Актер театра и кино, писатель, музыкант, один из создателей и ведущих программы «Городок»; народный артист Российской Федерации
Если бы меня спросили, какую вещь я взял бы с собой на необитаемый остров, то не задумываясь ответил бы — гитару. С ней мы рука об руку, или рука о гриф, как хотите, идем по жизни. Сейчас у меня даже есть музыкальный альбом, записанный под гитару. В годы работы в БДТ я был единственным из молодых актеров театра, кто умел петь и играть. Но все началось задолго до БДТ, где-то в далеком 1967 году.
Мне было 10 лет, и, как порядочный и любимый внук, я приезжал погостить к своему деду. Мы гуляли по главной улице Киева — Крещатику мимо гостиницы «Интурист», во дворе которой жил дедушка. В этой гостинице находился и знаменитый «Каштан», магазин для туристов, где могли отовариваться только иностранцы. И не за чеки, а за валюту. Там продавались матрешки, балалайки — в общем, все, что обычно на скорую руку хватают туристы в подарок своим родным. Там же на витрине стояла семиструнная русская гитара Ленинградского завода щипковых и музыкальных инструментов, фабрики им. А. В. Луначарского. С того момента, как я ее увидел, мечтал только о ней.
Я приезжал к дедушке каждый год и бегал проверить — на месте ли гитара и не упала ли цена. Стоила она 9 долларов 50 центов. Дед говорил: «Понимаешь, вот если доллары мы купим, допустим, я зайду туда и получу за каждый доллар по году. Девять с половиной, говоришь? Вот на девять с половиной лет и сяду». Девчонки-продавщицы видели, как я раз за разом приходил и словно загипнотизированный смотрел на эту гитару. И вот в 1970 году они подошли к моему деду и говорят: «Леонид Иванович, ну что, он так хочет эту гитару? Давайте мы ее развалютим». «Развалютить» — значит придать нетоварный вид. Они вынесли эту гитару во двор, взяли ножницы, повернули обратной стороной деки ко мне и на моих глазах стали царапать ее прямо по лаку. Было ощущение, что при мне человека убивают. Как во время операции без наркоза. «Иначе нельзя, потерпи», — говорили они, заметив мои глаза, полные ужаса и боли. Когда задняя стенка была изуродована, они повернули ее и сказали: «Ну вот, теперь мы ее развалютили». И продали мне эту гитару за 9 рублей 50 копеек.
Мое детство было хорошим. Проблем с продовольствием не было, потому что я родом из Одессы. А в Одессе — культ еды. Важнее хорошо питаться, чем хорошо одеваться, хотя в Одессе и то и другое было важно.
Потом дома мы ее наждаком затерли, покрыли каким-то лаком, из семиструнной перевели в шестиструнную, потому что уже были «Битлз» и все играли на шестиструнных гитарах. Пересверлили, переделали верхний порожек. Так у меня появилась первая гитара, у дедушки — самый счастливый внук, а у соседей — бренчащий самоучка с огромным желанием стать выдающимся гитаристом.
Мое детство было хорошим. Проблем с продовольствием не было, потому что я родом из Одессы. А в Одессе — культ еды. Едой определяется не только твое самочувствие и здоровье, но и благосостояние семьи. Важнее хорошо питаться, чем хорошо одеваться, хотя в Одессе и то и другое было важно. Если где-то в Перми люди могли доставать что-то, стоя в километровых очередях, выписывая на руках синим чернильным карандашом номер очереди за яйцами и майонезом, то в Одессе всегда были рынки.
В магазинах ни черта не было, а на рынках было все, поэтому продуктовый дефицит в Одессе не ощущался. А что касается шмотья, для этого в Одессе существовал «толчок» — единственный на всем советском пространстве промтоварный рынок, где были километры (!), гектары людей, торгующих шмотками.
Есть два очень важных события в Одессе, когда надо срочно идти на «толчок»: выпускной вечер и свадьба. Мне надо было ехать в Москву поступать — считай, выпускной и свадьба, два в одном; поэтому мы с мамой решили отправиться туда. Приезжать на «толчок» было лучше в пять утра, даже можно в четыре, как только начинался рассвет. В общем, чем раньше, тем лучше.
Я эту инфернальную картину запомнил на всю жизнь: раннее утро, совсем еще темно, я иду, и вдруг — привидения. Сотни призраков летают по небу! Оказалось, это не что иное, как «реклама». На огромных шестах по пять-семь метров, скрепленных в форме буквы Т, висели подвенечные платья с фатами. Одни продавцы размахивали ими в темноте, чтобы покупатели видели, где продаются свадебные платья, а другие на них светили фонариками снизу. Издалека было очень серьезное зрелище — Кустурица и Феллини; так свадьба и выпускной сошлись на этом рынке.
В тот день моя мама, замдиректора школы, у собственного ученика, торговавшего на рынке, купила мне джинсы. А в другом месте приобрела велюровый пиджак и очень красивые замшевые ботинки. Я приехал в Москву, и москвичи не соответствовали моему уровню. Дело было в том, что все мы в Одессе шмоточники, нас приучали к красивым вещам и к тому, как надо быть одетым. Можно было свою жалкую зарплату пропить, а можно было потратить на химчистку костюма, на стирку рубахи, на какие-то средства, чтобы выглядеть хорошо.
Неопрятность меня всегда безумно раздражала, особенно если дело касалось обуви. Это все родом из детства.
У меня, начиная с 10-го класса, был с отцом один размер ноги, поэтому, что такое финские туфли «Топман» и югославские ботинки, я знал. И всегда придавал огромное значение тому, что у меня на ногах. И если вы хотите испортить со мной отношения и стать мне врагом — наступите мне на ногу, когда я в новых туфлях. Одна царапина, и наши отношения закончатся, и в этом буду виноват не я, а мое детство.
И вот это абсолютно одесское качество — как ты выглядишь, как ты одет и насколько ты ухожен — сыграло со мной в будущем злую шутку. В театре у меня с ролями всегда были проблемы: все думали, что они мне не нужны. Люди не понимали, что я мог пожертвовать любой жрачкой и не есть три-четыре дня до зарплаты только для того, чтобы выглядеть достойно, работая в том театре, который это достойное существование обеспечить мне тогда не мог. Но я понимал, что этим трем буквам (БДТ. — Авт.) надо соответствовать. Для меня это был лучший театр страны.
Именно с его труппой у меня случилась первая поездка за границу. Первой моей заграничной страной, впрочем, должна была стать Болгария, но меня туда не пустили: не прошло двух лет с момента развода. В моем паспорте было написано: «Национальность — болгарин». Предполагалось, что за эти два года я еще не сдал экзамен на преданность родине, — ведь если развелся, значит, могу и предать… Поэтому первой все-таки стала Польша.
Мы жили на центральной площади Варшавы в гостинице «Интерконтиненталь». Каждый вечер на этой площади горел огромный крест, выложенный из 1000, а то и больше свечей, прямо на брусчатке. Это место, где выступал папа римский Иоанн Павел II, а он был поляк. Поляки — ревностные католики. Мы смотрели на этот крест и понимали, что он никак не рифмуется с нашими гастролями, на которые какая-то светлая голова из Минкульта послала спектакль БДТ о Ленине и Дзержинском.
В Польше не было, как нам сказали, ничего. Но для нас, приехавших из Советского Союза, все, что касалось шмоток, казалось невероятным. Я привез жене какую-то красивую стеганую куртку. Какие-то сапоги купил на свои суточные. Кроме того, поляки тогда скупали все, что могло оказаться у тебя в карманах, все, что было на тебе надето, все, что у тебя в чемодане. Это была отличная прибавка к суточным.
БДТ ездил два-три раза в год, но, чтобы попасть в труппу, надо было быть занятым в одном спектакле, который назывался «История лошади».
Заграница и зарубежные гастроли в то время — главный способ существования для артиста. Во всяком случае, того, которому повезло бывать за границей. Ну, не в Польше, конечно, а в Аргентине, Франции, Италии, Англии. БДТ ездил два-три раза в год, но, чтобы попасть в труппу, надо было быть занятым в одном спектакле, который назывался «История лошади».
История «Истории лошади» такова. Когда ее ставил Марк Розовский, все артисты прилагали невероятные усилия, чтобы свалить с этого спектакля. Он не получался. Потом Товстоногов его привел в чувство (как бы ни обижался Розовский, это правда: ему принадлежит сама идея и инсценировка, а спектакль делал все-таки Товстоногов). Так вот, уходили все под любым поводом: заболевали, встречали жену из роддома, уезжали спасать вымирающих животных и т. д. А потом прошли годы, и выяснилось, что те, кто остался, вытянули свой золотой билет. И вот этот «табун» (так и называлось — «табун»: перечень из 12 имен) — это были, как правило, люди, не занятые в репертуаре. Но они жили прекрасно, потому что мало того что привозили тряпье и продавали, главное — они мир видели в то время. Я не был занят в «Истории лошади», спектакль был сделан до меня. Хотя мои поездки тоже были неплохие — например, был в Японии.
В большинстве зарубежных поездок все артисты питались «из чемодана», то есть тем, что привозили с собой. Это была большая советская наука — рассчитать свой рацион на 45 дней гастролей так, чтобы вообще не тратить драгоценные командировочные на покупку еды. Называлась эта наука «пройти по нулям». Вот только все то, что вы хотели взять с собой, чтобы сэкономить на месте, надо было сперва достать! Твердокопченую колбасу, рыбные консервы и тушенку, которых не было, — ведь ничего, кроме пшена и гречки, достать было невозможно. Что делал я? Я звонил папе-гинекологу в Одессу, у него там были отличные устоявшиеся связи. И папа присылал поездом ящичек. Такие ящички и путешествовали со мной за рубежом.
В Японии суточные нам выдавали в конвертах, и это была валюта. Несмотря на полный чемодан еды, я мог позволить себе выйти в ресторан в Токио, мог где-то перекусить на свои суточные. Правда, потом меня вызвали на партсобрание (а я не был членом партии никогда) за то, что я ел мороженое. Мне говорили, что на эти деньги можно купить какую-то фигню, привезти ее в СССР и подарить кому-то. И в этом была своя правда. Ты мороженое сожрал, и все! А так был бы подарок. По-человечески понятно. Но вот то, чего они не знали и никогда бы не поняли, так это что я почти за 40 долларов купил билет на концерт Майкла Джексона!
Нарушая все правила, пошел один на этот концерт на стадионе «Биг Эгг»[49] в Токио.
Я почти за 40 долларов купил билет на концерт Майкла Джексона! Нарушая все правила, пошел один на этот концерт на стадионе «Биг Эгг» в Токио.
Я видел Джексона очень близко уже в конце 1980-х (а через несколько лет он приехал с этим же концертом в Москву). Я нарушил все регламенты, потому что мы имели право ходить только тройками или четверками и у каждой четверки был старший. А я отправился на концерт без разрешения. В тот день был какой-то не мой спектакль (то ли «История лошади», то ли «Дядя Ваня»). Все наши были в театре, а я просто втихаря свалил, и все. Я вам больше скажу: я даже умудрился слетать в Киото с новыми друзьями — познакомился в посольстве с одной супружеской парой. Если бы про это узнали, меня бы убили. Утром улетел, а вечером мы уже вернулись в столицу Японии! Но я увидел Киото. Сейчас-то можно об этом говорить, а тогда я лет пять после поездки об этом молчал. Никому не мог рассказать, что был в Киото. Мне потом говорили: «Ты бы мог привезти на эти деньги что-то близким людям». Но они бы послушали этот плеер, и он бы сломался. А это — навсегда осталось во мне. Навсегда! Когда я еще попаду в Японию? Никто не знает. С тех пор я там ни разу больше не был. Я считал, что это важнее, чем привезти пластмассовый ширпотреб, и до сих пор так считаю. Гастролирующие артисты, дипломаты, командированные — мы были настоящими последователями Маркса и его теории. Это был «Капитал» в действии. Туда привез товар (шампанское, мыло, карандаши, игрушечные «Курочки Рябы», часы для слабовидящих… короче, товар), все это «забодал», получил деньги и опять купил товар. Привез его сюда и снова получил деньги. Так что, выходит, товар — деньги — товар — деньги. У меня есть примитивный подсчет, что за 40 дней пребывания в Японии я мог получить столько же, сколько за 27 лет работы в лучшем тогда театре страны. Но я не экономный человек, не умею складывать деньги в кубышку. А вот воспоминания — да! Это я хранить умею.