Журналист, теле- и радиоведущий, писатель
Наша семья была определенного уровня, но не определенного достатка. До 56 лет папа не водил машину, и вот наконец мы созрели для того, чтобы у нас появился автомобиль.
За окном 1978 или 1979 год, мы с Игорем школьники. Решили, что денег хватает только на «Запорожец». Тогда он стоил 3500 рублей. Такой суммы дома, конечно, не было. Родителям надо было копить или одалживать: маме — в кассе взаимопомощи в музыкальной школе, папе — по приятелям. Набрали нужную сумму, ждем. Через пару месяцев мы уже предвкушали, каким он окажется, а когда видели «Запорожец» на улице, радовались, что тоже будет такой, гадали, какой нам достанется цвет. Но однажды папа пришел с работы убитый. Говорит, нужно посоветоваться (ну, не с нами, конечно, — с мамой). Была комиссия, сказали: «Эмиль Львович, вы главный режиссер драматического вещания всесоюзного радио. „Запорожец“ — это несолидно. Давайте хотя бы „Жигули“». А «Жигули» стоили 5000 рублей! На 1500 дороже — огромные, колоссальные деньги! Мама получала в музыкальной школе 90 рублей в месяц. У папы была большая зарплата — может быть, 250 рублей. Но полторы тысячи! У нас семья; кроме нас с Игорем есть еще старший брат Слава. Папа говорит: «Ну, значит, будем отказываться». В один миг наша общая иллюзия, связанная с появлением машины, разрушилась! Но мама была волевой женщиной. Я помню, что, даже когда папа разговаривал по телефону с кем-то из великих актеров, мама была рядом и писала ему на бумажке, что сказать. Он не всегда разбирал ее поспешный почерк, и тогда она артикулировала ему. Так что он все равно говорил то, что она хотела, и фактически радио руководил не только папа. Мама сказала: «Будем одалживать». Так в нашей семье появились «Жигули».
Папа каждый день снимал «дворники» и вынимал радиоприемник, чтобы не украли. Это была красная машина, потом ее перекрасили в синий, потому что всем надоело, потом она пошла по рукам, и ее водил Игорь. Зимой на ней не ездили, она стояла во дворе, покрываясь снегом, потому что никакого гаража у нас, конечно, не было. Машина для нашей семьи была роскошью: чтобы ее поберечь и экономить бензин, мы не ездили на ней лишний раз на дачу. У Джигарханяна была «Волга». Он говорил: «С этой машиной я себя чувствую миллионэром». А когда папу после записи подвозил домой Олег Ефремов на «Мерседесе» — это же был космос! Так не бывает!
Вера Марецкая, великая актриса, с которой папа работал, передавала нам с Игорем мед или варенье. В этом была невероятная сердечность.
Мы жили на «Щербаковской»[15], прямо напротив метро: там до сих пор стоят три дома, которые относились к Гостелерадио. 13-й этаж, все окна — на проспект Мира. Адский шум! В первой башне жила Валентина Леонтьева, которую папа звал Валечкой, а на одном этаже с нами жил Юрий Летунов, создатель радио «Маяк», классик телевидения и руководитель программы «Время». Еще нашим соседом был Валентин Силантьев, выдающийся дирижер и композитор. Теперь на доме висит доска в его честь, а оркестр носит его имя.
Все актеры доставали папе билеты. Родители дарили их учителям, но лишь в знак уважения и внимания — мы с Игорем и так хорошо учились. Как-то раз я должен был передать директору школы билеты на «Женитьбу» Эфроса в Театре на Малой Бронной. Директор вела у нас географию, и я стеснялся, не понимая, как это сделать при других учениках. Но как-то вышел из положения.
Мы с Игорем стояли в очередях. У нас на проспекте Мира был прекрасный обувной, там иногда что-то «выбрасывали». Например, «Саламандру». Мы покупали ее, несмотря на то что нужного размера не было, и я ходил в обуви на размер больше! А рядом еще была комиссионка, и однажды там появились стильные замшевые румынские туфли коричневого цвета. Мы с Игорем купили про запас по две пары каждый (тогда уже учились в институте и старались не обременять родителей финансово). Зачем мы это сделали? Мы и по одной-то паре не сносили! Но это была такая экзотичная обувь, ее просто нельзя было не взять! И они у нас пролежали много лет… А в «Детском мире», который был не очень далеко от нас, приобрели однажды польские костюмы — они были широкие, свободного кроя, тоже такой шик!
Была комиссия, сказали: «Эмиль Львович, вы главный режиссер драматического вещания всесоюзного радио. „Запорожец“ — это несолидно. Давайте хотя бы „Жигули“». А «Жигули» стоили 5000 рублей! На 1500 дороже — огромные, колоссальные деньги! Мама получала в музыкальной школе 90 рублей в месяц. У папы была большая зарплата — может быть, 250 рублей. Но полторы тысячи!
Мы были очень близки с нашей няней Майей, звали ее бабулей. Ее дочь жила в Италии и однажды привезла нам с Игорем в подарок две пары джинсов. Одни оказались на размер больше, а другие на размер меньше. Так вышло, что Игорь всегда мне уступал. Мы еще учились в школе. Игорь взял себе джинсы меньшего размера, раскроил их, сделал какие-то вставки, чтобы можно было носить. У него были джинсы «Левайс», а у меня — «Ли».
Конечно, у нас с Игорем не было каких-то вещей, которые нам очень хотелось иметь, но мы не бедствовали. Мы жили в условиях абсолютного дефицита, но воспринимали его просто как часть жизни. Мы меняли макулатуру на книги: как-то раз нам не хватило и пришлось тащить все обратно. Просто так купить «Виконта де Бражелона» или «Трех мушкетеров» было невозможно! Потом мы боялись раскрыть эти книги: вдруг испортятся. Они до сих пор есть у меня дома.
Меломаном я не был, Игорь тоже. У нас были пластинки: «Бони М», Пугачева, Тухманов. На Калининском проспекте находился магазин «Мелодия», где можно было найти все, что хотелось. Я с радостью покупал радиоверсии спектаклей. Например, «На всякого мудреца» театра Вахтангова, с Васильевым и Максаковой. Покупал и пластинки с артистами Большого. Вишневскую было невозможно, потому что она уже уехала и была под запретом, но были Синявская и Образцова. Хороший магазин винила был также на Мясницкой напротив почтамта.
А однажды нам дали один на двоих билет на концерт группы «Бони М». И Игорь отдал его мне! Это было до Олимпиады, в 1978 году, то есть событие абсолютно невероятное, сенсация! У всех были их пластинки, все крутили эти песни. Но купить билеты было абсолютно невозможно! Я пошел на концерт и чувствовал себя ужасно, потому что думал только о том, что всего этого не видит мой брат. Это был концертный зал «Россия», 17-й ряд, все танцевали, а у меня даже не было настроения. Потом я рассказал ему о своих переживаниях, и он вернул меня в реальность словами: «Ну, ты же мне не предложил, пошел сам».
У папы был «свой» мясник. Мы заходили к нему в его «закулисье» в обычном продуктовом. Не знаю, как они подружились, — папа был хотя и не медийный, как сейчас говорят, но очень обаятельный. Его обаяние могло свернуть горы. Мы брали мясо, шли домой. Мама готовить не любила, но делала это прекрасно. Ели мы в основном одно и то же: изумительные гречку и борщ с чесноком, а еще винегреты. Фирменным блюдом было мясо с картошкой в глиняных горшочках. Но ими пользовались только когда приходили самые дорогие гости: Кадочников, Левитан, Джигарханян, Тихонов. Тогда горшочки доставали с верхней полки. Нужно было аккуратно, потому что где еще такие купишь, если что случится! У них были друзья, не имевшие отношения к искусству; они приносили ширму и показывали простые кукольные спектакли, тексты к которым писали сами. Восхищались этими пьесами наши гости, например Юрий Левитан, с которым папа дружил. Эта традиция оставалась и тогда, когда мы с Игорем уже окончили институт. В этом не было лоска, зато была невероятная теплота и что-то очень сердечное. Нас питали духовной пищей. Я любил разговоры про театр и радио, мне нравилось, когда папе в полночь звонили Татьяна Доронина или Юрий Богатырев, с которым папа должен был записывать «Золотого теленка».
Папа ездил ставить спектакли в Польшу, ГДР, Югославию и Венгрию. Когда он впервые поехал в Германию (мы еще не переехали на проспект Мира со Спартаковской), мы с Игорем учились во втором классе. И вот я увидел под кроватью у родителей игрушечную машинку. Потом папа приехал из командировки и мне ее подарил, как будто бы привез оттуда. Он экономил, потому что нужно было что-то купить там. Себе он кроме галстуков не покупал ничего, а вот маме нужно было привезти подарок. Однажды она попросила купить в Венгрии дубленку. Он обегал весь Будапешт, чтобы ее найти! А потом его с ней не выпустили, и мама ждала полгода, чтобы эта дубленка доехала в Москву с каким-то спецкором.
Первая поездка Игоря случилась, когда ему был 21 год. Он поехал в Японию с МХАТом на гастроли на три недели. На дворе был 1989 год, Игорь ничего не ел, чтобы сэкономить, и довел себя до обморочного состояния, потому что не хотел тратить ни одной лишней иены, а на три недели с собой не наберешь. Просто так привезти технику было нельзя: там была целая группа, которую почему-то возглавляла Анастасия Вертинская. У нее надо было записаться в протокол, а дальше она как-то разруливала логистику, как это все приедет в Москву. Единственная вещь, которую мне привез Игорь, — это джинсы. Остальное — техника (он тогда только женился, а я еще жил с родителями): телефоны, магнитофоны.
Конечно, у нас с Игорем не было каких-то вещей, которые нам очень хотелось иметь, но мы не бедствовали. Мы жили в условиях абсолютного дефицита, но воспринимали его просто как часть жизни.
Моя первая поездка за границу (у Игоря она была второй) — это начало 90-х: Польша, фестиваль Славомира Мрожека в Кракове. Мы возили туда спектакль МХАТа «Портрет». Я был командирован от газеты, но мне не оплачивали гостиницу, и я жил у Игоря. В его номере была одна кровать, мы спали валетом, потому что других вариантов попросту не было. В поездке с нами были Щербаков, Майорова, Проклова. Елена Проклова любила вязать и покупала там огромное количество ниток. А мы, когда приехали в Варшаву, купили себе… по банану и сфотографировались, какие мы крутые: можем просто взять и купить себе бананы и съесть их сразу. А не плащ какой-нибудь.
Мы жили хорошо. Занимались любимым делом, в этом и было счастье нашей семьи. У нас с Игорем так продолжается до сих пор.