Кинорежиссер, сценарист, актер, продюсер, педагог; заслуженный деятель искусств, народный артист Российской Федерации
Первая поездка за границу у меня была экзотической. Обычно все начиналось со стран соцлагеря: Польша, Чехословакия и т. д. А моя первая поездка была в Африку, в Эфиопию. Нам выдали по 50 долларов на всякие мелочи — тогда казалось, что это приличные деньги. В делегации было всего два человека, и я возглавлял эту «группу». Все было оформлено солидно: нас проводили через дипломатический проход. На дворе был 1984 или 1985 год. Это был другой мир! У них были автоматы на гербе и колхозы — у меня даже появилась идея снять в Эфиопии «Поднятую целину». И именно в Африке со мной произошло мое любимое приключение, которое помню до мельчайших деталей и всю жизнь мечтаю превратить в кино.
Нас поселили в роскошнейшей, современной гостинице из стекла и бетона, окруженной традиционными квартальчиками. Я в своей голубой курточке вышел из отеля, чтобы прогуляться и что-нибудь купить на рынке, и решил срезать дорогу. Ничего страшного, ведь гостиница высокая, ее видно. Свернул на какую-то улочку, узкую, метров 10 шириной. И тут понимаю, что это ритуальная улица: вокруг гробы и венки, и ни одной души. Не по себе! Я занервничал, достал «Кэмел». И тут из подворотни на меня выходит черная как смоль, обнаженная, худая и очень некрасивая женщина. Жестом показывает — «дай закурить». Я стою и думаю: «Ну а что такого происходит? Я же режиссер! Я свободный человек! Вот дам ей сейчас закурить и буду потом рассказывать, как угостил сигаретой голую женщину!»
И тут в голове сверкнуло: «Так, я видел на рынке прокаженных! Их собирают и увозят за город, а они потом возвращаются…» И возникает у меня видение, что она подходит ко мне и коварно целует. От этой перспективы я передумал давать ей закурить и даже сделал шаг назад. Она — за мной! Я стал уходить, а она ускоряется. И тогда я побежал. И она побежала! А эфиопы бегают прекрасно! Представляю, как это выглядело со стороны: по уставленной гробами пустой улице бежит белый мужчина в развевающейся голубой куртке, а за ним по пятам — голая черная женщина. К счастью, я тогда занимался легкой атлетикой, и она в конце концов отстала. Если бы это кто-то снял и выложил — миллионы просмотров ролику гарантированы.
А моя первая поездка была в Африку, в Эфиопию… В делегации было всего два человека, и я возглавлял эту «группу».
В 1970 году я уже учился в Архитектурном институте. Я никогда не страдал комплексом провинциала и быстро освоился. На третьем курсе уже зарабатывал очень приличные деньги: мы ездили в Сургут и оформляли там гостиницу. Даже смог купить родителям машину (они работали на тракторном заводе и как раз стояли в очереди на «Жигули»). Я тогда плотно общался с фарцовщиками и доставал все что угодно. Все фарцовщики были мои — у меня были деньги, и они ко мне тянулись. Так что все новые джинсы у меня были. Но были в этой череде и совершенно примечательные покупки. Скажем, вышел фильм «Всё на продажу» Анджея Вайды, где снимался Даниэль Ольбрыхский (1968 год). И я фарцовщикам даю задание: достать точно такую же дубленку, как была у героя Даниэля Ольбрыхского. И мне достают! Позже, когда Ольбрыхский снимался у меня в «Гибели империи», я рассказал ему об этой истории, и мы с ним подружились мгновенно. Она долго у меня жила потом, эта дубленка.
«Березками» мне пользоваться не пришлось. Однажды заглянул туда с кем-то, но меня этот мир обошел стороной. Комиссионки меня не интересовали, скорее антиквариат: я любил гравюры, книги. Потом можно подарить, и стоило это тогда недорого.
В какой-то момент я и сам приторговывал. Халтуры исчезли, нужны были деньги. Вернулся из армии, это был переходный период. Тогда меня поддерживали родители — я квитанции их переводов храню до сих пор, там мамины два слова: «Сынок, ты как?» Итак, фарцовщики давали мне товар, я был в доле, ведь я много ездил, работал на Свердловской студии ассистентом, мотался по городам, оставлял себе какой-то навар. По тем временам дело подсудное — фарцовщиков гоняли, ловили. А потом нужда приторговывать исчезла, и я снова стал крутиться.
В 1970 году я уже учился в Архитектурном институте. Я никогда не страдал комплексом провинциала и быстро освоился.
Вещи нам как-то раз привозила сестра: из Венгрии мне достались модная рубашка, свитер. Видимо, было не очень дорого, потому что она купила и себе, и родителям, и мне. У меня кое-что просили, но я не отдавал. У меня мистическое отношение к вещам — не могу, чтобы мои вещи кто-то носил после меня. Такой вот бзик.
Отдельный вопрос — пластинки. Это для меня было важно еще в школе. Не помню, как ко мне тогда попал концерт «Роллинг Стоунз» на бобинах. Позже, в студенчестве, поспорил на ящик виски, что роллинги всех переживут. Так ведь и получилось! Они же до сих пор выступают полным составом.
Однажды на Московский кинофестиваль приехал Роберт Де Ниро. Он курил сигары. В США это контрабанда, а у нас — магазин «Гавана»! Никита Михалков попросил меня, я поехал в эту «Гавану», купил Роберту коробку. Де Ниро радовался до невозможности — больше, наверное, чем своему призу на нашем фестивале, он был счастлив этой коробке с сигарами, которые кубинские девушки скручивали на бедре. В США сигары можно было купить только на Брайтоне. Такие истории запоминаются и становятся частью тебя. Как мы с Джеком Николсоном пили водку и разговаривали, а ведь это мой любимейший актер. Как Фрэнсис Форд Коппола нам вручал призы. Как приехал Эннио Морриконе. Наша поездка на машине во Франции с Питером Богдановичем или случайный разговор с Настасьей Кински про ее папу.
Не помню, как ко мне тогда попал концерт «Роллинг Стоунз» на бобинах.
Я родился в городе Славгороде, в Алтайском крае. Мы жили в доме, который отец построил сам. В 1960-х, уже когда Гагарин полетел в космос, а Хрущев сошел с ума на кукурузе, у нас начался реальный голод. Я ездил за хлебом далеко на велосипеде и выстаивал огромную очередь, чтобы купить маленькую буханочку черного. Из еды у нас были хлеб (мама и сама его пекла) и подсолнечное масло (помакать туда хлеб — вкус детства). Парадоксально — был у нас при этом магазин, где лежали сыр «Рокфор», который никто не покупал, потому что думали, что он испорчен, и колбаса. Рядом лежала горка хвостиков, отрезанных от колбасных палок. Денег было мало, и я специально ходил в магазин посмотреть на эти хвостики. К тому же у нас был огород. Мама выращивала огурцы, помидоры и картошку. Однажды я захотел понять, что это значит — вырастить самому. Выпросил пространство метр на полтора, взрыхлил и посеял пшеницу. Я ее пропалывал, поливал, и она выросла! Я собрал зерна, смолол в ступке (помол был еще тот), а мама отнеслась к этому очень внимательно: замесила тесто и испекла вот такую лепешку. Ничто не сравнится с хлебом, который ты вырастил сам! Я помню, как однажды появился белый хлеб: какой-то парень выскочил из магазина с булкой и не успел сказать «сорок один — ем один». Тому, кто не успевал крикнуть такое, приходилось делиться. Вкус той булки я помню до сих пор. Но на Новый год у нас были мандарины (которые нельзя было купить в городе просто так), потому что моя тетя работала на базе. И сказать, что я чувствовал себя хоть немного несчастным из-за всего этого? Конечно, нет! И вроде бы жили впроголодь, но, когда кто-то приходил в гости, всегда находилось что подать на стол, притом что холодильника у нас не было. Это осталось как примета детства, но не примета тяжелой жизни. Никто не страдал.
Однажды на московский кинофестиваль приехал Роберт Де Ниро.