Кинорежиссер, сценарист, продюсер, народный артист Российской Федерации, лауреат Каннского кинофестиваля
Советская власть всегда выражала свою любовь к человеку через паек. Пайки у всех были разными, и даже столовые в учреждениях были на разных этажах: для начальственного состава и для обычных сотрудников. Лучше всех в этом смысле жили старые большевики (они, конечно, постоянно менялись — самых старых энкавэдэшников сменяли более молодые. Сначала это были большевики 20-х, потом 30-х и т. д). Всем им полагались пайки! Кажется, их выдавали на улице Грановского, где сейчас Романов переулок. Некоторые пайки были сделаны даже любовно: в них могли положить печеные пирожки и мечту советского человека — открывающую все двери палку копченой колбасы, такой фрейдистский символ. Также туда могли входить нежнейшие севрюги, замороженные куры разного качества и икра. Все это было важно и празднично. У жены нашего любимого друга Ильи Нусинова то ли дед, то ли отец был из старых большевиков. Старобольшевистские пайки были большими! Настолько, что их делили на несколько семей. Мне было лет 10, когда я попробовал в гостях пирожки из такого пайка — они тогда заслужили мое особое внимание! Воспоминания о них я пронес через всю жизнь.
Постепенно к пайкам подтягивали одно ведомство за другим, и их стали получать судьи, прокуроры, писатели… Самые заслуженные получали бесплатно. Союз писателей получил пайки на рубеже 70–80-х годов, и я помню, как ходил за ними. Это был бедный паек, просто чтобы жить. Деликатесов, выражающих особую любовь, туда не клали. Раздача была на Арбате, в Плотниковом переулке.
Там стоял большой серый дом с магазином «Диета» — сейчас там ресторан «Абрау Дюрсо». Напротив него — маленький домик. В подвале (или полуподвале) идущая вниз лестница, где и стояла очередь из писательских родственников: детей, внуков и племянников. Нужно было назвать фамилию, чтобы тебя нашли в списке.
Представляете, какая это была огромная машина? Тайная и невидимая, где крутилось, резалось, заворачивалось. Еще была книжная лавка писателей на Кузнецком — они имели право на книги, которые нельзя было купить в обычной жизни. Это тоже была привилегия. За книгу можно было много чего достать, я даже резину для «Жигулей» добывал. В ранних 70-х книги стали модными. Дюма, переводы или детские книжки — все это были маленькие ключики, способные открыть вам разные дверцы.
Союз писателей получил пайки на рубеже 70–80-х годов, и я помню, как ходил за ними. Это был бедный паек, просто чтобы жить. Деликатесов, выражающих особую любовь, туда не клали. Раздача была на Арбате, в Плотниковом переулке. Там стоял большой серый дом с магазином «Диета».
То была тотальная, вездесущая система, которая, в общем, функционировала как система второго распределения, по-своему держащая общество. Один работает в поликлинике, другой в паспортном столе, всегда можно найти знакомых. А паспортный стол на Кузнецком — это важное место! Там же дают справки! Уплотнение! Освобождающиеся комнаты! Если вовремя зайти с коньяком и деньгами к начальнику ЖЭКа, можно и комнатку отхватить. А в каждом магазине есть уборщица, а у нее дочка и пьющий зять, и все они получали доступ к этим курам и колбасе. У нее все было! Это все работало как вполне отлаженный живой мир, всепроникающая система сдержек и противовесов, «дубль-жизнь», позволявшая существовать. Причем в жизни этой не было ни обреченности, ни отчаяния. Оно наступило позже, уже в 90-х, когда пропала еда и расцвели рынки.
Когда я вступил в Союз кинематографистов, пайки выдавали и нам (недалеко от Радиокомитета, в сторону Садового), но это было уже вырождение. Там была каменная мороженая венгерская курица и вечная палка колбасы. Очень важно было иметь знакомого мясника. Ему нужно было платить за килограмм 50 копеек или рубль «сверху». Познакомиться было нетрудно: нужно было ему как-то подмигнуть. Я тогда был никому не известен, просто в некоторых случаях оказывался достаточно наглым. Достать что-то было не главное — скорее это походило на спорт. Помню, с одним мясником в магазине на Флотской улице в районе «Водного стадиона» выпивал прямо на плахе, на которой они рубили довольно уродливые туши. У меня даже появляется эта тема в фильме «Такси-блюз». Однажды мясник говорит мне: «Бери свиную ногу, баранину не советую, она третий день лежит». Я говорю: «Почему же ты ее не продал?» В ответ он произнес фразу, которую я запомнил на всю жизнь: «Кому? Этим!?» «Эти» — очередь из людей, терпеливо ждущих в зале у прилавка.
Мои родители были не «доставалы». Вот, скажем путевки в Дом творчества от Союза писателей в Коктебеле в Крыму. Каждый раз мама волновалась. Отец тоже, но он был не в счет, он не умел договариваться. Мама брала книги, которые она переводила. Вечный «Малыш и Карлсон», которого должна была подарить (его же тоже нельзя было просто так купить в магазине, тоже нужно было доставать). Дарила ли она уже эти книги в прошлом году этой «жабе», которая сидела на этих путевках? Можно ли попросить путевки на июль или только на июнь? А на август уже нельзя? И самое главное — какой домик. Нужно ведь, чтобы домик был достойный: если не в первом ряду ближе к морю, то хоть во втором… Дачи у нас не было, она появилась у меня много позже.
В то время возникла билетная мафия. Люди построили себе карьеры и сделали огромные деньги на том, что регулировали очереди на Таганку и во МХАТ. Группы специальных людей контролировали все билеты — они стояли в ночных очередях с пяти-шести утра, а потом перепродавали их втридорога.
Люди построили себе карьеры и сделали огромные деньги на том, что регулировали очереди на «Таганку» и во МХАТ.
О фарцовщиках знают все, но самые главные мастера были те, кто покупал и продавал чеки у магазинов «Березка». Там была вершина дефицита, можно было купить почти что угодно. У меня чеков никогда не было, я этим не увлекался. Однажды писатель Виктор Платонович Некрасов после первых каких-то полученных чеков принес нам домой волшебных вещей: копченого угря из «Березки», джин «Бифитер» и сигареты «Данхилл». От этой пачки пахло капитализмом! А охранника Тауэра с этикетки джина я помню до сих пор. Некрасов был киевлянин и жил у нас на Калининском[39]. Мне было лет 12 или 13 — значит, был примерно 1964 год.
Знаменитая «Березка» была у метро «Академическая». Там работали так называемые «ломщики». Вот приехал человек с чеками — например, получил их, когда работал в Монголии, и не знает, что с ними делать. Или люди, которые приезжали из провинции в «Березку» чтобы что-то купить. Это и были их клиенты: они «помогали» купить или продать чеки и «ломали» деньги во время передачи. Мне об этом рассказывал легендарный ломщик с «Академической». У него было прозвище «Пионер». Он был такой один! Переодевался в провинциала, нанимал женщину и мальчика, и они вместе изображали семью, которой нужно продать чеки. Подходит покупатель. Начинается сделка, то есть сцена. Чеки продаются, условно, по 7 рублей. Они начинают считать, озираются — вдруг милиция, фальшивый мальчик тянет «папу» и говорит: «Пойдем, я устал»; короче, создается атмосфера суеты и паники. Деньги пересчитываются, потом «ломщик» говорит: «Нет, не так, давайте снова»; опять идет счет, потом купюры «ломаются», подменяясь резаной бумагой, и стороны расстаются. Мошенническая схема на грани гениальности… Я даже хотел написать сценарий про такого мальчика, который ходит к «Березке» вместе с «папой». Он же что-то врет дома, чтобы на три часа уйти обманывать людей. У него есть фальшивая мать… Но этот сюжет я так и не воплотил.
Я учился во французской спецшколе на Мещанской улице, это метро «Проспект Мира». Жили мы на Калининском, в школу меня водила няня. Мы ездили на трамвае или троллейбусе, потому что она не любила метро. Помню, как вместе стояли в очереди и писали на ладошке свой номер химическим карандашом.
Самым выгодным, что можно было привезти из-за границы, считались шелковые платочки. Ими можно набить целый чемодан, они невесомые и не занимают места! Фарцовщики покупали вещи в основном у балетных.
Считалось очень важным купить дубленку: она служит тебе много лет и греет. В «Березке» можно было достать хорошую — кажется, я именно там и покупал ее, когда мне было лет 20. Во время афганской кампании грубые дешевые дубленки возили из Афганистана — такие расшитые.
Джинсы я даже не успел захотеть — их привозил Некрасов, а мамины друзья детства из Франции стали ездить в СССР. У меня были старые джинсы, я их очень долго носил. В то время Россия уже начала «открываться». Русский язык стал очень популярен во Франции. В детстве мама дружила с Жаном-Пьером Вернаном, он был крупным ученым и известным историком (она пишет об этом в книге «Подстрочник»). Его жена Лида Вернан была русских кровей, преподавала язык в университете и посылала сюда своих любимых студенток. Разумеется, что-то передавала с ними. Так что вопрос с джинсами остро не стоял!
Еще в 10 классе мне привезли пластинку «Битлз» «Хелп!». Она сделала меня популярным человеком! Я принес ее в школу и показал всем. Тогда это был клад! Одноклассники переписывали ее на магнитофонах «Комета МГ» или «Яуза-5». Это было уже в 45-й школе, где работал директором легендарный Леонид Мильграм. Родители познакомились с ним на каких-то семинарах и пристроили меня туда. Так что я никогда не ходил в школу рядом с домом: это были Новые Черемушки, блочные пятиэтажки вокруг и обычные, простые ребята, с которыми мы вместе учились. «Такой» я был там один.
Моя первая поездка за границу случилась в 1987 или 1988 году. Мой брат женился и уехал и уже какое-то время жил во Франции. До этого мне всегда отказывали, и меня это очень задевало. Не выпускали даже в Индию! В то же время потихоньку начали выпускать маму — она долго была невыездной, потому что провела детство во Франции. Итак, я на целый месяц поехал к брату в Париж на поезде. Считаю, что на настоящий Париж, который я любил, я опоздал. Еще в 70-х годах там был настоящий дух. Потом город начал меняться, больше походить на открытку, подстраиваясь под американские представления, и я немедленно это почувствовал. Я тогда очень хорошо знал язык, уговорил маму перевести «Пену дней» Бориса Виана. Впрочем, там все равно было хорошо — гораздо меньше туристов, чем сейчас, и не было столько полиции на улицах. Было очень свободно, меня поражало это чувство. Потом я оказался там после «Такси-блюза» и стал сразу знаменитым — было очень странно; но это уже потом, после Канн, где жюри возглавлял Бертолуччи.
Советская действительность была устроена так, что все было не для всех. Это было элементом общей системы. Многое зависело от того, были ли у тебя знакомые директора магазинов. Чтобы попасть в ресторан «Арагви» или в Доме кино, надо было кого-то знать и пройти через закрытые двери. Каждый раз волнение и приключение. Странным образом сейчас все это превратилось в приятные воспоминания. Да и тогда никто не был подавлен. Мы были как будто веселыми собирателями, вроде какой-нибудь доисторической группы неандертальцев, подбирающей улиток или корешки и ягодки, а потом поедающей это совместно у костра. Праздник, когда каждый приносит то, что сумел добыть.