Советский и российский кинорежиссер, сценарист, продюсер, педагог; заслуженный деятель искусств Российской Федерации
В 1970-х главным дефицитом для меня был дефицит, с одной стороны, понимания жизни, а с другой — культурных впечатлений. Мой папа — кандидат наук, а мама преподавала в младших классах. Они растили меня так, что я видел мир через розовые очки, а когда приехал в Москву в 1972-м, чтобы поступить в Институт стали и сплавов на физику металлов, оказалось, что не все люди такие хорошие, как я думал раньше. Меня поселили в общежитии в Салтыковке, за 20 км от города, нас там было 12 человек в одной комнате. В мой родной Донецк никто особо не ездил на гастроли, поэтому в Москве на меня обрушилась настоящая волна культуры. Я всегда вписывался на лишний билетик. Посмотрел «Спартака» в Большом: мурашки по спине, истинное искусство! Сейчас могу сказать, насколько сильно это меня изменило! Однажды к нам в институт на творческий вечер пришли артисты театра на Таганке. Актриса Мария Полицеймако имела неосторожность обмолвиться, что приглашает посмотреть что-нибудь. А билетов было не достать! Мы с другом набрались наглости и попросили у нее входные — это без мест, но можно было устроиться на балконе. Тогда я посмотрел спектакли «Антимиры» по Вознесенскому и «Под кожей статуи Свободы» по Евтушенко, а еще «Гамлета» с Высоцким! Однажды Маша спрятала нас в гримерке, и он зашел туда! Мы пригласили его в Институт стали и сплавов. Он отказался — говорит, сейчас некогда, очень много пишу. А вот с Юрием Любимовым я встретился много позже, уже в 1990-х. Это случилось у Брынцалова: он посадил нас друг напротив друга, как режиссеров «Мастера и Маргариты». Брынцалов тогда, помнится, ничем нам не помог. От той встречи выиграл только Николай Караченцов, которому хозяин, расчувствовавшись, предложил расцеловаться. Коля согласился и получил от него в подарок ключи от новенькой спортивной «Тойоты». Это был 1996 год.
В своей 17-й школе в Донецке я всегда «котировался»: когда мы делали живую копию памятника молодогвардейцам — стоял за Олега Кошевого. И вот мой товарищ по школе вдруг поступил во МХАТ[38] на актерский. Поневоле задумаешься: «А чем я хуже?» Ходил я к нему на занятия и лекции, а потом решил и сам попробовать: курсы набирали Табаков и Козаков. Оба сказали, что я интересный, но нужно, чтобы выветрился донецкий говор. По иронии, позже Табаков хотел играть кота в «Мастере и Маргарите», а Козаков был готов на любую роль, но не сложилось.
В те годы фарцовщики были повсюду. Когда хотелось слушать новое, все без конца переписывали друг у друга — с магнитофона на магнитофон. Скажем, Высоцкого — с бобин. У кого-нибудь появлялась дефицитная пластинка, запись с которой можно было перенести на бобину, а потом эту бобину отдавали для перезаписи с нее — за пять рублей. Порой уже и слов было не разобрать, а запись всё копировали! На четвертой копии уже ничего не было слышно. Помню, мне очень хотелось послушать пластинку «Иисус Христос — суперзвезда», где пел Иэн Гиллан из «Дип Пёрпл». Я даже нашел человека — он был экуменист и, как церковник, приветствовал любую религиозную рекламу.
Джинсы я захотел иметь почти сразу, как приехал в Москву. Все ходят в них, а я нет?! Стоимость обязательных атрибутов модного молодого человека сильно превышала мой месячный бюджет, даже с учетом тех небольших денег, которые мне отправляли родители. Начались поиски перекупщиков. Тогда было очень важно, чтобы на джинсах с внутренней стороны на ширинке была этикетка «Мэйд ин ЮЭсЭй».
И вот в 1990 году попадаю в ЮЭсЭй. А там нигде нет такой этикетки! Есть «Мейд ин Макао» или «ин Чайна». Они говорят — вы о чем? У нас все производство выведено из страны! Не знаю даже, где на советские джинсы клеили такую этикетку. Но этот матерчатый лейбл был ужасно важен. У меня были джинсы «Рэнглер», и я их заносил до дыр! А сейчас как раз такие продаются, с дырами.
Один мой друг продал мне ботинки на платформе два сантиметра и еще три сантиметра каблук. За большие деньги! Они были тяжелые, как свинцовые, и в целом выглядели как в фильме Кубрика «Космическая одиссея». Тот парень еще шил батники. Тогда были модны модели с огромными воротниками, а сзади они заканчивались как платочки на пуговке.
Еще мы покупали у поляков блейзеры. Как-то раз играли в теннис у гостиницы «Белград», а они там стояли с пакетами, фарцевали. Там, на Плющихе, мы и произвели этот товарообмен — в скверике, чтобы не увидели ни дружинники, ни милиция. За такое можно было схлопотать статью за антисоветскую деятельность. Нас, правда не ловили ни разу — мы не часто злоупотребляли, но лишь потому, что у нас на это не было денег. Уже во ВГИКе на IV курсе мне дали стипендию Эйзенштейна: 75 рублей против обычных 40. На пятом курсе я заслужил уже ленинскую: 100 рублей. Я было отказался, посчитав, что Эйзенштейн звучит престижнее, но мастера настояли (это было уже в 80-х).
Еще в начале 70-х были модны бакенбарды. Я их старательно отращивал, но быстро сбрил, потому что выглядели они не слишком симпатично.
У меня за плечами была музыкальная школа по классу фортепиано, так что в Москве меня сразу позвали клавишником в группу (а позже освоил и бас-гитару). Репертуар был — хард-рок: песни «Дип Пёрпл» и «Лед Зеппелин». Мы играли на танцах: пока играешь, девчонки смотрят восхищенно, а стоит сойти со сцены — ноль внимания. Сначала группа называлась «Блайнд рейн», затем «Ремонт». У этого названия есть история. После первого курса, в 1974 году, я впервые поехал за границу. Нас отправили в Варшаву, а еще в Закопане, по ленинским местам. Именно там, в местном диско-клубе, я позаимствовал психоделический плакат с надписью «Ремонт». Там же в Польше посмотрел кино «Крестный отец», «Французский связной», влюбился в «Кабаре». Кроме неизгладимых впечатлений от этих фильмов я привез домой польские джинсы и куртку. Ну и, конечно, пластинки!
Именно Симонов настоял на том, чтобы роман «Мастер и Маргарита» был напечатан в журнале «Москва».
Приметой времени был книжный дефицит. За валюту можно было купить «Мастера и Маргариту» — и попасть в тюрьму за валютные операции. К слову, перепечатку романа Булгакова я впервые прочитал в 14 лет за одну ночь и это впечатление пронес через всю жизнь — оно во многом определило мою судьбу. Книги невозможно было достать: воры, грабившие квартиры, выносили тома «Библиотеки всемирной литературы» — 200 книг, невероятная ценность!
Здесь можно вспомнить историю, которую рассказал мне Михаил Ульянов на съемках «Звезды эпохи», где он играл маршала Жукова. Ульянов был знаком с Константином Симоновым. Тот получил шесть Сталинских премий и две трехкомнатные квартиры на Пушкинской площади, в доме, где в 1990-м открыли «Макдональдс».
После смерти Сталина Симонов попал в немилость и вернулся в ряды элиты ЦК только после того, как в 1964-м сняли Хрущева. Вместе с ним туда попал и Ульянов, заметивший Симонову: «Ну и чему ты радуешься? Нам придется просто сидеть на заседаниях и без конца поднимать руки». На что Симонов сказал: «А ты представь, скольким людям мы сможем помочь». И именно Симонов настоял на том, чтобы роман «Мастер и Маргарита» был напечатан в журнале «Москва».
Кстати, позже я снимал Ульянова в роли Понтия Пилата.