^{Актер, кинорежиссер, сценарист, продюсер, кинодраматург и педагог, заслуженный деятель искусств Российской Федерации}

В 60-х никакого застоя не было. Наоборот, это были годы, когда полетел Гагарин, годы после знаменитого съезда и разоблачения культа личности Сталина. Время надежд и преобразований. И если говорить про меня — этот период был одним из счастливейших в моей жизни, потому что мы спали по три-четыре часа, потому что ночью на Маяковке читали стихи поэты Рождественский, Евтушенко, а потом мы в театре «Современник» (он был тогда на площади Маяковского) в подвале собирались до трех часов ночи, а в половине четвертого приезжал Высоцкий с гитарой. Знаменитые посиделки, каких сейчас нет.

Это были первые собственные квартиры, это была мечта. Чаще всего их давали в первых кооперативах у метро «Аэропорт». Все, кто их получал, конечно, звали гостей. А это квартиры какие, Господи! Там 18 квадратных метров и кухонька шестиметровая. Но в эту шестиметровую кухню набивалось по 20 человек. На всех было две пачки пельменей, а пили всё, что жидкое. В основном шампанское и красное вино. «Гымза» — такое было вино болгарское в плетеных бутылках. И еще водка, и самогон, и спирт, все выпивалось. А купить водку ночью в Москве в 70–80-х годах было невозможно. Был период, когда водку ночью продавали таксисты, тайно, за две цены. И это было счастье, потому что хоть за две цены, но зато можно было взять в полвторого бутылочку. И вот все это на кухню собиралось, и самое главное было то, что все были распахнуты, все были открыты друг к другу, все делились замыслами, планами, надеждами. Это была такая общность, потрясающая совершенно. А есть особо нечего было — кто что достанет. Вот у Игоря Ясуловича жена Наташа делала потрясающий пирог с капустой. И мы знали, что, если она зовет в гости, должен быть такой пирог. Кто-то делал рыбное заливное, кто-то селедку под шубой — знаменитое блюдо, которое вошло в нашу жизнь.

Вот, о дефиците. Давайте поговорим о нем именно в динамике, потому что дефицит в каждое десятилетие работал по-разному. Притом дефицит у одной группы населения — один, у другой — другой. Нельзя найти общенациональный дефицит. Я буду говорить о дефиците, о необходимом, о том, что нужно было для жизни.

Начну с дефицита для ребенка. Мой первенец Егор родился, когда я вернулся из армии, в 1966 году. И это была жуткая проблема, потому что мы категорически не хотели жить с родителями, хотя большая квартира была и у моих родителей, и у Наташиных, но мы не хотели. Это было принципиально в те годы. Уже всё, мы свободны, мы не хотим, мы не хотим! Что́ мы хотим — мы плохо знали. Короче говоря, были кухни детского питания. Наша находилась в Сетуни, а мы жили на «Молодежной». Мне нужно было встать в шесть утра (иначе ничего не оставалось) и в 7:15 выезжать, чтобы к восьми быть уже на Сетуни в очереди. И получить кефирчик, и еще какие-то бутылочки стеклянные были, заткнутые марлечкой. Детское питание. Причем неизвестно, достанется ли; если чуть опоздаешь — всё: расхватали. А выдавалось по списку с фамилиями, на конкретного ребенка. Ужас был в том, что этот кефирчик нужно было ночью разогреть, чтобы надеть соску и эту бутылочку дать ребенку. А всегда не высыпаешься и делаешь слишком горячую воду. И иногда происходила катастрофа: бутылка трескалась, разбивалась и все выливалось в раковину. Не знаю, с чем это сейчас сравнить. Тогда нужно было творожок процеживать через марлю в дуршлаге, растирать — в общем, бессонная ночь. Это что касается детского питания.

Дефицит создавал свои возможности реализации. У каждого были блатные мясники. Я пользовался каналом моего ближайшего друга Игоря Ясуловича. Он был очень любим народом. Жил на Сретенке, в Бобровом переулке, на «Кировской»[20]. И на Сретенке был магазин. Нужно было зайти со двора, найти алюминиевую дверь обитую и постучаться. Были пароли, шифры, а затем надо было пройти вниз, в подвал. И там мясник. Трофимыч его звали. Я не знал его имени. Всегда Трофимыч, видимо, по отчеству. И он уже приготовил косточку с мясом и отдельно какой-то кусок мяса хороший. Оно было мороженое, конечно, сейчас такого мяса нет. А еще дефицитные были куры. Выглядели чудовищно — синие и с тощими ногами. Мы их называли бегунками. Где их выращивали? Причем кормили рыбой, видимо. Ну, нечем было, зерна не было. Кормили какой-то трухой рыбьей, наверное. Они воняли рыбой, когда их варили. Это был кошмар. Зато были праздники. Это удивительно — всегда было диво дивное. В магазинах пусто, а на столе чудеса: и икра, и белая рыбица, и красная рыбица. Доставали всё это, проявляя порой невероятную изворотливость… Нет, были и блатные, конечно. Первый гастроном — «Елисеевский» знаменитый магазин на Тверской.

Я попадал туда, уже когда уже стал известен, уже какие-то особые талоны давали. Помню эти картонные коробки. Ну, открою секрет, уже ничего страшного. Дело в том, что я был ребенком большого начальника. А в свое время Ленин открыл «столовые лечебного питания». Одна была на улице Грановского, другая на улице Серафимовича — в знаменитом Доме на набережной. Ленин сказал, что политкаторжане — они же недоедали. И была открыта знаменитая Кремлевская столовая. Но «политкаторжан» становилось больше и больше. Потому что все чиновники хотели особых условий. И получался паек. Давалась такая книжечка с талонами «завтрак», «обед» и «ужин». Эти талоны можно было продуктами получить. На Грановского была выдача и на Серафимовича, во дворе. Даешь этот талон и на него набираешь. Хотя это смешно сейчас: гречневая каша и сосиски — правда, вкусные. Была особая линия на Микояновском мясном комбинате — седьмая. Для членов правительства — колбаса и сосиски. И вот эти сосиски, знаменитый паштет, оливковое масло… Мы, начиная где-то, наверное, с 1958-го, пользовались этим распределителем. Потому что папа уже был чиновник. А я там всегда брал воблу. Мои друзья просили: «Володя, воблы!» В металлических банках, герметически запечатанных, с откачанным воздухом. Банки предназначались атомному подводному флоту, тем, кто ходил в дальнее плавание — ложились под Кубой и по два-три месяца лежали там. И нужна была соль для моряков. Вот эта вобла была нашим счастьем. Больше ее нигде не было — а там была. Это был дефицит дефицита вообще. Иначе воблу найти было невозможно.

Постепенно дефицит, конечно, менялся. Потому что менялись вкусы, менялось время, все меньше и меньше ходили в гости. Представить себе, как сейчас, чтобы ты заказал и через 15 минут тебе привезли пиццу, или там ростбиф, или чего ты хочешь из «ВкусВилла» или из «Азбуки вкуса», было немыслимо. Все мое детство я стоял в очередях. С карандашом фиолетовым, с номером. У нас была большая семья — у меня два брата и две сестры. И мы по полчаса стояли в очереди за мукой. Я — полчаса, потом приходил Юра — стоял, потом Коля, потом мы менялись. И три-четыре часа нужно было простоять в очереди, чтобы получить 3 килограмма этой муки пшеничной. Больше не давали в одни руки.

Это на ул. Воровского[21] — 1952-й, 1953-й, 1954-й, 1955-й годы…

Карточки убрали где-то в 1949 году, наверное, или в 1950-м. Потому что были карточки хлебные — это самое главное было. Очереди… За всем стояли. За картошкой — в очереди. За кефиром — в очереди. Мы жили на площади Восстания, на улице Воровского. Недалеко — улица Герцена[22]. А около планетария был магазин. Назывался «генеральский», потому что там жили послевоенные генералы. Дальше, если идти мимо американского посольства, мимо школы, где я проучился 10 лет, на Садовом кольце, располагался Морфлот[23]. В Морфлоте жили моряки. Там был большой гастроном. А у нас в семье каждый отвечал за что-то; я отвечал за хлеб. Поэтому после школы шел за батоном или халой. Или за черным «Бородинским». Мама говорила, что́ именно нужно купить. И так каждый день, потому что всё съедалось. Что мы ели на ужин? Самое вкусное — печеная картошка в духовке газовой, пополам разрезанная луковица и черный хлеб. Папа уже был начальником. Но на нашем столе не было ни колбасы с осетриной, ни пиццы «Четыре сыра».

Продукты для праздничного стола нужно было добывать, и за всем нужно было стоять в огромных очередях, естественно. Но на праздники у всех ломились столы. На крупных предприятиях выдавались праздничные наборы. В набор входила колбаса копченая, обязательно. Вареная — реже. Прибалтийские шпроты — обязательно. Две или даже три банки. Консервированный зеленый горошек тоже был обязательно, для салата. Потом — икра красная в маленькой жестяной баночке. Была и черная в наборах побогаче. Самыми лучшими были новогодние наборы. Ну и на 7 ноября. Это все на предприятиях распределялось. Иногда даже бесплатно.

Каждый творческий союз имел свой блат в конкретном месте. Писатели — в гастрономе на Смоленской площади. Обслуживание происходило по списку. Ты приезжаешь, говоришь: я Тютькин. И тебе, Тютькину, дают коробку с продуктами. Ты за нее платишь. Это было счастье! Потому что все это попадало потом на праздничный стол. Значит, уже, извините, есть чем угостить! Денег было немного, но на праздничные заказы хватало, потому что праздник всегда был событием. И хлопоты были не в тягость, а даже желанными. И, конечно, всегда думали, кого позвать, пригласить.

Как проходили праздники? Ну, вот у нас была традиция, потому что мы с Урала: лепили всей семьей для гостей пельмени. Мама считала по 100 штук на одного. Если за столом ожидалось семеро — 700 штук должны были налепить. А почему? Сибирские пельмени — маленькие, из тонкого теста. Конечно, по 100 штук ни мы, ни гости не съедали, но запас должен был быть. Пельмени, горячее, закуски…

Потом стол накрывался к чаю, и в этот момент у нас пели песни. Открывали привезенное из Германии пианино, кто-то за него садился, играл. Чаще всего пели песни из фильмов: их все знали. Было абсолютно нормально петь часа полтора. Всегда в нашей компании был солист, любимец, у которого был голос почти как у Козловского или Лемешева в те годы. А потом подавали чай.

И курили, Господи, курили-то не нынешние сигареты, которые сами горят, а «Беломор», «Север», «Прибой» — чудовищно вонючие папиросы. Воняло табаком потом три дня, потому что курили все мужчины, причем нередко прямо за столом, хотя, бывало, выходили и на балкон. И, хотя мы были детьми, никто не говорил — как можно при детях курить! Это все было абсолютно нормально.

Я закурил в армии в 1963 году и курил много. У меня были высокопоставленные друзья и хорошие сигареты. Мы даже уже «Кент» и «Мальборо» начинали курить. В моей второй картине, «Шла собака по роялю», я снимал город Ковров — это под Владимиром. И во время съемок курил очень много, преимущественно сигареты «Прима». В городе Погаре их делали. Описывая процесс, скажу: чтобы затянуться, нужно было в задницу вставить компрессор. Они не тянулись — были как сырые коряги. Нужно было сушить их на батареях. И фильтра у них изначально не было, он позже появился… Я курил по полторы пачки в день, и у меня поэтому всегда были желтые пальцы. В общем, это кошмар. Но потом появились болгарские сигареты «БТ», «Пчелка». Правда, в продаже найти их было непросто, искать «БТ» нужно было довольно долго. Покупали блоками сразу. Потом появились соусированные и ароматизированные сигареты — какой же это был шик!

Всё в те времена было дефицитным товаром. Обувь была дефицитным товаром. Рубашки. Джинсы были очень дефицитным товаром. Потому что это было то, чего вообще не было. И появились фарцовщики. Это где-то конец 60-х годов, когда стали приезжать иностранцы.

^{Сказали: «Возьмите по банке икры, и будет прощальный банкет. Мы должны угостить наших французских друзей». А по-тихому посоветовали: «Икры возьмите побольше, и еще водку. Можно будет это продать и на вырученные деньги купить кроссовки». Поэтому все, конечно, потихоньку натолкали себе баночек черной икры в чемоданы.}

У фарцовщиков можно было перекупить батничек, рубашку с пуговичками, хорошие «шузы с разговорами» или «на манке». Что такое шузы с разговорами? Это ботинки, и такие кожаные на них еще накладки с дырочками[24]. На манке — это на белой микропорке из каучука. Джинсы. «Трузера на зипперах» — брюки на молнии. Это тоже был шик. Это нигде не продавалось. Их фарцовщики покупали у иностранцев или обменивали на что-то. На иконы, например, был обмен. И очень дорого продавали молодым людям, которые хотели по Тверской ходить и выглядеть стильно. Кок[25]. Галстук шелковый. И — хо-хо-хо! — нейлоновая рубашка! А нейлоновые носки — это ж просто переворот в сознании, дикий дефицит и самое острие моды. Это потом мы поняли, что они ничем не хороши, а тогда…

С Никитой Михалковым мы были дружны в детстве. Папа Никиты уже ездил за рубеж. Он ему, помню, привез первые брюки из Мексики: джинсы с отворотами клетчатыми, Боже! Это я не знаю, с чем сейчас сравнить. «Бентли» и «Ламборгини» даже близко нельзя сравнить с этими джинсами!

Мне тоже что-то перепадало, но немного. Мой отец впервые оказался в Лондоне в 1958 году, первый его выезд за границу. Что до меня, я впервые попал за рубеж со студентами ВГИКа — это была Франция, Сорбонна, наверное, год 75-й.

Нас оформляли: консультации, горком комсомола или партии. Говорили, что ходить мы должны только по трое, а лучше вообще впятером — по одному нельзя. Но научили и как провезти контрабанду. Сказали: «Возьмите по банке икры, и будет прощальный банкет. Мы должны угостить наших французских друзей». А по-тихому посоветовали: «Икры возьмите побольше, и еще водку. Можно будет это продать и на вырученные деньги купить кроссовки». Поэтому все, конечно, потихоньку натолкали себе баночек черной икры в чемоданы. Продавали ее потом в арабском магазине около отеля. Какой-то невзрачный магазинчик. Владелец, наверное, хорошо на нас нажился, он давал, не помню, по 50–70 франков за банку, а ведь черная икра стоила намного дороже.

Из-за икры в той поездке даже случился скандал. Почему? Потому что нужно было хотя бы сколько-то оставить для прощального банкета, а мы всю ее продали. Ведь кроссовки-то нужнее!

Помню свои ощущения от этой поездки: шок от чистоты, от чистых витрин. Первое, что помню, — чистые витрины. Вот эти сверкающие стекла. У нас был кошмар же. Запомнились неразбитые тротуары. И улыбающиеся люди, конечно. Это было тоже потрясение. Люди улыбались друг другу! А когда ты заходил в продуктовый магазин, то был близок к обмороку от увиденного изобилия.

Нас изумило существование кошачьих консервов. Думали, у нас никогда такого не будет. Представить в те годы консервы для кошки! Телятина, курятина, рыба… Это казалось каким-то бредом.

Потом у меня уже было очень много поездок за границу, потому что я в Союзе кинематографистов возглавлял секцию фильмов для детей, фильмов для юношества. Потом Ролан Быков был после меня. А до меня — Кира Парамонова. И меня автоматически ввели в СИФЕЖ[26]. Это организация при ЮНЕСКО, которая занимается детским мировым кино. Это люди далеких от кино профессий: учителя, психологи, а также те, кто не состоялся как режиссер, — и вот они организовали СИФЕЖ и ездят по всему миру. Вот так я побывал и в Калькутте, и в Лос-Анджелесе, и в Париже, и в Амстердаме. Где я только не был с этим СИФЕЖ! И, конечно, это 80-е годы, пустые прилавки — а у меня два сына подрастают и жена, которой хочется колготки и не только. Поэтому в поездки брал с собой список, который мне давала Наташа. Красным в нем были обозначены вещи крайней необходимости: сандалии Егору или для Коли, колготки — три пары. И вот так пунктов 12 красным набиралось, да и того, что не красным, тоже хотелось, конечно. А денег же не было никогда, потому что выдавали нам смешные суточные: пять долларов.

Все знали, что фарцовщики продают не только джинсы, но и валюту. Но это каралось законом, причем строго. Нужно было быть предельно осторожным. Кроме того, купленную валюту еще надо было суметь незаметно вывезти, например запрятав под стельки ботинок, и за границей купить на это что-то ребенку.

На таможне сначала проверяли наличные деньги, потом видеокассеты, чтобы порнуху не привозили. А мы разбирали запрещенные к ввозу кассеты и пленку в целлофан заворачивали: получалась будто бы консервная банка.

Умудрялись провозить всё, даже журналы «для взрослых»! «Плейбой»! За «Плейбой» могли знаете как наказать! Но он был настолько дефицитным, что даже в ГАИ это была главная отмазка, если не деньгами. Тебя поймали, говорят: «Ой, запашок!» А ты ему «Плейбой» — раз! И всё, можешь ехать дальше! Вот как дефицит работал! Поэтому каждая поездка за границу была мероприятием сложным, требующим смекалки и смелости, но — окупающимся! Конечно, хотелось там и пива нормального попить, но приходилось держать себя в руках, потому что список-то есть, а значит, расслабляться нельзя!

Дефицитным было все! Дефицитным товаром был кирпич, дефицитным товаром была фанера. Мы уже начинали строиться сами и ремонтировать дома своих родителей, а стройматериалы было не достать, даже мелочи всякие: шурупы, болты и гвозди.

Чтобы купить книгу, нужно было сдавать макулатуру: приносишь 20 кг — тебе дают талон, чтобы ты купил томик Майн Рида или Алексея Толстого. Существовал кремлевский распределитель, и мы им, по счастью, пользовались! Он находился на Беговой и назывался «Книжная экспедиция». Нам присылали список всего, что издавалось, мы отмечали нужные книги и потом приходили их забрать. Книги были идеальным вариантом подарка. Собрание сочинений — это был очень красивый подарок, очень дорогой.

Но еще важнее и дефицитнее был самиздат. «Один день Ивана Денисовича», «Мастер и Маргарита»… Отпечатанная на машинке «запрещенка» и какие-то книжные редкости ходили по рукам. И тебе это давалось на ночь. Утром должен был вернуть. Это была целая система — и в ней объединялись секретность, опасность, жажда знаний и нечто приключенческое. И после прочтения самиздата, конечно, было о чем подумать и поговорить.

А еще раньше были закрытые просмотры кино. Они проходили, например, во ВГИКе в 7:00. Зал был всегда битком. Показывали итальянское и французское кино. Попасть на такой просмотр было очень трудно. А на те, что были в Доме кино, — просто невозможно. В Доме литераторов тоже были закрытые просмотры. И в Доме журналиста. И на дачах. Кинопленки в больших бобинах привозили в залы. Говорят, на всех госдачах были кинозалы с огромными экранами и проекторами. И вечером семья и гости садились и смотрели кино, привезенное из спецхрана. То, которое не выходило в прокат.

Потом появились кассеты. Первым фильмом, который я посмотрел на видео, был «Однажды в Америке». Мы, 15 человек, посмотрели это кино в полном потрясении.

Во времена дефицита была своя мода и на бытовые удобства. Например, очень популярны были ковры — на то было две основные причины, из которых ни одна не имела отношения к красоте этих изделий, хотя ковры, безусловно, создавали уют и могли прикрыть собой неприглядные поверхности. Причина первая — они делали пол и стены теплее. Причина вторая — они улучшали звукоизоляцию: в типовых блочных многоэтажках очень тонкие стены. Достать ковер было непросто, очередь на покупку по предварительной записи шла месяца три, и с выбором дизайна тоже была лотерея.

Гораздо сложнее было, впрочем, достать мебель. Тогда в моду вошли стенки — финские, чешские, югославские. Был Моссовет[27], это как мэрия сейчас, и был знакомый крупный чиновник, по-моему, начальник торгового управления. Он был небожитель. Не знаю, с кем его сейчас сравнить. С Шойгу, наверное. По-моему, Никита мне помогал в этом деле. В общем, на имя этого начальника было написано письмо-прошение о том, что необходима стенка. Возможно, мы на фильм какой-то ее оформляли, как реквизит. И вот мы получили эту финскую стенку — сколько же было счастья! Но ведь нужна была и другая мебель — хотя бы диван, столик журнальный, два кресла обязательно. И все это тоже доставалось через кого-то, по каким-то письмам…

У меня был приятель очень высокого ранга. И он мне организовал через свои спецслужбы холодильник «Ока». А холодильник «Ока» — это психушка на ножках, не могу назвать иначе. Первая квартира у нас с Наташей появилась в 1973 году — на Киевской, в кооперативе художников. Это Наташин папа нам помог. На кухне там была ниша, в которую прекрасно встал этот холодильник. Когда он выключался, то трясся минут семь и в нем что-то громко булькало. Я работал по ночам на кухне — в комнате спал ребенок, да и вся жизнь наша была на кухне в те времена. Главное место в доме. Так вот, холодильник жутко мне мешал, и сосредоточиться было невозможно. И я его, конечно, в какой-то момент выключал, не выдержав. Но забывал включать. И утром просыпался от скандала.

А пишущие машинки? Они же тарахтели как не знаю что. Мы ставили их на подушку или на поролон. Помогало, хотя и не сильно.

Расскажу о том, как мне удалось купить мою первую машину. Получить автомобиль на студии Горького простому работнику было нереально. Реально было поехать в Южный порт, там была «Варшавка»[28]. «Варшавка» — это «Жигули». Ты приезжал туда, и люди с тетрадями включали тебя в список фамилий. Условно: в магазин приходило 170 машин и нужно было попасть в список 170-и, чтобы одну из них получить. Шансы были, но небольшие. Почему? Потому что ты приезжал три дня на перекличку, в пять-шесть утра, — а потом эти списки сжигались какой-то группой более мощных и сильных мужиков. И создавались новые списки. И ты заново в них оказывался. Но раньше был под номером 157, а тут у тебя был номер 435-й. И ты понимал, что получишь фигу. Мы ездили на «Варшавку» втроем: у одного из моих друзей уже была машина и он нас на ней возил, потому что холод был собачий и мы грелись у него в автомобиле. И благодаря ему оперативно приезжали на перекличку. Потом список уходил в магазин, а тебе через какое-то время поступало оповещение: «Приходите на выбор». Как бы на выбор! Тебе просто говорили: «Вот ваша машина». Какой там цвет кузова, какая там обивка салона! Вот она — бери и укатывай. Так я и стал автовладельцем.

А еще в СССР были комиссионки — огромное торговое направление. В комиссионный магазин сдавались вещи чуть поношенные или даже новые, если первому владельцу не подходил размер или он не смог выгодно продать вещь по своим каналам. В комиссионках иногда можно было ухватить что-то действительно хорошее. Например, ультрамодный замшевый пиджак. Мы с Игорем Ясуловичем, когда приезжали в Латвию на гастроли, то первое, куда бежали, — в рижскую комиссионку в надежде отыскать нечто стоящее. Вторым местом был книжный, потому что в Риге всегда можно было купить отличные книги на русском. В Эстонии, в Таллине, то же самое. А еще мы обязательно заходили в хозяйственный. И всегда там находилось что-то нужное, дефицитное. Вот куда мы бежали. Наверное, и во Франции или Испании первым делом помчались бы не в Лувр и не в Прадо, а в комиссионку, книжный и хозяйственный.

Кстати, мало кто об этом говорит, но огромная индустрия по продаже дефицита была в Большом театре и в ансамбле Моисеева. Они часто ездили за границу и привозили на продажу огромное количество красивых вещей. Их возвращение всегда было настоящим событием. Но знали об этом только приближенные и доверенные люди.

Лучшее, что было в то время, — неугасающая надежда на лучшее. То, чего сейчас практически нет. У людей не было никакого страха перед завтрашним днем, перед будущим. Совершенно не было тревоги, паники, какого-то ужаса неизвестности. Мы радовались тому, что имеем, и просто старались сделать жизнь близких чуть красивее, лучше, доставая для них прекрасный дефицит.