Журналист, телеведущий, генеральный директор и художественный руководитель Московского цирка Никулина на Цветном бульваре
Моя первая поездка за границу была совсем неординарной, потому что мы поехали не куда-нибудь, а в Париж. Это был 1970-й. На мой неокрепший ум эта поездка оказала очень серьезное воздействие. Я тогда учился в девятом классе, мне было 14, и на многие годы жизнь для меня четко разделилась на две части — до Парижа и после.
Друзья родителей пригласили нас на две недели погостить. Замечательные люди: Пьер Робер Лили и его жена Нина. Они познакомились с родителями во время гастролей во Франции и сначала приезжали по нашему приглашению в Москву, а потом сами позвали нас в Париж. Добирались мы поездом. Почему-то нам сказали, что это дешевле. Выяснилось, ни фига не дешевле, потому что все это время надо еще что-то есть.
Париж оказался совершенно другим даже не с точки зрения жизни, а с точки зрения космоса. Мы с мамой уходили где-то часов в восемь утра и приходили где-то к десяти вечера, еле волоча ноги. Я помню знаменитый блошиный рынок Марше-о-Пюс[41], который тогда был в центре Парижа, это было сногсшибательное зрелище. И забегаловки, и кафешки, и рестораны — в том числе те, в которые нас приглашали. И магазины, само собой. Меня тогда сводили на премьерный показ «Иисус Христос — суперзвезда» в «Олимпии». И на премьерный показ «Заводного апельсина» Кубрика в кино. То есть это такой шок оказался, очень серьезный. Мне было безумно жалко, что со мной нет моих друзей и они не могут всё это увидеть. И я от этого страдал, что всё — мне одному. Думаю, что папа с мамой, если бы могли заранее оценить то влияние, которое на меня окажет поездка, может, и отказались бы от нее. Для родителей это была, в общем, не то чтобы дежурная вещь, но ничего особенного. Они ездили много и часто, и для них происходящее вокруг не стало неожиданностью. А для меня, тем более в 14 лет, конечно, это был серьезный удар по башке.
У меня тогда не было желания привезти что-то на память, потому что я знал, что эта поездка сама по себе врежется в память на всю жизнь.
Из незабываемых вещей у меня были кожаные штаны. Даже не знаю, с чем сравнить их по тем временам, — многие смотрели на меня попросту с подозрением. И много пластинок я привез оттуда, наверное, штук 20: тогда как раз вышли первый после распада «Битлз» диск Маккартни и последняя пластинка «Дип Пёрпл». В следующий раз я поехал за границу только спустя 25 лет, ведь моя профессия не связана с какой-то выездной деятельностью.
У нас в семье не было такого, что называлось раньше «вещизм». И если чего-то не хватало, никто из этого трагедии не делал. И я тоже так был воспитан.
Конечно, желания определенные были. Вот в старших классах школы мне очень хотелось мопед. А они были достаточно дефицитны, зайти в магазин и купить было нереально. Да и родители мне все время говорили, что мопед — это дорого и сложно. Как я теперь понимаю, они просто боялись за мою безопасность. Но в конце концов мопед у меня появился. Сначала с клятвенным обещанием ездить только на даче, только недалеко и только в шлеме. Но потом я, конечно, стал кататься и по Москве.
Когда я учился в шестом классе, мне из Америки, по моей просьбе, привезли джинсовый костюм. Это был настоящий «Левайс 501»[42] — я пришел в нем в школу, и меня тут же из нее выгнали. Но все успели меня в нем увидеть! Я достаточно быстро вырос из этой вещи, однако года на полтора ее точно хватило.
У нас в семье не было такого, что называлось раньше «вещизм». И если чего-то не хватало, никто из этого трагедии не делал. И я тоже так был воспитан.
Из поездок родители привозили какую-то валюту, ее можно было менять на чеки и бесполосые сертификаты[43]. На них кое-что покупалось в «Березках». Но это были не такие деньги, чтобы покупать что-то всерьез. В основном у родителей все уходило на жизнь там, ведь платили им совсем немного. В США отцу, уже заслуженному артисту, платили шесть с половиной долларов за спектакль. На эти деньги нужно было есть. Ну как бы командировочные, суточные, никто не получал гонораров. Однако некоторые артисты умудрялись во время гастролей копить на машины. Для этого брали с собой еду. Бывало даже такое, что и суп, и сосиски варили в биде, а биде эти лопались от кипятка. Чего только не было во время гастролей — это расскажет вам любой артист. Мои с собой как-то ничего не возили, ибо прекрасно понимали, что всего не увезешь. Хорошо жили те, у кого были цирковые номера с животными, потому что на них выделялись отдельные продукты. Естественно, животные слегка недоедали, но им это не сильно вредило. А коллектив зато ел и щи, и борщи.
Если говорить о продуктах, то в 70-х в магазинах их было значительно больше, чем в 80-х, я уже не беру 90-е. Но самое изобилие, конечно, было во время Олимпиады. Это был просто капитализм. Были финский сервелат, датское пиво, американские сигареты — все лежало свободно.
Появилось незадолго до Олимпиады, еще такая репетиция была где-то за пару недель, когда все начали завозить. А потом было довольно долго, потому что очень много завезли, очевидно. Но это уже не для всех. Это как раз был тот дефицит, который надо было доставать по знакомству и прочее, прочее. Как сигареты «Союз Аполлон». Конечно, у нас в семье проблем было меньше, потому что был папа, а ему мало кто отказывал. Если отказывают, значит, действительно нет. Папа просить не сильно любил, хотя понимал свою обязанность перед большой семьей. Мы жили в коммуналке на Арбате, и нас было 17 человек. Ну и всё надо было. А когда уже на Бронной жили, там был какой-то момент… кончилась туалетная бумага, вернее, даже не кончилась, а подходила к концу. А это был тогда дефицит тотальный. Тогда даже были анекдоты, когда один мужик спрашивает: «Где взял?» А другой отвечает: «Из химчистки несу». И я сейчас помню: дело было зимой и отец сидел раскладывал пасьянс, а мама с бабушкой ему клевали печень: «Юра, ну поезжай. Ну надо купить, заканчивается, как жить-то теперь». А он — то ли ему было лень, то ли не в настроении, то ли не хотелось, не знаю. В общем, как-то он отнекивался, но они его достали в конце концов. И он, страшно сердитый, надел дубленку, шапку, хлопнул дверью, ушел в мороз, в зиму. И вернулся минут через 40, красный от натуги, потный и вволок в квартиру пинками огромный ящик на 100 рулонов туалетной бумаги. И торжествующе сказал: «Вот, теперь усритесь!»
В 60-е годы было очень много хороших магазинов в центре, в окрестностях Гоголевского бульвара, между Сивцевым Вражком и Гагаринским. Помню, как мы с бабушкой ходили в магазин «Три поросенка» на Остоженке. Были прекрасные овощные. Все было замечательного качества. Все очень вкусно. Но не все было доступно, потому что в семье тогда было не так много денег.
Еще одна важнейшая вещь, которая была в те годы блестящей, — образование. Я долго учился на факультете журналистики: восемь лет. Вечернее, потом заочное, потом опять вечернее, потом академы. На восьмом году меня там все знали и так привыкли, что, когда я заходил, мы могли пить чай на кафедре, разговаривать с аспирантами и педагогами. Такой уже полусвой, вечный студент. Но там действительно учили. И я прекрасно помню, как мы, вчерашняя абитура, пришли на первое занятие по русскому языку и вышла преподавательница и сказала: «Здравствуйте. Я буду учить вас русскому языку. И еще меня называют „кошмар факультета“. А сейчас будем писать диктант». Ну, мы все, в общем, люди грамотные достаточно — какая-то международная группа была, элита факультета. И я сделал, по-моему, 40 ошибок. Она говорит: «Вот теперь мы будем начинать учиться русскому языку с начала». И так было во всем.
Отношение к образованию переходило на отношение к профессии. Когда я пошел работать на радио, моя должность называлась «младший редактор отдела экономической информации». «Маяк», «Последние известия», конечно. Я был «прислугой на все случаи жизни». И кофе принести, и провода заказать, и каналы связи, и в машбюро, и из машбюро, и на выпуск папку отнести. Но таких, как я, никто на пушечный выстрел к эфиру не подпустил бы тогда. И не подпускали, естественно. Потому что нечего там делать-то, учиться надо. Но тем не менее мы, то есть такие, как я, в обязательном порядке два раза в неделю посещали занятия по технике речи. Нам вели мастер-класс такие люди, как Левитан, Высоцкая. Спецсеминар по русскому языку вел Розенталь[44], на минуточку. То есть нас готовили. Давали понять, что сегодня вы никто, но должны заниматься, потому что кто знает — может пригодиться… Это самая лучшая школа. Когда пришел работать на телевидение, я понял, что все мэтры программы «Время» — журналисты, комментаторы, корреспонденты — все прошли школу радио. Телевидение — вещь наркотическая. В первые годы, когда я с телевидения ушел и пришел в цирк, мне снились сны, что веду программу, а мне папку не принесли или гости не пришли, — какая-то там ерунда, какая-то лажа.
Но самое изобилие, конечно, было во время Олимпиады. Это был просто капитализм. Были финский сервелат, датское пиво, американские сигареты — все лежало свободно.
Мне не случалось бывать на распродажах — это было популярно в театрах, допустим в Большом. А в цирке все всё тратили, но ведь и артист цирка сам по себе попроще? Я помню, как в конце 80-х годов случилась первая коммерческая поездка в Америку, то есть артистам платили гонорары. И артисты, которые всю жизнь ездили работать за копейки, вдруг стали получать вполне достойные деньги, по 150 или 200 долларов за спектакль. И поэтому корабль, который плыл с багажом оттуда… как он не утонул, я не знаю. Потому что тогда покупались биде, джакузи — то, чего здесь вообще не было. То, чего в нормальной жизни никто бы себе не купил, тем более не волок бы из Америки. В тот момент в моей семье появилась машина.
До этого в нашей семье всегда были «Волги». Отец с мамой научились водить, когда он готовился к съемкам у Рязанова в «Берегись автомобиля». Но его цирк на съемки не отпустил, поэтому играл Смоктуновский. А навыки остались, и права они получили с мамой. С «Мосфильма» каждый день приходил инструктор, они ездили по переулкам, один раз чуть дворника не задавили… Но как бы права есть, а машины нет. И решили на семейном совете купить машину. Отец говорит: «Семья большая, значит, надо большую машину». А у «Волги» есть «универсал». Называлось это ГАЗ-21М. «А мы бы с Таей тогда ездили на гастроли на машине, чтобы не таскаться там с чемоданами. А так — погрузились и по стране». Они же в основном по центральной части ездили. Он пошел узнавать, где и как можно купить, там же очередь, стоять надо долго, а долго не хочется, но есть знакомые. И, значит, вроде бы всё — договорились уже; а потом вдруг возник вопрос, что эти машины просто так не продают. Должно быть разрешение Министерства обороны, потому что в случае военного положения такие машины признаются мобилизованными для нужд армии. Поэтому надо на учёт ставить. И он ходил на прием к замминистра обороны. В конце концов разрешили, и мы купили эту машину. Она нам долго верой и правдой служила. Я ее потом приканчивал — это было мое первое авто.
Первой нашей иномаркой был «Мерседес», который привезли из Греции. Причем он был куплен за какие-то совершенно смешные по тем временам деньги. То ли ворованный, то ли какой-то левый. Он был не новый и в целом убитый, но, когда заводился, я на нем с гордостью, ездил, конечно. Помню, на этом стареньком «Мерседесе» привез домой свою будущую жену и тут же к моей будущей теще прибежал сосед и сказал: «Ну, вот Машка-то молодец, а! Вот так отхватила-то, а!» Но в основном он стоял, и в конце концов его за копейки продали, это был 1980-й. В 70-х в городе было всего несколько иномарок: машина была у Кобзона, у Высоцкого и у Рязанова. Тогда на них оборачивались, машин в целом было мало.
А потом из Америки, вот из этой коммерческой поездки, отец привез подержанную «Вольво». Ему посоветовали машину не американскую и правильно сделали на самом деле. Причем тоже были сложности тогда — и с запчастями, их не хватало, и сервис был всего один, где иномарки для дипкорпуса ремонтировали, на Мосфильмовской. И надо было туда еще попасть.
Иногда отец привозил домой какие-то сборники карикатур, смысл которых был понятен и из которых могла родиться, в силу фантазии, какая-то реприза. Был какой-то альбомчик, который он взял где-то в Ленинграде и привез в Москву. Открыли — а там на первой же странице нарисован человек, который несет красный флаг, на флаге — серп, а молот упал ему на голову. Мама сказала: «Блин, если б я это увидела, я бы тебе не разрешила антисоветчину возить». Был у нас Солженицын, позже — Бродский и полузапрещенные тогда Цветаева, Пастернак, Мандельштам. Однажды, особенно когда отца стали тягать по делу Колеватова[45] и вообще вопрос стоял о том, что возможны обыски и прочее, книги были сплавлены на дачу дальним родственникам. Но, слава Богу, все обошлось, и они вернулись обратно. Я все их читал, и не могу сказать, что́ меня впечатлило больше. Бродский — замечательный, Цветаева — отдельный разговор, а вот Солженицын… Как-то раз в гостях у нас был Константин Симонов, они с отцом готовились к съемкам фильма «Они сражались за Родину» и часто встречались. Отец хотел понять и почувствовать, что и кого ему играть. И я его спросил: «Константин Михайлович, а какого вы мнения о творчестве Александра Солженицына?» И он, помолчав, ответил как человек интеллигентный: «Ну что я могу сказать… Большое спасибо ему за „Один день Ивана Денисовича“». Этот ответ четко соответствовал моему ощущению. И как-то на одном полуинтеллектуальном толковище я пытался свою точку зрения высказать, но меня заклевали. После этого уже не лез со своим мнением.
В семье была фотокамера, причем неплохая по тем временам, — «Практика», немецкая цейсовская оптика, кстати, купленная в Москве. Потому что директором магазина «Фотолюбитель» (или «Кинолюбитель») был отцовский приятель. У него, кстати, в свое время часто бывал Хрущев. Он очень любил фотографировать и заезжал к нему в магазин. Там все было для элиты и суперэлиты: все заказывалось, надо было где-то доставать. Проявляли дома, у нас был увеличитель, ванночки, красный фонарик.
Я хотел поступать во ВГИК. Потом понял (вернее, мне деликатно объяснили), что мне ничего не светит, потому что на операторском нужно сдавать химию, а химия и я — взаимоисключающие вещи. На выпускном экзамене по химии я успел сказать два слова: «водородистый кислород». Мне сказали: «Тройка… идите, идите».