Эниола не мог себя заставить напомнить родителям о плате за учебу. Каждый семестр с начала средней школы им приходилось повторять несколько раз, что его выгонят, если не заплатить через месяц, через две недели, завтра. И каждый семестр его язык становился тяжелее и тяжелее от мысли о разговоре с родителями, и порой он целыми днями думал, когда и как заговорить, прежде чем наконец открыть рот, только чтобы – не раз и не два – закрыть снова на час, на день. А когда заговорить получалось, спотыкаясь о слова в спешке поскорей закончить, его часто печалил ответ родителей. Как отец смотрел в пол или потолок, не сводя глаза с одной точки. Как мать опускала голову, проводя рукой по лицу, словно ловила невидимые слезы. Когда бы он ни просил что-нибудь, для чего нужны деньги, – учебник «Новая общая математика», школьные брюки, которые не кончались бы у лодыжек и не давили ему на яйца, рубашку, не натирающую под мышками, – их было так жалко, что Эниола сокрушался, что он не из тех учеников, которые могут решать задачки, не подглядывая в примеры в учебнике.

А вот Бусолу беспокойство родителей не смущало. Она жаловалась на то, что ее пороли в школе в первую неделю милосердия, которым Великая Судьба одарила своих учеников. Каждый день задирала блузку, чтобы родители видели, как синяки множатся и ползут поперек спины один поверх другого, будто червяки. Спрашивала, почему они не платят, повышала голос, плакала, отказывалась стирать одежду или мыть посуду, пока не получит ответ. И хоть Эниола понимал ее гнев, его поражало, что она не терпит молча, как приучился он. Но все же был благодарен за ее голос: это он сподвигал родителей просить деньги по всем родным и родственникам. Почти всю неделю мать обходила разные свалки, чтобы собирать пластиковые бутылки и пустые консервные банки и продавать торговцу земляными орехами дешевле, чем она ожидала.

В субботу утром Бусола разбудила всех, складывая тарелки и кастрюли, которые отказалась мыть вчера вечером, в стопку и звеня одной громче другой. Эниола сел на матрасе, когда она начала бросать в кастрюлю ложки. Родители зевали и ворочались в постели, цепляясь за сон, пока Бусола не грохнула сковородой. А когда она запустила ее обратно в буфет с кухонной утварью, Эниола спросил себя, зачем она ее вообще доставала. Она ведь даже не грязная. На ней никто и ничего не жарил много месяцев.

Когда родители наконец сели в постели, Бусола встала на колени для приветствия, но не успели они ответить, как принялась жаловаться из-за платы за учебу.

– Бусола, – мама скинула с постели ноги, – еще солнце не встало, дай хотя бы дню начаться, прежде чем говорить об этом все утро.

Бусола показала в окно.

– Уже рассвет, день начинается. Разве это не меня будут пороть в школе в понедельник? Я не согласна о, я не выдержу еще неделю. Если не будете платить, разрешите остаться в понедельник дома. В следующий понедельник меня kúkú не пустят учиться, если вы еще не заплатите, так что разрешите остаться.

– Не в этом доме. Начнешь платить аренду в другом – оставайся там сколько пожелаешь, но в этом ты не останешься. Мы же стараемся, Бусола, мы стараемся.

– Сколько у вас есть? Можете заплатить половину?

– Зачем ты напрашиваешься на неприятности этим утром? Я же тебе говорила, мы ищем деньги. Ты сама здесь была, когда я вчера пришла с рынка, ты сама здесь была, когда твой отец ходил…

– Почему не говоришь, сколько у вас есть, эн? Почему? Просто скажи, сколько у вас есть, и…

– Ты можешь учиться еще неделю до того, как надо будет заплатить, почему не можешь потерпеть?

– Но это же не вас бьют, не вас! – Бусола повышала голос. Она чуть ли не кричала на маму. На маму, чей голос дрожал и затихал, голова опускалась к груди. Эниола поймал взгляд сестры, нахмурился и покачал головой. Пора бы ей уже научиться. Чего она добьется криками?

– Ну почему ты такая? Разве твоего брата не бьют, Бусола? Ты видела, чтобы Эниола разговаривал так со мной или с твоим отцом? Почему ты так себя ведешь?

– Потому что из-за вас у меня распухла вся спина. Каждый день – порка. Надо мной смеются все в классе. Это все из-за вас. – Бусола тыкала в родителей указательными пальцами.

– Но ты же не умерла? – Эниола вскочил с матраса, не выдержав дрожи в голосе матери. – Почему ты так кричишь, будто с тобой происходит то, чего не происходит с другими? Почему ты такая грубая? Ты что, единственная в этом доме, кого бьют в школе?

Бусола закатила глаза.

– Может, тебе нравится страдать, я не знаю. Но я – я говорю за себя. И я не хочу, чтобы на этой неделе меня опять порол дурацкий учитель. Ты страдай сколько влезет. А я не буду страдать молча о.

– А кто тебе сказал, что я страдаю молча? Я же тебе говорил, что…

– Заткнитесь, просто заткните рты оба, пожалуйста. Хотите, чтобы у меня с мужем этим утром опять разболелась голова?

Голос их мамы был не громче шепота, но и этого хватило. Эниола затих, замолчала даже Бусола. Хотя, будучи Бусолой, все равно бурчала под нос.