^{Кинорежиссер, сценарист, обладатель «Серебряного льва» кинофестиваля в Венеции и «Серебряного медведя» Берлинского кинофестиваля}

Ленинград моего детства был довольно темный. Фонари были не такие, как сейчас, — холодные, голубоватые. Город был довольно обшарпанный, много патины, и цвета сейчас более свежие, тогда желтый был более глубокий, как переспелый мандарин. Конечно, было меньше машин. Я помню, как мама ходила к мяснику, с которым обязательно надо было дружить и заходить к которому надо было с другой стороны магазина — он был на улице Халтурина, сейчас это Миллионная.

Мы жили на Марсовом поле. Только в одном подъезде был кодовый замок (для того времени что-то потрясающее). Остальные подъезды были открытыми, и после праздников там вечно воняло. Это была небогатая в целом жизнь, даже у такой вроде бы благополучной семьи, как наша. Когда отец впервые поехал за границу и привез то ли жвачку, то ли конфеты с невероятным нездешним запахом, для меня приоткрылась какая-то другая, капиталистически устроенная вселенная. Это был примерно 1986 или 1987 год. Сейчас никто не сможет даже близко представить себе, какие чувства испытывал советский человек, попадая за границу с тамошними красками, ароматами, с этими их супермаркетами. Конечно, СССР не был в этом плане благополучной страной. Но в этой закапсулированной реальности было много хорошего. Например, мощнейшая художественная и интеллектуальная жизнь, с которой не могла сравниться условная Америка. Были какие-то потрясающие компании. Я помню, что в столовой «Ленфильма» можно было одновременно встретить Муратову, Авербаха и других прекрасных режиссеров, которых сейчас уже начинают забывать. Столовая на «Ленфильме» была обычной приличной советской столовой. Суп, котлеты, макароны… Кстати, средняя советская столовая вовсе не была ужасной — это выдумки.

В Ленинграде имелось несколько ресторанов и кафе со специфической советской кухней, в которые было трудно попасть просто так. Был кавказский ресторан на Невском. Было заведение на крыше гостиницы «Европа», был ресторан Дома кино. Как пересказать советский быт с краснолицыми официантами в бабочках? Это же другая реальность! Как объяснить ограниченный набор блюд, который был доступен? Цыпленок табака, оливье, котлета по-киевски, условный шашлык в кавказском ресторане или, скажем, лобио. Все это было на сливочном масле. Конечно, с водкой, иногда с коньяком, или с лимонадом, или (о Боже!) с кока-колой по 45 копеек. Родители большей частью сидели в Доме кино, где были какие-то знакомые.

Рестораны не были самоцелью. В моем детстве чаще встречались до́ма, компанией, шутили, находили какую-то еду и приносили с собой. В этом была своя жизнь, она начала меняться потом, со временем. Тогда чаще собирались в гостях, у всех были столы, а еще было больше синергии разного: врачи, физики, режиссеры, артисты, писатели. Было более разностороннее интеллектуальное пространство. Поэтому средняя компания интеллектуалов в СССР оказывалась энергетически разительно мощнее, чем теперь. Ну, и тогда были живы множество серьезных писателей, начиная от Солженицына и Астафьева до Бродского и т. д. (даже с учетом того, что кто-то эмигрировал, а кто-то нет). Уже не говоря о том, что в Ленинграде в то время было довольно много интересной живописи, позже уничтоженной. Да, она была андеграундной, но это тоже давало определенный отсвет на интеллектуальную повестку дня.

Есть воспоминания про бесконечные пирамиды из консервов с морской капустой. Знаете, Ленинград жил тогда менее богато, чем Москва. В столице уже появились советские универсамы самообслуживания и писательские городки. Я помню, как в Москве начался дефицит, ведь моя мама жила тут. Однажды зашел в универсам рядом с писательскими домами и обнаружил, что нет еды, а стоят синие за́мки, такие надувные детские игрушки. Это что-то означало! Ну а потом все очень быстро начало меняться, еще до того, как «отпустили» цены.

Помню, как впервые попал в видеопрокат. Это было событие! Начало новой жизни! Эти кассеты мы так и не вернули. Мне кажется, они до сих пор где-то лежат, не помню, что на них. Видеомагнитофон у нас уже был — «Джей-Ви-Си», который отец привез, кажется, из Америки. Отдельная история была о том, как подсоединить такую технику к советскому телевизору. Для этого надо было купить блок «Пал/Секам». Естественно, он никогда не работал, поэтому все фильмы приходилось смотреть черно-белыми.

У наших друзей было два магнитофона, они были поновее, можно было переписывать кассеты — невиданная роскошь! Потом видеопрокатов стало больше, они становились все более клиентоориентированными. Там начала появляться музыка. Видеосалонами было заполнено все. Мы смотрели там прекрасные фильмы, и я никогда не чувствовал разницы — смотрел ли в большой комнате перед телевизором или позже в кинотеатре. Ощущения были одинаковые! Все искали первые три части «Звездных войн», ведь в Союзе мы посмотрели только четвертый, пятый и шестой эпизоды саги Джорджа Лукаса. Мне было лет 10 или 11, когда я приставал к маме, чтобы она мне нашла эти фильмы. Все обещали, что они вот-вот появятся.

^{Это была небогатая в целом жизнь, даже у такой вроде бы благополучной семьи, как наша. Когда отец впервые поехал за границу и привез то ли жвачку, то ли конфеты с невероятным нездешним запахом, для меня приоткрылась какая-то другая, капиталистически устроенная вселенная.}

Это было взрывное развитие, когда стали возникать ларьки с кассетами! Ты брал ее и начинал смотреть абсолютно неподготовленным. Однажды я взял кассету, на которой оказались «Бегущий по лезвию бритвы» Ридли Скотта и «Горец» с Кристофером Ламбертом. Это была целая культура, ты мог случайно взять кассеты с замечательными фильмами, о которых понятия не имел. Ты ничего не знал о том, кто такой Супермен. Втыкал — и оказывался в новом мире! Да, были и фильмы, которые стерлись из массовой памяти, например с Чарльзом Бронсоном. Я коллекционировал кассеты и думал, что буду смотреть их всю жизнь. Потом так же было с CD-дисками, а потом и с DVD. Ничего из этого мне не пригодилось — все выбросил.

Как-то отца в середине 80-х выпустили за границу. До этого не выпускали, он же был запрещен. Эмигрировать папа никогда особо не хотел, поэтому за границу не просился. Просто в какой-то момент стали выходить его фильмы, и он начал выезжать в составе делегаций. Сначала с условным сотрудником — замом атташе по культуре — в социалистические страны. Потом — без сопровождения и в капиталистические. Пороги он не обивал никогда. Сначала ему дали синий служебный паспорт, и он по нему ездил как сотрудник сферы культуры. Из того, что он привозил из поездок, удивительным было все. Электронные часы по доллару или два. Другие, несоветские, игрушки в других коробках. Как-то раз привез мне какого-то огромного космического динозавра. На таможне его остановили. Отец говорит — я мальчику везу игрушку. А ему говорят — а вы почитайте, что написано на коробке. А там что-то в таком духе: «Американский космонавт уничтожает красных на других планетах». Ну, как-то его пропустили.

Тогда у нас сразу было понимание — заграничная это вещь или нет. Это сейчас мы идентифицируем вещи по цене или бренду. А тогда было так: у вас есть пиджак иностранный за 10, 20, 50 долларов — и это уже шик. То, что можно купить пиджак за 500 долларов, было немыслимо, это была одежда для каких-то сенаторов из Штатов. А тогда вещи подразделялись на три категории: советская, заграничная и недоступно шикарная.

В Ленинграде того времени была странная мода: все любили шерстяные кепки и безразмерные кожаные куртки. Такой был деловой, мелко криминальный тип одевания. Эта одежда (неважно, сколько она стоила) определяла твою принадлежность к той или иной касте. Я понял, что есть просто вещи и дорогие вещи, довольно поздно, года в 24 или 25, когда заработал первые деньги и купил себе костюм. Он дорог даже по нынешним временам, до сих пор у меня висит.

Я учился в обыкновенной, не модной школе. Половина моих друзей и одноклассников жили в коммунальных квартирах. Мы по сравнению с большинством ребят жили богато: у нас была дача, у папы была машина. В 1987 году — «Волга». Это было недоступно шикарно! Он ездил на этой «Волге» и ругался, потому что она плохо работала. Потом он поменял ее на «Ниву», которая тоже плохо работала, и все время сжигал сцепление.

Дача была в Соснове. В советское время это был обычный поселок по дороге к Приозерску, там были две писательские дачи: дедушкина и еще чья-то. Плюс еще несколько дач докторов. Остальные — водители, продавцы в магазинах и т. д. Все прекрасно общались и ладили. В тогдашнем Ленинграде дифференциации по социальному признаку не было, и моя семья была устроена, как и все остальные, по сравнению с более номенклатурной Москвой. Да, тут были первая и вторая гимназии, но в моем детстве был микс ребят из абсолютно разных жизней.

Я не встречал фарцовщиков начала или середины 80-х, тогда это было сложная каста с возможностью уголовных дел. А вот ближе к концу десятилетия и в начале 90-х всё продавали иностранцам, приехавшим в Россию, всё подряд. Начиная от поддельных икон до шапок и командирских часов. Их можно было купить за три-четыре доллара, а продать за головокружительные 50. Спросом пользовались советские флаги. Периодически было много пьяных финнов — мы, маленькие, пытались их куда-то отвести, чтобы нам дали финские марки, но нас ловила милиция. Рядом с Марсовым полем стояли большегрузные машины, где финны спали ночью, туда приезжали проститутки… Это была целая культура и туристическая инфраструктура по тем временам.

Примерно в 1987 году мы с папой поехали в Финляндию. Помню, как переехал границу и зашел в обычный магазин — как будто в XXV век попал. Все другое! Для папы это тоже были сильные впечатления — да, он к тому времени уже бывал за границей, но все-таки это другая жизнь. Поэтому он очень обрадовался, когда на прогулке по чистому Хельсинки мы встретили двух пьяных финнов, которые били прохожих досками. Нашлось что-то родное! Потом эта разница медленно выравнивалась, а потом оказалось, что Хельсинки — абсолютно провинциальный и неинтересный город.