудился усерднее и окончил с дипломом с отличием второй степени верхнего уровня по какому-то другому предмету. То ли государственное управление, то ли управление бизнесом. А может, и связи с общественностью. Как бы то ни было, справился. Его мать в речи на молитвенном собрании Союза матерей после его выпускного сообщила каждой, что до первой степени ему не хватило всего пары баллов.

Зато у его семьи имелись связи. Йейе знала от его матери, что у Кунле уже несколько приглашений на лучшую работу – безо всяких собеседований и конкурсов. Дядя в Абудже звал возглавить отдел маркетинга в своей компании. Тетка предлагала место в NNPC[108]. А теперь Вураола говорит, что он отказался от перевода в Лагос или Абуджу, потому что отец хочет иметь его на время кампании при себе. Такой чуткий мальчик и послушный сын. Какой толк читать новости в девять часов всей стране, если можно помочь отцу стать губернатором штата? Да, в самом деле, будь он доктором, и вовсе был бы идеален. Только представьте: Вураола – вторая половинка в паре «д-р и д-р (м-с)». Само совершенство. Но что Кунле потерял в сфере медицины, то наверстал семейными связями, поднимавшими его по любой лестнице, какую он выберет, и смягчавшими любое падение, чтобы потом возносить вновь и вновь. Йейе прожила уже долго и понимала, что тетя Биола всегда была права: настоящее богатство – династическое, и Нигерия устроена так, что родословная часто значит больше образования.

Фотограф попросил Йейе встать на фоне голой стены со всеми детьми вокруг.

– Я должна быть рядом с тобой, – сказала ей Мотара.

– Но это не по порядку, – возразил Лайи. – Я встану справа, Вураола – слева, а ты – рядом с Вураолой.

– Почему? Доктор Вура самая низкая. Почему она не с краю?

Йейе почувствовала, как Вураола рядом напряглась всем телом. Она даже в туфлях на каблуках была ниже сестры. Когда Вураола была подростком, Йейе надеялась, что она еще прибавит пару сантиметров. Благо, Кунле высокий. Хотя бы его гены дадут шанс их потомству. Йейе поправила свою буба. Да, Кунле – почти само совершенство.

– Мотара, не надо обижать сестру из-за фотографии. – Она сжала плечо Вураолы.

– Но я не…

– Просто встань, где тебе сказал брат. – Йейе выровняла ожерелье. – Óyá, улыбнитесь. Все улыбаются?

Фотограф кивнул. Щелчок. Вспышка. Другая поза: Йейе сидит, дети стоят за креслом.

– Хорошо, теперь родственники.

Тетя Сунмбо встала и жестом позвала мужа.

Тетя Биола усадила их обратно.

– Лайи, где твоя жена? Она тоже должна быть в кадре.

– Может, и Кунле присоединится? – спросила тетя Джумоке, поворачиваясь в кресле к коридору.

Тетя Биола покачала головой.

– Это можно потом. Он еще в кабинете, а нам надо поторопиться. Хочу проверить, закончили декораторы с подиумом или нет. Лайи, так где Одунайо? Разве она только что не была здесь?

– Не знаю, – сказал Лайи. – Я видел, как она спускалась.

Хоть он стоял у нее за спиной, Йейе все равно знала, что он чешет затылок и оглядывается, уже скучая от фотосессии и готовый перейти к следующему пункту программы.

Вураола шлепнулась в кресло.

– Достопочтенный приехал к отцу с какими-то парнями. И я попросила ее спуститься и проследить, что еды хватает на всех. Жареный рис для них сойдет, правильно?

Встала тетя Сунмбо.

– Тетя Биола, давай уже фотографироваться с мужьями.

– Да. Да. – Лайи обнял сзади Йейе, а затем ушел, на ходу поправляя агбаду по пути к лестнице. С тех пор как научился ходить, он вечно куда-то торопился, и иногда мать задумывалась, достигнет ли он когда-нибудь своей цели.

Йейе откинулась в кресле.

– Подождем пару минут, может, и мой муж подойдет.

Тетя Сунмбо прочистила горло.

– Мой больше не может ждать. У него встреча.

Ну конечно, этому никчемному мужчинке надо уезжать. К какой новой жене он торопится сегодня? Кто в наше время берет шесть жен? И это притом, что тетя Сунмбо никогда не мешала ему крутить с подружками. Нет, обязательно ему надо на всех жениться. Даже генерал остановился на четвертой.

Йейе улыбнулась мужу тети Сунмбо.

– Ну хорошо, инженер, иди сюда. Ọ̀gá[109] фотограф, вы ее слышали, давайте поторопимся?

Пока сестры Йейе спорили, какой фон для фотографии лучше, Вураола и Мотара спустились, закинув через плечо одинаковые сумочки и подобрав подол длинных платьев. Наконец сестры Йейе решили встать перед роликовой стеклянной дверью на балкон, но тут же начался новый спор: задернуть ее тяжелыми портьерами или нет.

– Давайте сделаем и так, и так, боже мой, – прорвался через спор напряженный голос тети Сунмбо.

Мужчины после нескольких снимков направлялись к шатру. Муж тети Сунмбо собирался на свою так называемую встречу, но она не провожала его до машины и даже не попрощалась. Другим мужьям тетя Абени объясняла, как найти свои места за столами в шатре.

– Пусть просто спросят Вураолу или Одунайо, когда спустятся, – сказала Йейе.

– Ну, не потеряются. – Тетя Биола порылась в своей большой сумочке.

Йейе отвернулась от сестер, чуточку сдвинула портьеру и выглянула через стеклянную дверь. Перед воротами вдоль обеих сторон улицы уже выстроились машины. Гости струились во двор по двое и по трое, задерживаясь, чтобы обнять знакомых, после чего пропадали в большом белом шатре.

Скоро заиграет оркестр.

Мать Йейе хотела на свое пятидесятилетие большой праздник. Но даже в лучшие времена не смогла бы себе позволить такой, как сегодня. И все-таки Йейе не сомневалась, что мать предпочла бы живую музыку – так она любила танцы. Обсуждения этого праздника мечты шли давно. До того, как заболел отец Йейе. До того, как все его компании и активы пришлось распродать, чтобы оплатить больничные счета. До того, как мать продала свое золото. До того, как тете Биола и тете Абени пришлось бросить университет. До того, как их единственной ценной вещью остался дом, построенный отцом. До того, как отца похоронили на заднем дворе того самого дома через три года после того, как ему удалили первую опухоль мозга. До конца всему, что могло бы быть.

Отец Йейе первым в своей семье пошел в школу, единственный из братьев окончил университет, первый и единственный построил свой дом. Хотя он только-только выполз из нищеты, решил, что уже разбогател. Половину денег раздал двоюродным братьям и сестрам, племянницам и племянникам. Бесконечному потоку родственников, которые приходили к его родителям клянчить деньги и услуги, пока отец не заболел. Те же люди, кто потом притворялся, что их нет дома, когда Йейе с матерью стучались в двери их арендованных домов. Да и что бы они сделали, если бы открыли? Продали бы дом, который им не принадлежит, чтобы оплатить еще одну операцию? Богач среди десяти бедняков на самом деле не богач – он еще просто не понял, насколько он беден.

– Алаке? Алаке?

Когда Йейе отвернулась от балкона, на миг ей померещилось, будто позади – ее отец. Зовет ее по имени. Но это просто тетя Биола звала ее «Алаке» после того, как она не откликнулась на «Йейе». Больше никто не звал ее Алаке – с тех пор, как они с мужем получили титулы вождей в год рождения Вураолы.

– Ṣéèsí?[110] – спросила тетя Биола.

– Я в порядке.

– Kóìtiírí kí o mí wò sìì[111].

– Тетя Биола, не волнуйся. Àní[112], я в порядке. Óyá, давай фотографироваться.

Йейе отошла от стеклянной двери и села в кресло.

Тетя Биола передала ей снимок в рамке, и Йейе поставила его на колени, даже не взглянув. Снимок их матери. Из давних времен. Фотографировалась ли та хоть раз после диагноза? Йейе и сестры пользовались одним и тем же снимком на всех свадьбах и важных днях рождения. Их Мать. На кресле в позе yà mí tùkatùka[113]. Руки на коленях, одна сжимает клатч, другая раскрыта, показывая золотые кольца на каждом пальце, и оба запястья – в браслетах из бус. Иро повязано над талией. На буба – две нитки коралловых бус. Ашо-оке иро и геле наверняка красные, но точно уже не узнаешь, ведь фотография черно-белая. Она улыбалась. Один глаз остекленело смотрел прямо в камеру, а другой, правый, взглянул на что-то за кадром. Йейе часто их вспоминала – эти глаза, которые никогда не отвечали взаимностью.

– Óyá, улыбнись. – Тетя Биола нависала над ней, словно чтобы подхватить рамку, если та выпадет из рук. – И держи фотографию повыше. Еще. Ehen, хорошо.

– Ты улыбаешься как она, – сказала тетя Джумоке.

– Нет, – сказала тетя Абени. – Вот Мотара действительно улыбается как она.

Впервые они так фотографировались в утро свадьбы тети Биолы. Только ее свадьбу проводили в переднем дворе дома их отца, будто он еще жив и готов принять новых родственников. Многое изменилось в том доме, но желтые, как яичный желток, стены гостиной все еще украшались снимками родителей. В тот раз, когда пришел фотограф, тетя Биола показала на этот снимок матери. И Йейе залезла на стул снять его со стены. А когда потянулась и за снимком отца, тетя Биола попросила спускаться. Сначала Йейе приняла искаженное лицо сестры за обновленное выражение скорби. А потом ее голос зазвенел от гнева: «Не хочу видеть этого человека на своих свадебных фотографиях, пусть с ним его драгоценный сын фотографируется». Позже в этот день сестры сгрудились вокруг тети Биолы со снимком матери на коленях. «Драгоценный сын» будет сидеть на месте отца на свадебной церемонии. Больше его не пригласят ни на одну свадьбу. На них, всегда проводившихся в доме генерала в Ибадане, на месте матери сидела тетя Биола, а стул отца оставляла пустым.

Она заявляла, что не хочет иметь ничего общего с драгоценным сыном, потому что, хоть он им и брат, он не сын их матери, а нельзя по-настоящему доверять родственнику, который не сосал ту же грудь. Впрочем, за ее спиной тетя Абени и тетя Сунмбо рассказывали совсем другую историю. Тетя Биола и драгоценный сын – а звали его Фестус, в честь отца, – родились в один месяц. И он родился от любовницы, а она – от их матери, на которой отец был женат уже два года. Тетя Биола и Фестус-младший с первого же дня школы учились в одном классе, но отец всегда раньше платил за сына. А когда им пришло время поступать в университет, отец как раз открыл свой второй магазин электроники и не мог оплатить первый год для обоих. И пришлось тете Биоле провести два года дома – бесплатно работать кассиром в новом филиале «Фестус Акинийеми и сыновья Электроникс», – а потом поступать вместе с тетей Абени, когда Фестус-младший уже перешел на третий курс. По словам тети Абени и тети Сунмбо, поэтому-то она и вела себя так, будто отца никогда не было. А они, наверное, разрешили вычеркнуть его из своей жизни потому, что на смертном одре он завещал все, что осталось, – к тому времени уже лишь пару наручных часов да дом, который он построил, – Фестусу-младшему. Сестры никогда не заговаривали о том, что стали незваными гостьями в собственном доме, когда им завладел Фестус-младший. И ни к чему – ведь они в итоге выжили. Брак тети Биолы с генералом спас их от бездомной жизни. Они выжили. Все.

Теперь Йейе сжала руку тети Биолы, когда сестры собрались для группового снимка с матерью. Так они делали каждый раз. Сначала – именинница с матерью, пленницей времени, теперь она младше их всех; потом – все вместе. И тетя Биола всегда тихо звала каждую сестру по имени, чтобы собрались все.

– Ты не идешь? – спросила тетя Сунмбо.

Сестры Йейе уже собрали свои сумочки и шли или ковыляли к лестнице.

– Я еще не снялась с мужем.

Тетя Биола бросила взгляд на дверной проем в коридор.

– А потом не получится?

– Я должна его дождаться.

Йейе хотела спуститься на праздник с мужем. Да, иногда она приплясывала по пути в ванную, но Адемола всегда танцевал куда лучше. Когда они танцевали вместе, он держал ее за руки. Привлекал к себе, чтобы она опиралась на него и меньше утруждала колени.

– Позови, когда вы будете выходить, чтобы мы ждали у входа и плясали для вас. Ṣebí, мы так сделаем?

– Тетя Биола, большое тебе спасибо за все.

– Я же просила меня не благодарить. Будешь меня слушаться?

Тетя Биола начала спускаться. За ней последовали остальные сестры, цокая каблуками по мраморной плитке.

Йейе расслабилась в кресле и перевела взгляд на столик. Смотрела в одну точку, пока вокруг понемногу не затихло все, что требовало ее внимания. Неустанные ударные и Йинка Айефеле, поющий Beru Ba Monuro в шатре; болтовня, просачивающаяся с первого этажа; позвякивание и стук, пока фотограф копался в своем рюкзаке. Этому Йейе научилась, когда Вураола была совсем маленькой, ходила за ней по всему дому хвостом и щебетала без умолку, пока Йейе не испугалась, что того гляди зашьет дочери рот ради минуты покоя. Иногда она жалела, что тогда не обращала на нее достаточно внимания. Может, в том лепете и крылся ключик, открывавший молчаливого подростка, которым стала Вураола. Но Йейе никогда не давала этим сомнениям пустить корни, прогоняла воспоминаниями о подростке Вураоле: ноги подтянуты к груди, подбородок на коленях, болтает допоздна с Адемолой в этой самой семейной комнате. С тем Адемолой, который, спасаясь от младенческого лепета, и вовсе запирался в кабинете.

Конечно, все равно никто не ожидал, что праздник начнется ровно в полдень, но о чем там говорят эти мужчины? Йейе посмотрела на свои часы. Она могла подождать Адемолу еще полчаса. Опоздать на сорок минут – не так уж плохо. К тому же он обидится, если она уйдет без него, и весь следующий месяц придется доказывать свою любовь к нему. Только к нему. Не к чекам, что он выписал на вечеринку, и не к чиновникам и вождям – даже не к Леджоке, который придет только потому, что она жена Адемолы. Иногда Йейе раздражала потребность мужа в заверениях. Ну и что, что она выбрала его из-за имени, богатства и семьи, в которой нет нищих? Как она может его не любить, когда так благодарна? Когда всегда следит за его едой и подает сама, прокрадывается раз в неделю к нему в комнату, чтобы заняться любовью, и никогда не отказывает, если это он приходит среди ночи к ней и тянет за пояс ее ночной рубашки. Но он всегда хотел больше, называя все, что она перечисляла, всего лишь супружеским долгом. Как будто долг не может быть проявлением преданности, любви. Она-то не дулась целыми днями в надежде, что он докажет свои чувства. После тридцати лет совместной жизни? Зачем? Он позволял опираться на него во время танца, чтобы не ныли ее колени. Другого доказательства ей и не требовалось.

В коридоре хлопнула дверь, и Йейе почувствовала запах неприятностей. Адемола никогда не хлопал дверями. Даже когда торопился или опаздывал. Даже когда злился так, что белки глаз краснели, будто он заплачет от гнева. Его движения всегда были размеренными. Чашки ставились в блюдца без звона, спина поворачивалась к ней плавно, не тревожа матрас, двери закрывались у нее перед носом с твердым щелчком. Если Адемола хлопнул дверью, в том кабинете что-то случилось. И хлопнул наверняка он – никому из гостей не хватило бы наглости. Йейе выгнула шею.

Мужчины переливались из кабинета в коридор. Возглавлял процессию Достопочтенный Фесоджайе в зеленой буба, натянутой на брюхе. По бокам шли двое – вблизи они оказались молодыми парнями. Обоим было самое большее семнадцать. Высокие и мускулистые, с клочковатыми бородами, напомнившими Йейе о Лайи, когда он пытался отрастить свою и каждый вечер втирал в подбородок метиловый спирт. В нескольких шагах позади шли бок о бок Кунле с отцом. А затем – ее муж, Отунба Адемола Макинва. Возвышаясь надо всеми ними, поправляя агбаду с уверенностью человека, который знал всю жизнь, что другие его подождут. Угрюмое лицо подтвердило то, о чем она подумала, услышав стук двери: встреча была не из приятных.

– Добрый эм-м… – Достопочтенный посмотрел на свои часы. – Добрый день, Йейе.

Она поднялась.

– Добрый день, сэр.

– Нас не представили, но я уже видел вас на приемах. С днем рождения, ма.

– Большое спасибо.

– И поздравляю с помолвкой дочери. – Он бросил взгляд в коридор. Кунле с отцом задержались переговорить шепотом с Адемолой. – Об этом мне рассказал по дороге сам счастливчик.

– Мы очень рады. Может, вы приедете на свадьбу? – Йейе улыбнулась.

– Сохрани Господь наши жизни до того дня и дальше. Если получу приглашение, то приеду. Я поговорил с мужчинами, и они так упрямы. Йейе ria, позволь обратиться к тебе, чтобы ты помогла поговорить с ними. – Достопочтенный взял Йейе за плечи и сжал. – Попроси своего мужа предостеречь друга от несчастья. Йейе, я – следующий губернатор этого штата. Пусть профессор не позволяет вводить себя в заблуждение. В кабинете я умолял его быть моим комиссаром здравоохранения, когда я стану губернатором, но он отказался. Теперь это предложение отменяется. Пришло время предупредить его. Если он не прислушается к предупреждению? Йейе, никто из нас не должен плакать над мертвым телом своего ребенка о.

Достопочтенный ушел раньше, чем кулак Адемолы встретился с его затылком. За ним последовали и парни Фесоджайе, пятясь до самой лестницы.

– Какая наглость! – вскричал профессор Кокер, врываясь в семейную комнату по пятам за Адемолой. – Какая же наглость. Я похож на того, кому можно угрожать?

Адемола положил руку на плечи Йейе, а она обняла его за талию, зарывшись пальцами в складки агбады, чтобы они не дрожали.

– Это пустые угрозы, – сказал Кунле. – Так они и поступают – запугивания и угрозы, а дел мало.

– Мне очень жаль, что тебе пришлось терпеть этот позор, – сказал профессор Кокер. – Йейе, мне правда очень жаль.

– Kò sí[114] проблема. – Йейе сглотнула. – Вы можете спуститься на праздник и оставить нас ненадолго?

– Конечно-конечно. Еще раз – мне очень жаль.

Профессор Кокер с сыном вышли.

– И вы, – повернулась Йейе к фотографу.

– Но снимки с мужем, ма?

– Снимете на празднике.

Она дождалась, когда затихнут все шаги, и начала ходить по комнате.

– Ты в порядке? – спросил он.

– Нет, – вздохнула Йейе. – То, что он сказал…

– Не обращай на него внимания.

– Наша дочь выходит за Кунле о.

– И что?

– А если что-то случится?

– Например?

– Убийство.

Адемола рассмеялся.

– Не волнуйся. Убийство, lọ́hùún lọ́hùún? Этого быть не может. Фесоджайе не посмеет. Кокера поддерживает председатель партии. Разве эта мелкая крыса пойдет против председателя? Он не так глуп.

Йейе остановилась перед мужем.

– Что тут смешного? После того, что случилось с Уильямсом, не прошло и пяти лет.

– Уильямс?

– Фуншо Уильямс[115], разве его не убили в собственном доме из-за губернаторства?

– Мы же не в Лагосе, моя дорогая. Ìwọ[116] не волнуйся. Ничего не случится, это просто политика.

– Почему ты провел встречу у себя в кабинете?

– Почему бы и нет?

– Когда ты узнал, что будут неприятности, надо было сказать профессору говорить с ними в машине или еще где.

– Мы с Кокером теперь вместе. Я финансирую половину его кампании.

– Что? Адемола, kílódé[117]? Почему ты не сказал мне? Это же рискованно?

Он поправил свою агбаду.

– Не переживай, это хорошая инвестиция.

Она вгляделась в его лицо. Кустистые брови, которые он не давал ей подстричь, линии улыбки от носа до краев полных губ, подбородок, словно вытесанный из камня. Она искала признаки того, что он тоже беспокоился, но при этом утешал ее. И ничего не нашла. Он смотрел в ответ безо всякого волнения. Йейе всегда удивлялась его спокойной уверенности, что все хорошее в его жизни либо останется прежним, либо станет еще лучше. Он принимал благополучие за должное. Будто попросту невозможно, что хорошее продлится лишь мгновение. Она так и не избавилась от ощущения, что жизнь – это война, череда сражений лишь с редкими мгновениями хорошего.

– Так ты готова? – спросил он, протягивая руку.

Йейе вложила свою ладонь в его и позволила повести ее к лестнице.