Когда их дочь перестала жаловаться и унесла грязные тарелки на задний двор, Ийя Эниола достала деньги, которые откладывала в старый кошелек с тех пор, как ее дети начали новый семестр. Она каждый день пересчитывала купюры четырежды: перед тем, как ложилась, и после того, как вставала. И в тот чудесный день в январе, когда она смогла добавить к тонкой стопке пять найр, и во многие дни, когда не могла добавить даже пяти, Ийя Эниола пересчитывала деньги. Дважды утром и дважды вечером.

Давным-давно, когда к ней обращались только по имени Абоседе, – до того, как она встретила мужа, который теперь лежал на постели спиной к ней, – ей нравилась математика. Всего остального в школе она не понимала – с первого же дня, когда взяла мел и скопировала свою первую «А» с доски на свою деревянную дощечку. Зато цифры почему-то всегда казались настоящими и полезными; они оставались на месте, а алфавит и слова на доске расплывались. Когда она перестала ходить в школу, столько раз оставшись на второй год, что была и самой высокой девочкой в классе, и единственной, которая уже носила лифчик, все, по чему она какое-то время еще скучала, – это сложение. Через несколько дней после того, как она подслушала, как один учитель сказал другому, что она безмозглая тупица, Абоседе объявила родителям, что больше не хочет в школу, а перейдет жить к бабушке. Родители не возражали. Бабушка жила с семьей, и Абоседе надо было всего лишь перейти двор.

В их районе только ее бабушка продавала акараже[85]. Все, включая ее шестерых детей, называли ее Ийя Алакара, и, смотря после какой именно большой войны она на самом деле родилась, ей было либо восемьдесят, либо девяносто лет, когда Абоседе бросила учебу. Ийя Алакара всегда сама отмачивала и чистила бобы для акараже, отказываясь от любой помощи детей и внуков. Когда у бабушки поселилась Абоседе, родные девочки – матери, женатые дяди, разведенные тети и двоюродные братья с сестрами, которые жили в пяти домах, составлявших их двор, – благодарили ее за то, что она взяла на себя ежедневные труды старушки. Но Ийя Алакара так и просыпалась раньше всех, чтобы жарить акараже, и грозилась отослать Абоседе обратно к родителям, если та хоть пальцем посмеет прикоснуться к ее утвари или ингредиентам.

Абоседе нашла другой способ помогать. Она стала записывать продажи в старой тетради и подсчитывать, сколько заработано на конец месяца. Когда она объявила сумму бабушке, та хохотала так, что поперхнулась, и Абоседе пришлось бежать за водой. «Спасибо о, но ты вычла из этого, сколько я потратила на акараже? Деньги на дрова? Пальмовое масло? Бобы? А как же лук и соль? Перец? Это все хорошо, но в следующем месяце спроси, сколько я на все это трачу, эн. Я этим занималась еще до того, как зачали твоего отца, Абоседе, я-то умею подсчитывать прибыль. Может, я и не училась в школе, но у меня есть своя мудрость. Я просто не умею записывать цифры, поэтому хорошо, что ты начала. Я тебя благодарю, благодарю за то, что стараешься помочь. – Тут Ийя Алакара помолчала и прикрыла рот рукой. – Я так тебе скажу, Абоседе, – не хотела, потому что я тебе не мать. Но правда в том, что все-таки я тебе и мать, поэтому раскрой уши и слушай. В мире, где мы живем, надо иметь мудрость, что дают в школе, и мудрость, что дает тебе Бог. Когда вращается мир, надо понимать куда и следовать за ним. И судя по тому, что я вижу сегодня, мир поворачивается к мудрости в школах. Я следила, как дети твоего отца один за другим уходят из школы. Сначала я думала, хоть ты останешься, но теперь и ты присоединилась к ним. Боюсь я за твое будущее, Абоседе. Почему ты перестала учиться в школе? Kóìtiírí?[86] Почему?»

Абоседе не смогла себя заставить рассказать, как буквы пляшут на странице, когда она пытается читать. Один раз уже попыталась, а учитель решил, что она безмозглая тупица.

– Просто устала учиться каждый день. Но ты не волнуйся, я выйду за кого-нибудь с дипломом. Не меньше чем диплом преподавателя второй степени. Честное слово.

– Абоседе. Абоседе. Хм-м-м-м. Абоседе! Сколько раз я тебя назвала?

– Три раза, ма.

– Сколько у тебя ушей?

– Два, ма.

– Что ты делаешь ушами?

– Слушаю, ма.

– Так слушай меня внимательно: что не твое, то не твое о, даже если выйдешь за того, у кого это есть. Что не твое, то не твое о. Не ленись, Абоседе, предупреждаю тебя, не ленись.

Опасения Ийи Алакары насчет того, что выйдет из ее внучки, не менялись, и она снова и снова возвращалась к разговору о школе. До самого последнего дня на земле, десять лет спустя, Ийя Алакара верила, что Абоседе надо вернуться и доучиться – даже если теперь, в двадцать пять, она будет постарше некоторых учителей.

Родители Абоседе за ее будущее не переживали. Они решили, что Ийя Алакара научит ее готовить такой хрустящий снаружи и мягкий внутри акараже, что за ним придут покупатели с другого конца города. Акараже такой перечный и вкусный, что одна из жен овы присылала за ним человека и покупала дюжину каждый день. И хоть было неясно, себе ли царица покупает акараже или потчует ову, все в семье хвастались, что акараже с их двора каждую неделю угощаются во дворце. Родители думали, что, когда старушка умрет – а никто не верил, что она протянет еще десяток лет и переживет двух своих детей, – внучка унаследует ее большую сковороду и станет новой легендарной Ийей Алакарой.

Когда Ийя Алакара скончалась за два дня до свадьбы Абоседе, большую сковороду добавили в кучу вещей, что она забирала с собой в квартиру, которую снимал ее муж. Она сохранила ее, но так и не смогла ни разу приготовить такой же идеальный акараже, как ее бабушка при жизни. Весь первый месяц брака пробовала каждый день, но ничего не получалось. То слишком долго вымачивала бобы, и потом было трудно счищать шкурку; то перегревала масло, и акараже получалось замечательным внутри, но почерневшим снаружи; то паста расплескивалась на капли, а не шлепалась аккуратным шариком. Абоседе плакала, пробуя результаты своих трудов, и мечтала о руке Ийи Алакары на плече, о ее хриплом всезнающем голосе. Этот голос подсказал бы, что делать с плохими продажами акараже, со склоками с мужем, с ее жизнью.

Прошел год, прежде чем Абоседе смирилась, что ей никогда не стать Ийей Алакарой. Она задвинула сковороду подальше, но, когда у нее родился сын и она стала Ийя Эниола, обязательно каждую субботу кормила семью акараже на завтрак. Часто, пока они ели, она все рассказывала о бабушке, пока уже сын и муж не начинали кивать так, как кивали, когда не слушали. И теперь, хоть она насчитала только две тысячи триста семьдесят найр – меньше даже половины платы за одного ребенка, – она взяла пятьдесят найр и попросила Эниолу накупить акараже на все. Да, в буфете с кастрюлями и утварью еще оставалось гарри. Да, иногда дети не были голодные по утрам – или притворялись, что они не голодные. Да, муж будто теперь и вовсе жил на воде и воздухе. Но она пятнадцать лет кормила семью акараже на завтрак каждую субботу, и нет, это не изменится и сейчас. Что бы с ней ни случилось, она все еще внучка Ийи Алакары, и каждую субботу на завтрак она ела акараже. И все тут. И это не потеря пятидесяти найр из денег на учебу помешает детям пойти в школу.

Рождение Эниолы укрепило брак. Из-за того, что в детстве он просыпался с воплями, даже если в соседней комнате уронят булавку, ей с мужем приходилось спорить молча. И через несколько месяцев без криков она начала вспоминать, почему выбрала именно его, а не тех ухажеров, о ком задумывалась после свадьбы. Когда Эниола научился ползать, она стала продавать леденцы, и ее смесь газировок «Тэсти Тайм», сахара и воды полюбили столько детишек в округе, что скоро она купила маленький холодильник, только чтобы морозить леденцы. Перед ней расстилалась жизнь, светлая и открытая, как улыбка ее сына. Для сына она придумала меню, о котором, надеялась она, он еще будет вспоминать с тоской, когда покинет семью. На воскресный ужин – жареный рис, а каждую первую субботу, чтобы отметить начало нового месяца, она готовила толченый ямс с двумя разными супами. Эгуси[87] – для всех, а окро[88] – для мужа, который не ел ямс ни с чем другим. Теперь Ийя Эниола могла готовить только то, что было. Но по утрам суббот она притворялась, что все еще живет в той версии своей жизни, где меню возможны.

Всю эту неделю, когда дети приходили из школы с красными спинами, с искаженными болью и гневом лицами, с телами, говорящими о том, как она их подвела, мать еще до того, как Бусола открывала рот, возвращалась мыслями к мнению Ийи Алакары о школе. Вернулась и сейчас, когда сунула деньги обратно в кошелек, удержавшись от того, чтобы пересчитать в третий раз, и напоминая себе, что деньги не умножатся, сколько ни пересчитывай.

Она сжала плечо мужа.

– Баба Эниола, вставай. Печаль за школу не заплатит, а только лишит тебя сил. Я знаю, что ты не спишь, Баба Эниола. Баба Эниола?

Ийя Эниола встала и начала уборку. Веря, что нечестно портить шансы детей в жизни, выйдя за того, кто, как она, с трудом читает и не умеет писать, она твердо решила найти мужчину с дипломом. Когда она встретила будущего мужа на Пасхальной кантате, тот уже учился в баптистском колледже в Иво. Диплома преподавателя второй степени, к которому он стремился, хватило, чтобы дать ему номер почтового ящика ее семьи. Скоро после первой встречи он вернулся в Иво и писал ей оттуда письма.

Моя любимая Абоседе,

надеюсь, письмо найдет тебя в здравии, и если так – восхваление Богу.

Он заполнял страницы провозглашениями любви и новостями о своей жизни – он ложится спать с ее фотографией под подушкой, он читает новый роман Ачебе «Муравейники саванны»[89], он видит сны о ней каждую ночь и скоро приедет увидеть наяву. С помощью соседки, писавшей под диктовку за деньги, она ответила ему всего один раз, чтобы показать, что тоже его любит. Надеялась, увидев, что и она призналась в любви, он начнет писать реже, но он начал писать каждую неделю. Она не рассказывала, что ей требовались часы, наморщенный лоб и головная боль, чтобы дойти от «Моя любимая Абоседе» до его обычного прощания:

Возвращая перо в золотую корзину любви, я вспоминаю твою красивую шейку.

Твой вечный почитатель,

Бусуйи

Соседка предлагала читать письма вслух. За деньги, разумеется. Но она предпочитала пробиваться через них сама, опасаясь, что соседка разнесет соседям такие фразы из писем Бусуйи, как:

Мой эталон красоты, когда мы воссоединимся, я вновь прижму тебя к себе, чтобы твое тело было ближе ко всему, где я жажду твоего касания.

Приезжая, он дарил ей книги, и она принимала их с улыбкой. Читала вслух названия, сначала притворяясь, что любуется обложкой: «Один мужчина, одна жена» Т.М. Алуко, «Àjà ló lẹrù» láti ọwọ́[90] Оладейо Окедиджи, «Сайлес Марнер» Джорджа Элиота. Она любила его за книги, которые не могла читать. За письма, от которых болела голова. Потому что в честь помолвки он возил ее в Ибадан купить книги в «Книжном магазине Одусоте» и потому что, когда через месяц после свадьбы она призналась, как ей тяжело читать, он не посмотрел на нее как на дуру, а начал читать стихи вслух перед сном. Даже когда они кричали друг на друга и она отворачивалась от него в постели, все равно читал.

Несмотря на все глупости, которые теперь о нем говорили ее братья, она знала, что ее муж – не лодырь. Она годами задавалась вопросом, прав ли был ее учитель: значат ли ее мучения в школе, что она тупица? А потом именно непреклонная вера мужа в ее идеи – где им лучше жить, как распорядиться деньгами, когда завести детей, – убедила ее в обратном. Если сейчас отчаяние и не дает его телу слушаться сердца, она не согласится с братьями, будто он обленился после увольнения. И она знала, знала и верила: в глубине души этот человек – человек, который плакал у нее на плече в ночь, когда они решили продать все его книги, – не хотел, чтобы дети перестали ходить в школу. Если бы он мог, он бы встал и помог ей заработать на оплату учебы. Иногда братья говорили, что прошлое – сон, который лучше забыть, а важно только настоящее. Ну и что, если сейчас деньги на давно просроченную квартплату искала она? А разве в первые десять лет совместной жизни этим занимался не он? Пока она покупала еду на прибыль от леденцов, он оплачивал и школу, и квартиру, и заправлял машину, и ежемесячно слал деньги ее родителям до самой их смерти. Если ее братья решили все это забыть, это их дело.

Сложив одежду, которую дети разбросали по всей комнате, Ийя Эниола подошла к мужу. Пружины скрипнули, когда она села на кровать и положила ему руку на плечо. Когда он попытался ее стряхнуть, она только сжала сильнее.

– Вчера я не хотела говорить из-за детей, – начала она. – Хватит и того, что они переживают из-за учебы… не хотела, чтобы они услышали и вдобавок переживали из-за этого. Понимаешь? Баба Домовладелец говорит, что хочет видеть тебя этим утром. Может, поднимешься к нему и поговоришь, когда мы позавтракаем? Скоро Эниола вернется с акараже, и у нас еще осталось гарри.

Его кожа казалась тонкой, а под ней – будто ничего, кроме костей. Он таращился в некрашеную стену у кровати. Помнил ли он еще, как целыми днями выбирал между тремя оттенками желтого, когда они решили перекрасить старую спальню после рождения Эниолы? Думал ли об этом в недавние дни, часами пялясь в пустоту? Хотелось наклониться и обвести его подбородок языком, вырвать его из утреннего созерцания стены, но она удержалась. Вдруг войдет кто-нибудь из детей.

– Я спросила домовладельца, не может ли он поговорить со мной вместо тебя, но он ответил, что жилье снял ты, а не я. Ты знаешь, я бы пошла, если бы он разрешил. Ты сходишь после завтрака?

Она провела мизинцем по его шелушащимся губам, надеясь, что он их раскроет и впустит ее пальцы. Но нет.

– О чем ему с тобой говорить, кроме квартплаты? Наверняка об этом. Просто попроси его хорошенько, упади в ноги и все такое. Попроси дать еще время. Может, расскажешь о плате за учебу детей. Да, скажи, что сейчас у нас все мысли об этом. Гора перед носом не дает увидеть гору вдали, что-нибудь такое. Помнишь, как он любит поговорки? Когда мы оплатим школу, подумаем о квартплате, но сейчас школа превыше всего. Нет, нет. Не говори, что школа превыше всего. Просто скажи, что мы скоро заплатим. Баба Эниола? Пожалуйста, поговори со мной, нам нужно подумать об этом вместе. Я все перепробовала и не хочу идти к брату и снова клянчить на школу.

Переживая, что ее дети не смогут читать, как и она, Ийя Эниола в каждую беременность молилась, чтобы они переняли умение отца проходить от начала страницы до конца с легкостью, все еще казавшейся ей волшебной. Еще она тревожилась о том, как дети будут учиться писать. Что с ними станет, если им будет так же трудно, как и ей? Есть ли такой мир, где на экзамене можно отвечать голосом, а не текстом? Мир, где их не окрестят дураками и не будут дразнить, если им просто нужно больше времени, чем одноклассникам, чтобы прочитать что-нибудь с доски, из учебника, из собственных тетрадей? Порой она задумывалась, стоило ли ей вообще заводить детей.

В первые годы учебы Эниолы она заставляла мужа читать ему домашнюю работу вслух каждый день, думая, что сын, услышаны ее молитвы или нет, все равно лучше поймет то, что ему читают. Когда она сама училась в школе, то, что учителя говорили, понималось и запоминалось без труда. Даже видя в его табели средние оценки за экзамены и контрольные, она не верила, что сын умеет читать, пока в одну субботу он вслух не прочитал «Азбуку королевы» от корки до корки. Только когда муж одобрительно кивнул после того, как Эниола закрыл книгу, она поверила, что он спасен.

Насчет Бусолы она волновалась меньше. Она-то знала азбуку наизусть еще до яслей и потом с первого же семестра оставалась в тройке лучших учеников. Во втором классе получила награды за обществознание, математику и английский. Ийя Эниола улыбалась посреди домашних дел при мысли о даре ее детей, учившихся без проблем и не страдавших от унижений, которые переживала она из-за учителей и сверстников. Теперь от той радости давно не осталось и следа. Уже за десять лет до того, как их зачать, она приняла решение защитить детей от боли. И все-таки они страдали. Ее секли за низкие отметки. Их секли за то, что она не платит за их учебу. Ее братья настаивали, что во всем виноват ее муж и что она должна повторять ему об этом почаще.

Она поставила ноги на пол и заговорила, сидя спиной к мужу:

– Баба Эниола, сегодня я хочу пойти к старшему брату. Думаю, надо снова попросить у него взаймы.

Два года назад то же предложение закончилось спором, который длился целую неделю. Теперь она ждала, чтобы заскрипели пружины, когда он сядет, чтобы повысился или задрожал его голос. Ждала, что он разозлится, возмутится. Чего угодно.

Она встала и взяла метлу. Когда подметет, поговорит с ним еще, вытащит из кровати силой, если придется. Может, и правда пора применить методы, которые советовали братья? Она как раз поставила матрасы детей стоймя, чтобы протереть под ними, когда вошел Эниола и в комнате запахло акараже.

Муж сел в постели, когда Эниола взял у нее метлу.

– Тебе дать акараже? – спросила она мужа.

Он покачал головой.

Уж хотя бы ответил. Выбрался из кровати и, может, скоро встанет. Он страдал от того, чего она до конца не понимала; надо проявить терпение.

* * *

Через несколько часов Ийя Эниола стояла во дворе, где выросла, и смотрела, как две девочки чертят линии в песке. Их, одетых в платья по колено, сшитых из одинаковой ткани с цветочным узором, легко было бы принять за близняшек, если бы одна не была намного выше другой. Ийя Эниола не знала обеих. Наверное, дети нового жильца, который въехал с тех времен, когда она приходила сюда в последний раз. Девочки ее не замечали, рисуя короткими палками по песку и задерживаясь, только чтобы убрать камешки, из-за которых линии получались кривыми. Сначала они нарисовали прямоугольник; потом провели линию посередине, разделив его надвое. Когда они приступили к дуге на одной стороне прямоугольника, Ийя Эниола решила, что они готовятся к игре в суве, и направилась к дому брата.

До того как попросить его отрезать ей ноги, если она еще хоть раз ступит в родной двор, Ийя Эниола часто навещала Алагбу, старшего брата. Только они одни никуда не переехали, не погнались за мечтами в Лагос, Локоджу или Порт-Харкорт, как остальные родичи. Ей грели душу эти визиты, когда она оставалась до заката, а Алагба предлагал проводить ее домой к мужу, пока совсем не стемнело. Когда дети были младше, она ходила с ними – он умел их успокаивать и задобрить сладостями. На Рождество, когда у мужа еще была работа, Ийя Эниола заносила брату растительное масло и рис, а то и банки томатной пасты, если ее леденцы хорошо продавались. Когда мужа сократили, Алагба не отпускал ее домой с пустыми руками. Дарил копченых тростниковых крыс со своей охоты, на прощание совал в ладонь купюры. Из всех трех братьев лишь он дал бы взаймы всегда, только попроси. Наверное, потому, что ему не приходилось думать о собственных жене и детях. Хоть Алагба и был на пятнадцать лет старше ее, он так и не обзавелся ни женой, ни детьми – или, по крайней мере, за отца его никто не признавал.

Еще Алагба был единственным, кто до сих пор называл их родной двор домом. Он жил в здании, которое построил давно покойный двоюродный дед, и отказывался сдавать лишние комнаты, хоть две из пяти и простаивали. Одна стала его гостиной, а в другой он спал. Потом, когда он наконец купил керосиновую плиту, она помогла разместить ее в бывшей спальне, чтобы ему приходилось делить с другими жильцами только надворный туалет. Один дом во дворе сдавали, но остальные в разной степени обветшали. Дом Ийи Алакары сгорел дотла несколько лет назад из-за короткого замыкания, а у дома отца через несколько месяцев после кончины матери сорвало бурей крышу. Теперь стены провалились и в коридорах ее детства пышно выросла трава.

В ее последний приход все братья съехались на Пасху, и за тарелками толченого ямса и супа эгуси еще шли разговоры о том, чтобы дети в складчину провели ремонт. Алагба настаивал, что это их долг – проследить, чтобы отчий дом не развалился. Кто-то – она уже не помнила кто – пожалел, что они так далеко от крупных дорог и их землю не купит какой-нибудь новый банк. Алагбу эта мысль возмутила, и братья битый час спорили, правда ли банки платят семьям миллионы найр, чтобы строить отделения на их участках – на земле, где погребены их родители и предки. Пока Алагба молчал в отвращении к самой этой мысли, другие братья рассуждали, как поделить деньги, если банки заинтересуются. На четыре части согласно числу жен их отца или на двадцать шесть частей, чтобы досталось поровну всем детям? А еще лучше – на пять, ведь это они все придумали, а остальные родственники даже не ступали во двор с самой смерти отца. Ийя Эниола жевала сухую рыбу из эгуси и ждала, когда они перестанут кричать, чтобы взять слово самой. Хотя жены братьев бросали на нее взгляды, умоляющие вмешаться, она знала, что надо подождать. Она привыкла к повышенным голосам и вздыбленным венам на висках, когда братья вели ни к чему не приводящие споры.

Когда все доели и обмакнули облизанные пальцы в мелкие мисочки с мыльной водой, братья зевнули, вытянули ноги и спросили, нет ли у жен зубочисток. Дети унесли грязные тарелки на улицу, жены ушли на самодельную кухню готовить ужин, а мужчины, не получив ответ о зубочистках и решив, что не их это забота – искать самостоятельно, ковырялись в зубах нестрижеными ногтями. Наконец-таки оставшись наедине с братьями, Ийя Эниола предложила свою идею.

В тот день она пришла, даже не обсудив ее с мужем. Быть может, тогда бы его ответ подготовил к тому, как это восприняли братья. Может, Ийя Эниола подготовилась бы к тому, как вылупились их глаза, отпали челюсти, да так и остались, будто сейчас они пустят слюни. Будто она предложила выкопать Ийю Алакару и сжечь ее череп на рынке. Будто первый клочок земли, где ступили в этой жизни ее ноги, – не земля этого самого двора, будто она не имеет права на наследство.

А все казалось таким простым. Из-за сокращений учителей ей пришлось делить комнату – одну комнату – с мужем и детьми в доме не лучше тех, что в ее семейном дворе. Через пару лет домовладелец потребовал заранее оплатить два года вперед, чего они не могли себе позволить. Ей казалось логичным, что можно переехать обратно в семейный двор и жить в том доме, который сейчас сдавали чужакам. Но в тот Пасхальный понедельник братья заявили, что переезжать обратно с мужем и детьми – неприлично. Когда Алагба сказал, что ей можно вернуться только разведенной женщиной, она сперва решила, что он шутит; но потом он назвал ее мужа никчемным и ленивым дураком.

Надо было сразу забрать сумочку и уйти. А она обрушила на старшего брата слова, которые не будут давать ей уснуть еще годы спустя. Ушла она, только когда зареклась возвращаться в семейный двор, и велела братьям отрубить ей ноги, если передумает. И вот она снова перед домом Алагбы.

Она дважды постучала и, когда никто не ответил, приложила ухо к двери и подумала, не передать ли весточку через жильцов. Но казалось неправильным после трех лет молчания возвращаться в жизнь Алагбы через слова кого-то постороннего. Она постучалась опять и в этот раз услышала, как шаркают ноги. Отошла от двери, глянула на платье и поправила на себе шарф ему в тон.

Открылась дверь; и вот на пороге щурился он, худой и сутулый – не такой, как она помнила. Стоял и не отходил, чтобы впустить ее.

– Добрый вечер, сэр. – Она встала на колени.

– Вспомнила свою семью. – Он распахнул дверь до конца и наклонился поднять сестру.

Они вошли в гостиную. Ее обрадовало, что наволочки уже изменились. Должно быть, к нему годы были добрее. Достаточно добры, чтобы он смог заменить те бурые хлопковые наволочки, которыми пользовался десятки лет, бурыми замшевыми. Недостаточно добры, чтобы поменять и диван, но все же. Он не выглядел беднее, чем в их последнюю встречу; сможет одолжить ей пару тысяч, если правильно попросить.

Они сели в противоположных концах комнаты, упираясь ногами в большой стол посередине, занимавший почти все место. Она чуть отодвинулась на стуле.

– Если далеко отодвинешься, дверь не откроется.

Она кивнула и не стала спрашивать, зачем он вообще оставил стол. Одна ножка шаталась, столешница облезала со всех сторон.

– Как поживает Эниола? – спросил Алагба.

– Хорошо, сэр. Передает привет.

– Хм-м-м. Узна́ю я его, если увижу? Наверное, совсем вырос.

– Выше отца.

– Хм-м-м. А Бусола?

– Она уже в средней школе.

– Все еще хорошо учится?

– Очень хорошо, сэр.

– Это замечательно. Слава Богу за то, что воссоединил нас.

Миг она молча жевала изнутри щеки, ожидая, что он спросит и о муже. Не спросил.

– А как поживаешь ты?

– Ну, как видишь, я все там же, где ты меня оставила, но слава Богу. – Он помолчал и обжег ее взглядом. – Человеческой слабости и человеческому греху не помешать Божьему делу.

Ийя Эниола отодвинулась на стуле и встала на колени.

– Прости, Алагба. E ni mo mí bínú lúgbẹẹ̀[91]. Мне так жаль. – Она поставила локти на стол и наклонилась к брату.

– Встань, Абоседе.

Она не встала, а он все сверлил ее взглядом, моргнув, только когда его глаза увлажнились. Ей было больно, что она снова довела его до слез, хотя и не так больно, как от того, что он снова назвал ее Абоседе. Она уронила взгляд с его мокрых щек на растресканный стол. Хоть он старше и его ничего не обязывало, Алагба стал называть ее Ийя Эниола после рождения сына. В последнюю встречу он вернулся к «Абоседе», и она знала, что теперь он выбрал это имя неспроста. Забирает то, чем ее наделил, напоминает, что между ними все изменилось.

– Я прошу, умоляю, прости меня. Я наговорила ужасные вещи, кощунство. Сама не знаю, что в меня вселилось.

– Как там говорится? – сказал Алагба. – Кощунство и правда зачаты одной матерью. Значит, извиняешься? Но ты же говорила правду.

Но она наговорила и много неправды, повторяла оскорбления, которых за годы нахваталась у соседей, двоюродных братьев и сестер, повторяла то, во что даже не верила. Она сама перестала кое с кем разговаривать, потому что они произносили те самые слова, которые она сгоряча швыряла в брата в тот Пасхальный понедельник. Когда Алагба назвал ее мужа никчемным и ленивым дураком, она в ответ назвала его идиотом и неудачником, бездельником, который так и не съехал из родного дома, перворожденным, недостойным своего звания, тем, кто берет у младших братьев, а не дает им, разочарованием для родителей и для всех женщин, которые отказались за него выходить. Ужасным водителем. Даже передразнивала его хромоту.

– Прошу, прости меня, я говорила не всерьез. Это все гнев.

– Гнев – это хорошо, он открывает правду. Когда люди говорят во гневе, я их слушаю, ведь тогда-то и выходят на свет настоящие мысли, которые они скрывали.

– Это неправда. Я ни во что это не верю.

– Что неправда? Абоседе? Что неправда? Была у меня жена? Были у меня дети?

Ийя Эниола легла лбом на стол, не думая о впившемся в кожу крае отошедшей столешницы. Она это заслужила. Братья старались ее успокоить. Тянули за платье, щипали за руку, усаживали на место, только чтобы она снова вскочила и продолжала кричать. Надвигалась на Алагбу, пока не нависла прямо над ним и не спросила, где его жена и дети, раз ему не терпится раздавать советы чужим семьям. И тогда вся комната затихла, братья перестали ее умолять и просто молча уставились на нее. Другой ее старший брат, Баба Супо, пересел к Алагбе и обнимал его за плечи, пока тот плакал. И после ее тирады, когда она вдруг так обессилела, что боялась упасть в этой тишине, прерываемой только шуршанием занавески от сквозняка, Алагба произнес: «Абоседе».

Не успел он ничего добавить, как она бросилась из комнаты, расталкивая невесток, сгрудившихся в коридоре подслушать, и зареклась когда-либо возвращаться в проклятый родной дом.

– Алагба, – сказала она теперь, не в силах оторвать голову от стола. – Пожалуйста, прости меня.

Когда-то он был женат. Работал таксистом, копил деньги, чтобы переехать с беременной женой из дома после рождения ребенка. Но однажды, пока он вез жену домой со свадьбы друга, в его такси врезался грузовик. Когда он очнулся в больнице, жена уже была в морге. После этого он уже не стремился переезжать. Родители без конца говорили с ним об этом до самой своей смерти, твердили, что женщины ему отказывают, потому что он до сих пор живет с ними.

– Прости за все, что я наговорила, за то, что кричала. Все эти дни мне не давал вернуться стыд. Я даже не знала, как начать извиняться. Как изгладить все, что я сказала? Я даже не знала, откроешь ли ты мне сегодня. Из всех братьев со мной разговаривает только Баба Супо. А раз на меня так злятся те, кого я не оскорбляла, я не знала, чего ожидать от тебя. Я так боялась прийти. Пожалуйста, Алагба.

– Хм-м-м. Поэтому ты ждала больше трех лет?

– Мне было слишком стыдно. – Она подняла голову от стола и посмотрела на него. Его глаза покраснели, словно натертые, но щеки просохли. – Алагба, прошу, поверь.

– Ладно, я все услышал. Сядь.

– Алагба, пожалуйста, я тебя умоляю.

– Ийя Эниола, я же сказал, что все услышал. С чего мне бояться говорить тебе правду? Если бы я еще злился, я бы так тебе и сказал.

– Спасибо, спасибо большое, сэр. – Поднимаясь, она уперлась руками в стол и поморщилась от грубой поверхности, царапающей ладони.

Вернуться ей не давал стыд, но вдобавок слишком придавила жизнь. В начале каждого года она давала себе слово помириться с Алагбой, но уже до конца января покупки, счета и прочие мелкие катастрофы жизни без уверенности, смогут ли они сегодня поужинать, умеряли пыл. Она правда надеялась, что, появившись впервые после стольких лет, не будет клянчить. Тогда бы он не подумал, что она извиняется только из-за корысти, тогда бы понял, что ошибался насчет ее мужа. Ей было стыдно – но еще она ждала, когда в жизни что-нибудь изменится, чтобы вернуться не пешком, а на машине и из дома, где есть краны и раковины.

– Не хочешь пить? – спросил Алагба, наклонившись вперед так, будто собирался встать.

– Давай я сама.

Чашки стояли там же, где и всегда, – на стуле рядом с большим глиняным горшком, который Ийя Алакара подарила жене Алагбы, когда та еще была жива. Ийя Эниола всегда подозревала, что он не покупал холодильник, чтобы повседневная жизнь в чем-нибудь зависела от того, что напоминало об утрате. А вовсе не потому, что не мог позволить себе даже подержанный, как он обычно заявлял, когда она жаловалась на этот горшок. Она сняла крышку и взяла со стула пластмассовый кувшин. Воды было мало, пришлось опустить руку по локоть.

– Надеюсь, ты не сам себе носишь из колодца? – спросила Ийя Эниола, наливая воду. – Тебе помогают соседские дети?

– Бог меня не оставил. Шлет помощников.

Она поставила чашку перед ним.

– Я тоже тебя не оставила, Алагба. Прости.

– А я что-то говорил о тебе?

Она налила и себе и вернулась на место, решая, когда лучше заговорить о деньгах. Неправильно просить в тот же день, когда пришла извиняться, но выбора не было.

– Как с тобой обошлись годы? – спросила она.

– Бог не воздал злом за мое добро, и я ему благодарен. – Он заглянул в чашку перед тем, как сделать глоток. – А ты? Как поживаешь теперь ты?

– У детей все хорошо. Мы все здоровы.

– Что ж, слава Богу за его милости.

– Муж все еще ищет работу. Занимается время от времени поденщиной, пытался класть кирпичи, но ты знаешь, как строят дома.

Брат смотрел на нее так, будто в жизни не слышал ни о домах, ни о кирпичах.

– В строительстве он работает не каждый день. Когда дом достроят, работа кончается, пока не начнется другая. И платят мало. Поэтому мы все еще надеемся, что он устроится в контору.

– Хм-м-м. В контору.

– Да, сэр, такой он человек, только для этого и подходит. Но это не лень о, совсем не лень. Пока он делает что может. Даже хотел устроиться грузчиком на рынок, но я его отговорила.

– Почему?

– Там носят такие тяжести, а он сейчас совсем худой. Просто боюсь, что его раздавит вес мешка с рисом.

Брат улыбнулся впервые с тех пор, как она пришла.

– Работа людей не убивает.

– Он не боится работы, просто… он ищет, очень старается что-нибудь найти.

– И сколько лет уже ищет?

Ийя Эниола вздохнула и огляделась. Стены голые, не считая календаря Апостольской церкви Христа. На его верхней половине, вокруг портрета апостола Джозефа Айо Бабалолы[92], улыбались четыре лица, а под ними был листок января – спустя недели после того, как надо было перелистнуть на февраль.

– Ты еще молода, можешь бросить этого мужчину и найти кого получше. Можешь сколько хочешь корчиться так, будто выжимаешь апельсин, Абоседе, но я все равно должен сказать тебе правду.

Опять «Абоседе». Гнев обжег горло, острый и едкий. Она сделала глоток, чтобы его затушить. Почему она надеялась, что извинения не дадут ему снова ругать ее брак?

– Скажем, Баба Эниола и правда такой ленивый, как ты говоришь, но разве я сама ничего не стою? Почему решение всех моих бед – другой муж? Разве я не могу сама позаботиться о детях? Разве это не я привела их в этот мир?

– Детей зачинают вдвоем. Почему ты должна нести ответственность одна, когда он жив и здоров? Почему? Когда есть мужчины получше, которые могут тебе помочь, Абоседе. Если тебе плевать на себя, подумай о детях.

– Зачем, по-твоему, я пришла, Алагба? Только о них я и думаю.

Брат склонил голову к плечу.

– Прости, что я кричу. Я не, я… я…

– Ничего, ничего. – Алагба вздохнул. – Как там с детьми?

– Я пришла поговорить с тобой о плате за их учебу.

– Так я и знал.

– Но не только поэтому.

Он положил подбородок на кулак и посмотрел на нее.

– Пришла я поэтому, но извинилась по другой причине. Клянусь, я уже давно хотела извиниться, просто… Клянусь могилой матери.

– Не приплетай могилу матери. Пусть она покоится с миром.

– Я хотела… Я не знаю, как…

Чуть не плача, она уставилась на свои стиснутые руки. Ее все еще пугал вид объеденных ногтей и красных подушечек пальцев. На большом пальце ноготь висел полуоторванный. Она начала грызть до того, как пришла в родной двор, или после? Эта привычка появилась еще в школе, и она всегда видела результат, но никогда не помнила, как поднимала руки к губам и грызла ноготь за ногтем. Через несколько лет после ухода из школы ногти отросли длинные, красивее, чем накладные, которые тогда как раз вошли в моду. Выйдя замуж, она стала красить их лаком. Когда появились дети, сумочка, полная бутылочек с цветами и чудесами, стала для нее источником радости и покоя. Она никогда не разрешала им посмотреть – это было ее время наедине с собой. Запершись на полчаса в ванной, чтобы покрасить ногти, она не переживала из-за перепадов настроения мужа, не тряслась из-за шатающегося зуба Бусолы или расцарапанной коленки Эниолы. В эти полчаса тишины важно было только одно: ровно наложить лак. Голубой, зеленый, золотой и серебристый – ее любимые цвета, и она красила ногти каждую субботу, чтобы лак оставался свежим утром в воскресенье, когда она надевала туфли с открытыми носками в церковь. А теперь она снова грызла ногти, да так, что краснела кожа.

– Продолжай, – сказал брат.

– Мы не можем заплатить за учебу. Я старалась – то есть мы старались. Мы с мужем сделали все, что могли, чтобы наскрести на школу. Знаешь, как я старалась, Алагба? Однажды – вроде бы на прошлой неделе – я послала Бусолу купить гарри на ужин. По дороге обратно девочка упала и растеряла гарри. В тот вечер нам больше нечего было есть, но даже тогда я не притронулась к деньгам, которые коплю на школу. И радовалась, что в тот день мы легли голодными, Алагба. Для меня это лучше, чем брать на еду больше, чем я планировала. Но все мои усилия – все наши усилия – впустую. Я бы не пришла просить взаймы, но теперь нам нужно больше десяти тысяч найр. Домовладелец требует за квартиру… Нет, Алагба, нет, я не предлагаю, чтобы мы переехали сюда.

– Хоть предлагай, хоть не предлагай, это по-прежнему невозможно. – Алагба покачал головой. – Этого просто не будет, láyé láyé[93].

– Хорошо, сэр.

– Ehen. Так сколько нужно за учебу?

– Десять тысяч найр за обоих, но мы смогли собрать только две тысячи с чем-то. На прошлой неделе их стали каждый день пороть в школе. А с этой недели будут пороть в два раза больше. – Она сглотнула и прижала ладонь к горлу, надеясь хотя бы так удержать голос от дрожи. – А потом им запретят приходить. Bọ̀dá mi[94], я тебя прошу. Если можешь помочь чем угодно, я всему буду рада, сэр. Только ты у меня и остался. На прошлой неделе я звонила Бабе Супо, и он не смог прислать денег. Я не обижаюсь о, я все понимаю, у каждого своя bukata[95]. У него тоже есть дети, он сам сейчас платит за их учебу. Поэтому я прошу, сэр. Что угодно.

– Хм-м-м. Тебе нужно… скажем, восемь тысяч.

– Да, сэр. Они и так учатся в самой дешевой школе, что мы смогли найти. Иначе остается только отправить их в общественную школу.

– А чему их научат в общественной школе?

– Àbí? Вот почему мы стараемся, чтобы они ходили в частную, даже если в самую дешевую: так хотя бы будет шанс окончить ее с чем-то в голове.

– Правильно, так и поступает хороший родитель.

– Да, сэр.

– Ийя Эниола, я хочу помочь, но могу дать только тысячу.

– Алагба, прошу, не вспоминай, как я тебя обидела. Если можешь – хотя бы две. Я сделаю что смогу, чтобы найти оставшуюся тысячу. Тогда мы хотя бы заплатим половину и упросим учителей дать еще время.

– Ийя Эниола, если Бог прощает нас, когда мы его оскорбляем, почему я, смертный, не прощу? Дело не в прошлом. Если бы я злился на тебя, стал бы вымещать на твоих детях? Хоть ты и прятала их от меня столько лет, для меня они все равно свои. Все, что во благо им, во благо и мне. Я читаю Библию каждый день, и там сказано, что, когда это в моих силах, нельзя удерживать добро от тех, кому нужно. Разве я могу оскорбить Бога из-за тебя? И даже если Бог простит меня за то, что я не дам тебе деньги, простят ли меня аладжоби? Разве духи предков, обитающие в этом дворе, не станут преследовать меня из-за такой подлости до самой смерти? Если бы я мог, Ийя Эниола, – посмотри мне в лицо, ehen, – если бы я мог, я бы помог.

– Прощу, я хочу… я хочу, чтобы дети учились. Это их единственный шанс в жизни. Мне нечего им оставить. Нечего им дать, чтобы…

– Думаешь, я рад тому, как ты страдаешь? Почему, по-твоему, я злюсь на твоего мужа? Бог не благословил нашу семью богатством, но разве ты ходила голодной? Посмотри, как теперь исхудала твоя шея. Если он знал, что не может о тебе позаботиться, зачем взял тебя в жены? Посмотри и на то, в чем пришла, – разве ты не лучше одевалась, когда жила здесь?

Ийя Эниола опустила глаза на свое застиранное платье из анкары. Подол когда-то разошелся, и если приглядеться, то было видно, что его латали.

– Давай я больше не буду о твоем муже, пока мы опять не поссорились.

– Хорошо, сэр.

– Но, Ийя Эниола, я не могу дать больше полутора тысяч. Я сам закончил платить за учебу на прошлой неделе. Мой кошелек еще не оправился.

Ийя Эниола придвинулась. Должно быть, она ослышалась.

– Закончил платить за… что?

– За учебу, я же сказал – за учебу.

– За чью?

– Моих детей.

– Детей? Хорошо, Алагба, ты не хочешь давать деньги. Это ничего.

– Что ж, когда ты меня бросила, Бог меня не оставил. – Он показал на дверь. – Ты могла их видеть, когда приходила, – дочерей моей жены от первого брака.

– Жены?

– Да, Божья милость бесконечна, и потому в прошлом году я женился. Первый муж моей жены умер после рождения второй дочери, и с тех пор она воспитывала детей в одиночку. До прошлого года, когда мы поженились. Теперь и я за них отвечаю.

Это были радостные вести, но Ийя Эниола не могла заставить себя даже улыбнуться. Она опустила голову к груди. Алагба – единственный, к кому она всегда могла обратиться в последнюю минуту, зная, что он отдаст ей последнюю чашку гарри в доме. В прошлом он ее уверял, что лучше умрет с голоду сам, чем оставит без еды Бусолу и Эниолу. А теперь она поняла, что где-то на задворках разума всегда верила: в его жизни никогда не будет тех, чье благополучие идет прежде ее. К кому пойти теперь? Как заплатить за учебу детей? И за квартиру? Да и сказал бы он ей о жене, если бы она не попросила на учебу? Она всмотрелась в его лицо и поняла по тому, с каким спокойствием он выдержал ее взгляд, – будто в том, что она узнала о свадьбе только год спустя, нет ничего особенного, – что он бы придержал новости при себе. Как она могла не прийти к нему ни разу за все эти годы? Почему гордыня была для нее важнее родного брата? И как она стала той, кого сама не узнает, той, в ком чужое счастье рождает только отчаяние?

– Поздравляю, сэр.

– Жаль, Ийи Фавор сейчас нет дома.

– Кого?

– Ийи Фавор, моей жены. Она ушла к Сабо за луком. Она торгует перцем и прочим перед домом.

– Никто не говорил мне о свадьбе. Никто. Я бы пришла, я бы…

– Это я просил братьев ничего тебе не говорить.

– Алагба, я знаю, что тебя обидела, но почему…

– Все это в прошлом, теперь давай говорить об учебе твоих детей. Подумай хорошенько, потому что ты не сможешь так делать каждый год. Помнишь, что я тебе посоветовал в нашу последнюю встречу?

– Бросить мужа?

– Нет. Насчет детей.

– Ты сказал, что я должна учить их ремеслу?

Алагба кивнул.

– Эниола учится. Знаешь портниху в нашем районе?

– Каро?

– Он сейчас у нее в подмастерьях. Беда только в том, что мы не можем заплатить и ей. Сперва нужно за школу и за дом, а уже потом придумывать, как заплатить ей.

– Кто из твоих детей учится лучше?

– Бусола.

– Тогда собирай деньги на учебу Бусолы. Это ты сможешь. С моими у тебя уже есть больше половины. Заплати только за нее. А вот это тебе уже не понравится: пусть Эниола бросит школу и…

– Упаси боже от плохого. – Ийя Эниола щелкнула пальцами.

– А, понимаю, тебе мой совет не нужен.

– Я не хотела на тебя кричать. Пожалуйста, говори.

– Пусть бросит школу и учится на портного. Он уже проучился больше любого из нас с тобой. Если прибавит это к ремеслу, чего-то в жизни да добьется. Тогда ты сосредоточишься на Бусоле, и она возьмет от школы все лучшее. И это правильнее, чем если оба проведут полсеместра дома из-за того, что не хватает денег, и чем если не доучатся оба. Подумай над моими словами.

Она об этом уже задумывалась. Насколько проще была бы жизнь, если бы голова не болела из-за платы за учебу, за новую форму, носки и сандалии, за тетради, которые кончаются слишком быстро, потому что дети пишут слишком крупно, за учебники, которыми они иногда бросаются, – и она могла только наорать за такое поведение. Они что, считают, у нее денежное дерево под кроватью? Она уже подумывала забрать детей из школы и стыдилась своей радости от мысли, что тогда освободится больше денег на еду, жилье, а то и на флакончик лака для ногтей. Если они бросят учебу, то, когда ей найдется чем торговать, она сможет пускать их на улицы с подносом на голове и по будням, а не только по выходным. Продажи практически утроятся, отрастут ногти – глядишь, она даже сможет спокойно спать по ночам. Но вот дети.

– Я так не могу, Алагба. Это мой долг. Я должна дать им шанс жить лучше, чем я.

– Я прошу только подумать. И подумать хорошенько.

Он встал и пошаркал от стула, мимо глиняного горшка, к своей спальне.

Когда он закрыл за собой, она вертелась на месте, выискивая признаки женской руки в доме. Ни новых занавесок, ни свадебных фотографий на стене или на накрытом анкарой столе, где рядом с колокольчиком лежала Библия. Казалось, изменилась только накидка на стуле – слишком кусачая для бархатной, когда она ее пощупала.

Дверь со скрипом открылась, и брат вернулся, протягивая сложенные деньги.

– Спасибо большое, сэр. – Она взяла их и встала на колени. – Да не будешь ты носить воду в корзинах или копить в дырявых кошельках. Да не будет твой кошелек пуст и да не будет в твоей жизни трат.

– Сядь, Ийя Эниола, вся слава должна предназначаться Богу. Я говорю – сядь. Ehen, так уже лучше. – Он вздохнул. – Хотел бы я сделать больше. Но ты все же подумай о моих словах. Вложи деньги в Бусолу, у нее больше шансов. Если произойдет чудо и ты сможешь заплатить за обоих – ну и хорошо, но если в школе сможет учиться только один и ты сможешь дать ей все, чтобы она не отвлекалась и получила все, что нужно, то, думаю, это все-таки лучше, чем если оба будут учиться абы как. Мир изменился – это раньше люди могли сделать карьеру со школьным аттестатом и дипломом второй степени. А теперь? Даже те, кто учится в университетах, не всегда находят работу. Лучше выбери того, кто сможет дойти до конца, – вот в него и вложись.

– Я подумаю.

– А Эниола – он не пропадет. Если он научится шить, очень хорошо о себе позаботится. Не придется выпрашивать работу.

Когда она спрятала деньги в самый глубокий закоулок сумочки, они поговорили о его жене, и он твердил, что та вернется совсем поздно и Ийе Эниоле ни к чему ждать.

– Может, тебе еще куда-нибудь надо? – спросил он. – Попросить денег у кого-то еще?

– Да, сэр, я пойду. Помоги мне передать привет Ийе Фавор, когда она вернется. Я тебя скоро навещу, чтобы познакомиться с ней.

– Hìnlẹ́ àwé, – сказал он, когда она встала.

Она еще постояла, дожидаясь bámi kí’kọ̀ rẹ[96], но не дождалась. Трудно было смириться, что теперь его прощание лишилось упоминания мужа. Еще труднее – что он не вышел проводить ее до перекрестка, как раньше.

Снаружи Фавор с сестрой уже дорисовали линии и начали игру. Когда Ийя Эниола приблизилась, по песку со стуком ударил камешек. Промазал и выскочил за прямоугольник. Младшая девочка зашипела и разочарованно притопнула ножкой. И правда играли в суве. Ийя Эниола присмотрелась к девочкам, гадая, унаследовали ли они глаза навыкате и подбородки с ямочками от женщины, что теперь стала женой ее брата.

* * *

Ийя Эниола переходила с одной стороны на другую, пока не вышла на асфальтовую дорогу до кольцевой развязки. Там она петляла среди торговцев, окад[97] и уличных лотков, прижимала сумочку крепче, когда вошла в толчею, двигавшуюся к центральной мечети. Каждый тычок локтем, каждый рывок за платье казались попыткой украсть сумочку, и она боялась за деньги Алагбы. Ведь сунуть их в лифчик – секундное дело. Могла бы так и сделать, когда вышла из дома брата. А она дождалась, пока окажется на самой оживленной улице в городе.

Она свернула на заправку, думая срезать через нее туда, где можно перейти дорогу. У первого насоса ее окружили три девочки. Они сцепили руки, встали перед ней в полукруг и умоляли одними бледными, почти прозрачными глазами, откинувшись так, что их шелковистые волосы колыхались ниже талии. Что бы они ни говорили, все заглушалось торгами у лотков вдоль каждой стороны улицы, громкими сигналами автомобилей и мотоциклов, звоном смеха. Их волосы и бледная кожа указывали, что девочки не отсюда. Большинство здесь заявляли, что родом из соседней страны. Ийя Эниола поражалась, что кто-то готов променять свою страну на эту, но, может, она просто не знала обо всей боли в мире. Сейчас она покачала головой, отвернувшись, когда одна из девочек чуть не разрыдалась. На заправке были и другие попрошайки – облепляли машины и пешеходов, протягивали тарелки и миски. От дверцы к дверце ползала старуха. Мужчина в одних джинсах держался за плечо маленького мальчика, ковыляя за ним от окна к окну. У насоса стояла женщина, одной рукой приглаживая зоб, а другой – пересчитывая деньги в миске.

Девочки перед Ийей Эниолой были единственными попрошайками без заметных хворей. Она попыталась их обойти, но они попятились и сдвинулись в сторону, снова встав на ее пути через несколько шагов. Они бы мигом разбежались, если бы она их отругала или напугала, но она не решалась. Она никуда не торопилась и могла хотя бы проявить доброту, если не дать денег. И вот она сдвигалась то туда, то сюда, позволяя девочкам мотаться перед ней и проходя пару шагов за раз. Одна захихикала, а две другие широко заулыбались. Ийя Эниола и сама улыбнулась, удивляясь чувству в сердце, похожему на радость. А потом одна из них наткнулась на поводыря попрошайки в джинсах и упала, потащив остальных за собой. Они сбили поводыря и попрошайку с ног и опрокинули их миску с деньгами. Ийя Эниола потянулась к девочкам, но не успела прикоснуться, как они уже вскочили и уносились прочь от заправки и кричавших им вслед работников.

– Надеюсь, вы не пострадали? – окликнула она девочек, когда они прыснули на улицу.

Раз они были вполне в состоянии бежать, Ийя Эниола повернулась к попрошайке в джинсах и его поводырю. Мужчина сидел, а его поводырь спешно собирал разлетевшиеся деньги.

– Ах, извините о, извините, – сказала Ийя Эниола попрошайке. – Вам помочь?

Он повернулся к ней, глядя куда-то в пустоту и не моргая.

– Нет. Дождусь поводыря.

Ийя Эниола огляделась. Они не были на дороге у машин, несущихся на заправку, но кто знает, вдруг какой-нибудь лихач решит свернуть в их сторону?

– Вам помочь подняться? Ваш поводырь еще занят, подождем его вместе. Вам помочь?

– А если с вами кто-то есть? И вы с ним хотите меня похитить. Я даже не пойму, что происходит. Оставь меня, женщина. Поводырь придет и поможет.

Ийя Эниола решила подождать с ним, пока мальчик не вернется со своей охоты на разлетевшиеся купюры. Мимо пронеслась машина, взметнув одну двадцатинайровую банкноту у ее ног. Она наклонилась, чтобы помочь попрошайке, пока купюру не унесло ветром. Но стоило ее руке двинуться к деньгам, как попрошайка схватил их раньше.

Он прожег ее взглядом, запихивая бумажку в нагрудный карман. Глаза его вдруг стали ясными и пристальными.

– Эн! – воскликнула она. – Так вы не слепой.

Он поднес указательный палец к губам. Просьба.

Нет, предупреждение. Быстро, как удар змеи, он выхватил из кармана деревяшку и движением большого пальца раскрыл лезвие с серратором.

Ийя Эниола отшатнулась и ушла, подавляя желание оглянуться. Она тут же перешла дорогу, юркая между такси и не обращая внимания на ругань водителей.