Сценарист, продюсер, предприниматель; сын режиссера Глеба Панфилова и актрисы Инны Чуриковой
В Советском Союзе 70-х и 80-х жизнь была разделена на доступное и недоступное, где каждая вещь, от простых продуктов до редких товаров, становилась своего рода трофеем. Даже для представителей творческой элиты, которые вращались в кругу людей «с возможностями», мир был полон парадоксов. Мы с семьей принадлежали к этому кругу, и каждый наш день проходил среди режиссеров, актеров, писателей — людей, которые могли найти способы добыть то, что было недоступно другим. На этом фоне особенно ярко вспоминаются летние каникулы на Икше и жизнь в доме на Университетском проспекте. Эти два места стали настоящей ареной для наблюдений, общения и, конечно, юмора.
Каждое лето я проводил на Икше, в доме творчества «Искусство». Этот четырехэтажный дом на берегу водохранилища был настоящим культурным оазисом: в нем собирались люди, которых знал и любил весь Советский Союз. Жители дома шутили, что они — «ХЛАМ» (художники, литераторы, артисты, музыканты). Это сообщество было одновременно дружным и в чем-то уникальным: здесь не только дружили и шутили, но порой ссорились так, что дело доходило до драк, а то и до судебных тяжб. Однако атмосфера творческой свободы и искрометного веселья всегда брала верх.
На Икше жили и бывали сценаристы Эмиль Брагинский и Александр Алов. Они проводили здесь много времени, наблюдая за повседневной жизнью своих соседей и подмечая комичные или абсурдные ситуации. Многое из того, что они видели, позже находило отражение в кинолентах. Так, бытовые конфликты, взаимные подшучивания и житейские неурядицы этого места, полные комизма, стали вдохновением для знаменитых комедий тоже жившего на Икше Эльдара Рязанова и добавившего им той самой «домашней» иронии, которая так полюбилась зрителям.
Не только сами люди, но и их машины придавали Икше особый колорит. Автомобиль в те времена был не просто средством передвижения — он отражал статус и, порой, характер владельца. Стоянка возле дома напоминала автошоу, где каждый автомобиль фигурировал как отдельный персонаж. У нас с отцом была «Волга», купленная на чеки, заработанные им в Италии во время работы над фильмом «Мать», — надежная и серьезная машина, очень подходившая отцу. Наш сосед Иннокентий Смоктуновский тоже выбрал «Волгу», подчеркивая собственные скромность и уверенность. Черный БМВ Николая Крючкова и кабриолет «Мерседес» Людмилы Хитяевой и ее мужа, каскадера Валерия Леонтьева, резко выделялись на фоне остальных машин, добавляя стоянке оттенок роскоши. А белый перламутровый «Мерседес» Лилии Радовой выглядел настолько элегантно, что на него то и дело оборачивались. Лия Ахеджакова, известная своей простотой и неподражаемым чувством юмора, начинала с «Запорожца», а позже пересела на «Ладу», что иронично отражало ее подход к жизни.
Одним из самых впечатляющих мест на Икше была квартира Елены Юрьевой, журналистки, обладавшей связями и возможностями, которые позволяли ей собирать настоящие «западные» чудеса. Ее дом был полон вещей, которые нам, детям, казались волшебными. Огромный телевизор «Сони» — больше любого из тех, что можно было увидеть тогда, а также невероятный двухкассетный видеомагнитофон позволяли ей не только смотреть, но и копировать фильмы. Именно у Юрьевой я впервые увидел «Звездные войны» и «Челюсти» — картины, которые открыли передо мной дверь в мир, недоступный большинству советских граждан.
Но телевизор и видеомагнитофон были лишь частью этого мира. У Юрьевой были японский холодильник «Панасоник», импортные вязальная машина и мини-диктофон с маленькими кассетами — все это тогда казалось нам фантастикой. Даже в ванной у нее был зеркальный потолок и загадочное биде, назначение которого никто толком не понимал. Вся квартира дышала другим миром, пока мы жили с нашим «Рубином» на деревянных ножках, отечественным радиоприемником и простым холодильником «Бирюса».
Но и мы имели свои «окна в мир»: наш радиоприемник ловил западные передачи — «Голос Америки», «Би-Би-си», «Радио Свобода», добавляя повседневности что-то запретное и манящее.
Наш дом на Университетском проспекте, известный как «цековский дом третьей категории», был местом особым. Здесь по прописке и рангу жили представители элиты — начальники отделов ЦК, заместители министров и дипломаты, послы, а также представители творческой интеллигенции, получившие «право на звание»: заслуженные артисты, народные деятели. Ранг строго определял категорию проживания. Все было четко: товарищи рангом выше заселялись в дома первой и второй категорий, а наш — третьей — был только до уровня замминистра, начальника отдела. В этом иерархическом мире правил и доступов все эти люди назывались одним емким словом — «контингент».
Соседи знали друг друга и вели, так сказать, «контингентскую» жизнь: не сближались, но поддерживали теплые отношения. Дом на Университетском будто подчинялся собственному своду законов. Здесь у всех было свое: привилегии, пайки, квоты на путевки и, конечно, распределения — спецзаказы на дефицитные продукты и посещение ведомственных буфетов, которые делали жизнь «контингента» куда комфортнее, чем у большинства. Прямого доступа к таким благам у нас не было, приходилось довольствоваться родительскими знакомствами и умением «подойти с нужной стороны».
Вся квартира дышала другим миром, пока мы жили с нашим «Рубином» на деревянных ножках, отечественным радиоприемником и простым холодильником «Бирюса».
Был случай, когда мы с мамой встретили в лифте интеллигентного мужчину в каракулевой кепке. Он узнал маму и, приветливо глядя, сказал: «Освободилась единица. Хочу предложить вам раз в неделю сливки 30 % и творог 40 %». Позже мы узнали, что это была «единица» в снабжении, освободившаяся после переезда одного из жильцов. Подобные слова означали гораздо большее, нежели единоразовый доступ к набору продуктов. Получать такие дефицитные товары, которые не сыскать в обычных магазинах, — это была удача, доступная немногим.
Несмотря на разные статусы и ведомства, жильцы умели поддерживать особую атмосферу — конечно, никто не делился друг с другом валютным крепким алкоголем или привезенными из-за границы винами, но дети часто собирались на просмотр редких для тех лет мультфильмов, например про Майти Мауса[46], или поиграть в диковинный «Лего». Позже у кого-то появилась и заветная «Монополия», прибывшая из Финляндии, и хотя все надписи на карточках и полях были на финском, нас это не остановило. Мы быстро освоились, придумывая значения для незнакомых слов, и играли, увлеченно бормоча невыговариваемые финские фразы
Великий Иннокентий Смоктуновский, несмотря на всесоюзную славу, как и все в период дефицита, сталкивался с нехваткой самого элементарного. Но и у него был козырь — «свой» мясник Геннадий, поставлявший по блату лучший продукт «из-под полы». Смоктуновский это ценил и однажды решил отблагодарить Геннадия по-настоящему: пригласил на громкое событие. То ли это была премьера в Театре на Таганке, то ли прием в Доме кино, но, скорее всего, Московский кинофестиваль — самое шикарное мероприятие, где тогда можно было встретить звезд мировой величины, причем иностранных гостей было куда больше, чем сейчас.
И вот в ходе этого громкого мероприятия Иннокентий решил торжественно поприветствовать «друга» в присутствии коллег и публики. Геннадий, нарядный, с дамой под рукой, как раз входил в зал. Смоктуновский, сияя своей фирменной чуть загадочной улыбкой, громко и бархатно произнес: «Геннадий, дорогой! Рад вас видеть!» — и протянул ему руку. А мясник Геннадий, держась за локоть своей дамы и с другой рукой в кармане, небрежно буркнул, не вынимая руки: «Ну и тебе здорово», — и проплыл мимо, как будто ничего особенного не случилось. Его спутница смотрела на него как на героя — уверенного, самодостаточного, уважаемого настолько, что перед ним склоняются великие люди современности, и явно была очарована его ледяным равнодушием.
Смоктуновский на мгновение остолбенел, немного сконфуженный, но, конечно, тут же пришел в себя. Артист запомнил эту сцену со всеми ее тонкими нюансами и, как истинный мастер, возможно, подумал, что когда-нибудь эти ощущения и сама сцена пригодятся для создания образа. А после еще не раз рассказывал эту историю друзьям — и всегда в лицах, от всей души.
У нас, детей, были свои дефицитные «сокровища» — жвачки, которые родители привозили из-за границы. Яркие обертки, аромат и, главное, вкладыши с героями мультфильмов превращали жвачку в нечто большее, чем просто сладость. Эти вкладыши были как настоящая валюта: мы играли на них, обменивали и даже продавали, чтобы купить обед в школьной столовой.
Но особую ценность имели японские пеналы с мягкой поверхностью, кнопками для открывания и картинками «Хеллоу Китти». Пеналы в нежных тонах, а также нежнейшие ароматные ластики казались нам атрибутами другой реальности, где все устроено иначе. Эти вещи из другого мира были редкостью и предметом зависти.
Очереди тогда были жизненной необходимостью, а умение занять место — одним из навыков выживания. С детства мы были обучены стоять и ждать, и в нашей семье это нередко приправлялось анекдотами, которые облегчали скуку ожидания. Один из самых любимых был про женщину, увешанную туалетной бумагой, будто гирляндой, от шеи до пола. Навстречу ей другая, с восторгом: «Где достали такую роскошь?» А та невозмутимо: «Да нет, я из химчистки иду». Этот анекдот стал символом абсурдного быта, в котором приходилось существовать, выстраивая свою жизнь в стране вечного дефицита.
Среди полезных знакомых моих родителей была легендарная, известная всей Москве спекулянтка Альбина. Ее конспиративная квартира на Ленинском проспекте больше напоминала склад конфиската или контрафакта: от пола до потолка все было забито дефицитными вещами — одеждой, обувью, косметикой и духами. Каждая вещь здесь была добытым трофеем, за которым стояла своя сложная история.
Знакомством с Альбиной не брезговали и весьма известные люди. «В гостях» у нее легко можно было пересечься с Лией Ахеджаковой и Людмилой Гурченко, приехавшими на примерку чего-то особенного. Визиты клиентов Альбина старалась разносить по времени, но далеко не всегда удавалось избежать пересечений. В ее квартире бывали и мужчины, ценящие стиль и редкие вещи; Глеб Панфилов и Андрей Тарковский иногда заглядывали сюда за модными костюмами-тройками, твидовыми блейзерами и джинсами — стиль был для них делом важным, не меньшим, чем творчество.
В конце 80-х дефицит в СССР достиг апогея. Введенные талоны превратили даже базовые продукты в предмет почти отчаянной охоты. И вот в зимнюю метель две хрупкие актрисы — моя мама и Лия Ахеджакова — отправились «на дело» и взяли меня с собой в качестве подмоги, чтобы справиться с транспортировкой продуктов до машины, если удастся что-то добыть.
Ночью мы пробирались по заметенным снегом дорогам к далекому гастроному в районе Теплого Стана, где нам назначили «стрелку» — встречу с Аллой Михайловной, директором магазина. Пройдя через задний вход, втроем пробрались по темным коридорам подсобок, ведущим к ее кабинету. Алла Михайловна, женщина хрупкого телосложения и с ярким макияжем, встретила нас в своем боевом образе; от нее ощутимо веяло духами «Пуазон» от «Кристиан Диор» — их аромат стал визитной карточкой московских дам с хорошими связями.
На столе нас ждали закуска и коньяк — без этого подобные дела не решались. После пары часов застолья и оживленной беседы Алла Михайловна, будучи уже в приподнятом настроении, отдала приказ: «Василий, открывай!» Это был сигнал для сотрудника, который раздвинул перед нами массивные двери, преграждавшие доступ к подвальным холодильным камерам. Мы спустились вниз и обнаружили целый склад дефицита: полки были завалены колбасами, сырами, мясом, фруктами — всем тем, что недоступно обычным покупателям.
Очереди тогда были жизненной необходимостью, а умение занять место — одним из навыков выживания. С детства мы были обучены стоять и ждать, и в нашей семье это нередко приправлялось анекдотами, которые облегчали скуку ожидания.
Я, пока мама и Лия договаривались, бродил по пустому темному торговому залу, глядя на грязные полки, где были лишь бутылки минеральной воды «Ессентуки № 4» и пакетики с хмели-сунели. Весь гастроном казался заброшенным и затхлым, однако внизу, «для своих», был другой — дивный, но обреченный мир!
Наступали 90-е: менялись эпоха и страна, а сам дефицит уходил в прошлое вместе с Союзом. Вскоре в магазинах возникнет изобилие — правда, вместе с ним исчезнут и деньги, но это уже другая история. Жизнь при дефиците привила нам отличные навыки выживания, и кто знает — может, они еще пригодятся.
Во время паники пандемии 2020 года и локдауна в Лондоне я сразу вспомнил, каково это — пустые полки и массовое скупание всего подряд. Люди сметали туалетную бумагу, а я-то, «сделанный в СССР», знал, что этот товар в таком количестве им точно не пригодится. Всегда найдется газета «Правда», ну или «Санди Таймс», аккуратно нарезанная «на гвоздик». С умилением глядя на британских друзей по несчастью в ворохах из туалетной бумаги, я методично укладывал в тележку бакалею и консервы. Сработал спасательный советский рефлекс.