Народный артист РСФСР, оперный певец, директор концертного зала «Барвиха Luxury Village»
Когда-то получилось так, что я пел единственную песню, написанную о Брежневе. Она называлась «Подвиг» и была даже неплохая. После моего выступления во Дворце Съездов генсек подошел ко мне (вернее, его подвели — это был 1982 год, за полгода до его смерти) и сказал: «Спасибо! Говорят, мы с вами земляки». Для меня это было очень важно — тот заводской район, где я родился.
В 1947 году, когда мне было три года, был жесточайший голод. Мы переехали в сельскую местность, в степь. Обычно дети в этом возрасте ничего не помнят, а я помню. Нас было пятеро, все вместе мы выкопали землянку и зимовали там. Я находил лебеду или крапиву и бежал к матери со словами: «Кто-то пропустил, и я нашел!» А она говорила: «Давай положим в кипяток, и если добавить еще травы, то будет бульон». Так что, когда в 1971-м поехал в Чехословакию, — как вам описать эти ощущения? Я до этого не пил пива, а там я попробовал чешское и подумал: «Как они здесь живут!»
Я учился и служил в армии. Но это была скромная жизнь. Это время было простое, но сытое! Перловка, картошка, которую мы сами чистили, — это не голод, как в 1947-м! Мне казалось, что в армии потрясающее трехразовое питание — и хлеба было вдоволь: кусочков серого можно было взять и два, и три.
Когда приехал в Чехословакию, я учился в Одессе в консерватории и был секретарем комсомольской организации, а еще — самым старшим по возрасту, потому что поздно поступил и в 30 только закончил учиться. Какова была моя радость — еду за границу! После всех этих землянок! А потом, уже там, ко мне подходили чехи — они хотели получить ответ на вопрос: почему произошли события 1968-го? Что я мог им сказать? Я думал не о политике, а о том, как крыть переходные ноты и брать верхние, думал о неразрывной музыкальной линии, чистой интонации, о том, как строить звук, как спеть так, чтобы все раскрыли рты! Когда вернулся домой — вспомнил о том, какие чехи сытые, и о том, что хороши и их колбаски на гриле, и пиво; но понял и то, что все-таки больше любых колбасок мне нравится думать про ми-бемоль.
В моей жизни было невероятное количество поездок. Я уже в 1979 году побывал в Австралии, участвовал в открытии оперы в Сиднее. Там была группа из Большого театра, мы триумфально отработали месяц. Объехали весь мир. У меня даже был тур по Африке! Это была просветительская поездка, посвященная русскому искусству. Но африканцы этим не очень интересовались, поэтому организаторы решили соединить группу из Большого театра с шоу местных дизайнеров. Я могу сейчас показаться ироничным, но у меня остались замечательные впечатления от той поездки и того времени.
Когда я поступил в консерваторию и начал петь, выяснилось, что надо будет выходить на сцену один-два раза в каждом учебном полугодии, а потом на экзамене. Это означало, что мне потребуются костюм и туфли. И сорочка с манжетами! Но ведь я учился в Одессе, а там был «толчок»[16]. Возиться со мной было некому, я сам о себе заботился — быстро стал работать: меня начали брать на какие-то подпольные концерты, приглашали петь. Я заработал свои первые ощутимые деньги: 3 рублей 58 копеек (без ставки (!) за выступление). Сейчас — кто сколько назначит, столько и будет. А тогда была классификация. У моих друзей не было тарифов, а тогда все было тарифицировано. Моими друзьями были Роман Карцев, Виктор Ильченко и Михаил Жванецкий. У них программа была только на одно отделение, поэтому они звали нас, студентов. Я знал все их зарисовки, мог пересказать на каждой домашней вечеринке. Я тогда купил радиоприемник «Спидола», который брал «Голос Америки»!
Ну и, конечно, нужно было ощущать баланс: ты чувствовал, что можно, а что нельзя. Но тогда статус артиста открывал такие двери и давал такие возможности!
А на «толчок» со своими грошиками пошел купить костюм, туфли и сорочку. Думаю: вот Мишка меня позовет, а я — раз, и выхожу в костюме. Он упадет в обморок! Я уже был женат, мы жили в общежитии, поженились, чтобы жену не распределили. Мы поехали на «толчок» и купили мне черный костюм! Еще у меня был Мишка Бубец, который специализировался по санаториям и домам отдыха: везде же нужна культурная программа, всякие эти «всё, что было не со мной, — помню»[17]. Я вышел к нему в этом костюме, а он и говорит: «Это же для похорон, это нельзя носить!» А я мечтал, что выйду в консерватории на концерт! Но куда я выйду, туфли с картонной подошвой — это же гробовые! Важно сказать, что меня никто не обманывал, «толчок» был классный, просто я взял то, что мог себе позволить по цене. Ну, пару раз надел его — кто там видит на таком расстоянии? Но оно начало рваться: сшито же на один раз, второй раз хоронить не будут… Короче, мы его просто выбросили. Этот случай надолго отбил у меня охоту что-то покупать!
Даже коты мои не будут меня вспоминать, но всегда будут обожатели. Так устроен мир, если у тебя есть талант. Когда приехал в Москву, появилась какая-то женщина, она работала в огромном магазине, вроде ЦУМа. Она говорит: «Сашенька, привезли голландские костюмы, я заказала для вас два». Я говорю: «Анжела, это ответственный шаг, у меня концерт в Колонном зале!» Для того времени костюмы были супер. У меня и Лещенко спрашивал: «Саня, старичок, где ты это берешь? Из — за границы?» Я говорил: «Нет, я там на эту дрянь не трачу». — «Ну познакомь меня, старичок». Может быть, на мне хорошо сидело — ну, у меня их быстро стало много. Ты выходишь на сцену, и там определенные правила игры. Или ты по ним играешь — или никому не нужен.
Иногда я даже не хотел брать деньги. Допустим, меня уговаривают поехать и выступить, а я говорю — мне деньги не нужны. Дайте наряд на «Волгу». Она стоила 15 200 рублей (точно не помню). И мне давали! И у меня всегда была новая машина! Может, не было разнообразия, может, не было особого лоска. Но в то время была доступность!
Или, например, зовут меня на строительство Байкало-Амурской магистрали.
— А чего я поеду?
— А мы вас повезем на базы.
— А-а. Тогда вот вам список того, что мне нужно: джинсы, финские сапоги, дубленки и шапки, столько-то штук.
Бывало, что шапки я брал мешками из-под сахара. Я помогал всем: друзьям, родным. Если были излишки, их всегда можно было продать. Сам, конечно, этим не занимался — были перекупщики. Такой тогда была жизнь, не я ее придумал, а просто находил в ней свое место и пытался адаптироваться; и так делали все: покупали в одном месте, продавали в другом… «Вот, говорят — приезжайте, мы вам, кроме этого важного концерта, сделаем еще дополнительные концерты, обеспечим дефицитом, дубленкой». Но, понимаете, цена дубленки, предположим, 100 рублей. Если я буду покупать ее в другом месте, она достанется мне за 500 или 800! А так я брал по ее реальной цене, плюс еще получал две «лишних». Почти все музыканты, все участники ансамблей становились фарцовщиками. Это не хорошо и не плохо — просто таковы были жизненные обстоятельства.
Мы привозили детскую одежду для дочки: в СССР это был дефицит. Дети быстро растут, так что вещи доставались знакомым или родным.
Был период, когда я даже организовывал распродажи в Большом театре: люди обращались и нужно было попросту помогать. Как это работало? Допустим, мне, как популярному артисту, выражали симпатию. И оказывалось, что эта симпатия исходит от жены министра торговли республики. И ты говоришь ей: «Нам бы гречку и масло и какой-то день, чтобы все это у нас в театре устроить». Вот и все! Сейчас я не знаю, как бы смог такое провернуть, а тогда мы жили в таких обстоятельствах, это была обыденность и органика. Ну и, конечно, нужно было ощущать баланс: ты чувствовал, что можно, а что нельзя. Но тогда статус артиста открывал такие двери и давал такие возможности! Сейчас этот статус сильно девальвирован, причем во всем мире. Вы не представляете, какими значимыми были тогда имена Синатры, Корелли, Элвиса…
Когда я бывал за границей, то обычно никуда не ходил. Мир увидел только годами позже, когда стал работать в «Барвихе»[18]. А тогда сидел и думал: нет ли сквозняка, мне же выходить на сцену! Потом когда-нибудь приеду и посмотрю. Так что был везде и нигде не был! В Венеции знал площадь Сан-Марко и голубей, которые меня обделали, ну и прошел в каком-то переулочке закутанный в шарф. Но мне разрешали брать с собой в поездки жену. И пока я прятался от сквозняков, она могла погулять или пройтись по магазинам. Мы привозили детскую одежду для дочки: в СССР это был дефицит. Дети быстро растут, так что вещи доставались знакомым или родным.
Хорошие «Березки» были на Васильевской, недалеко от Дома кино (там работала замечательная директриса!), там, где «Экспо» и Москва-Сити, и на «Измайловской». В «Березке» на нас закрывали глаза — мы приходили с Владимиром Атлантовым, Тамарой Милашкиной, Муслимом Магомаевым и покупали там продукты не за чеки, а за наличную валюту. Официально так было нельзя, но на нас никто не обращал внимания. Это были не потраченные после гастролей деньги. На 100 долларов ты мог взять огромную телегу разных продуктов! Там были прекрасные сосиски Микояновского завода, похожие на баварские, но тоненькие, — их делали в специальном цеху. Или эскарго[19] в банках. (Как их готовила Тамара! С чесночком!) Каким образом формировался ассортимент в «Березке», было загадкой — при отсутствии соответствующей гастрономической традиции вдруг завозили какой-то деликатес. Ну, и это было здорово — в первый-то раз. А человек так устроен, что он быстро привыкает ко всему хорошему. Можно было купить импортную мортаделлу, венгерскую колбасу, нормальное мясо, попадался даже норвежский лосось.
Я застал время, когда нам платили гонорары. Они были несопоставимы с тем, сколько получали наши западные коллеги. Но некоторые артисты, очень известные, получали даже какие-то достойные деньги. Скажем, Елена Образцова, которая снималась у Дзефирелли, была очень востребована! Суммы гонораров были в разное время разные: суточные могли заплатить и 25 долларов, и 40 долларов. Одно время в Большом были гонорары, не зависевшие от роли, которую ты исполнял в спектакле. «Хозяин просит дорогих гостей пожаловать смотреть на блеск увеселительных огней!» — с этой фразой выходил на сцену Константин Иванович Басков в «Пиковой даме». И получал те же 25 долларов, что Владимир Андреевич Атлантов, который «шарашил» Германа весь вечер, со всеми верхними нотами. Кто был самым дорогим артистом? Конечно, Басков! Это шутка, но в ней есть доля правды. Потом, конечно, стали уже платить в зависимости от партии.
В 1983 году мы с женой выехали на «Мерседесе» из Мюнхена: 126-я модель S-класса — это был космический корабль, первая такая машина в личной собственности, которая появилась в Москве.
Помню, как покупал машину, она была сильно подержанная. В 1983 году мы с женой выехали на «Мерседесе» из Мюнхена: 126-я модель S-класса — это был космический корабль, первая такая машина в личной собственности, которая появилась в Москве.
Тогда все было сделано по ходатайству министра культуры: я ходил к председателю Совета министров, мы пили чай с ванильными сушками, чтобы он подписал, что я за свои деньги покупаю машину. У меня была справка о доходах. Мне сделали заявку, что я такого-то числа такого-то месяца буду проезжать через границу, и я проехал. Дороги были жуткие, и мне посоветовали ехать по трассе, сделанной до Бреста к Олимпиаде. После «Жигулей» и «Волги» это был сумасшедший комфорт! С ума сойти. Сейчас эта радость впечатлений уже исчезла: ко всему человек привыкает. А тогда было потрясающе.