Таганрог стал глубоким тылом. В нем по-прежнему была расквартирована 111-я пехотная дивизия. Остальные части покинули город.

Прошлой зимой дальнобойная артиллерия, установленная по ту сторону Азовского моря, обстреливала побережье, немецкие позиции. Попадали снаряды и в городские кварталы. Русские вели методический беспокоящий огонь. По ночам над городом появлялись «швейные машинки» — так немцы называли легкие ночные бомбардировщики «По-2».

Осенью сорок второго года ни снаряды, ни бомбы не падали на город. Противоположный берег Азовского моря был захвачен германской армией. Аэродромы русских переместились на восток и юг на сотни километров. Для маленьких ночных бомбардировщиков Таганрог стал недосягаемым.

Вернувшись в Таганрог, Ларсон обратилась к генералу Рекнагелю, который по-прежнему был начальником гарнизона. Генерал предложил ей работу переводчицы при комендатуре. Ее непосредственным начальником стал помощник коменданта гауптман Шульмайстер. Она выполняла его разовые поручения. Ничего интересного не было. Лишенная связи и такого наставника, каким был для нее Кёле, Астрид просто не знала, куда приложить свои силы. Ларсон пыталась было собирать сведения о так называемых русских добровольческих подразделениях. Под благовидным предлогом как-то проникла в дом по Николаевской, где прежде размещалась разведывательная группа из русских. Но выяснилось, что теперь в этом доме на постое были немцы из аэродромного обслуживания.

Иногда на Петровской, на Николаевской и на других центральных улицах города на стенах домов она видела приклеенные наспех листки бумаги. Машинописью, а чаще от руки эти листки были заполнены текстом сводок Совинформбюро. Можно было встретить листки, вырванные из школьных тетрадей, на которых ученическим почерком аккуратно было выведено: «Вести с любимой Родины». Об этих листках, о подполье в комендатуре было немало разговоров. Рекнагель учинял время от времени разгон своим полицейским чинам, те в свою очередь делали разнос младшим, исполнителям. Устраивали облавы, расстреливали заложников.

Что делать? Искать связей с подпольем? Нет! Это было ей категорически запрещено.

«Я скучаю. Работы мало. Я не знаю, куда себя деть», — писала она Кёле.

«Каждому человеку нужен отдых. Пользуйтесь им. Я бы с удовольствием сейчас поменялся с вами — у меня дел невпроворот», — советовал Кёле.

«Похоже, что мы устраиваемся здесь надолго, — сообщал он в другом письме. — Говорят, зима на Кавказе мягкая».

Из этого письма следовало, что наступление германской армии на Кавказе остановилось, застопорилось.

Солдаты горнострелкового корпуса взобрались на Эльбрус и водрузили на нем знамя со свастикой, о чем торжественно возвестило берлинское радио, но это была скорее символическая победа, чем свидетельство серьезных успехов на Кавказском фронте.

В ноябре произошел эпизод, о котором много говорили в городе. На таганрогский аэродром по ошибке приземлился русский бомбардировщик.

Была низкая облачность. Штурман, видно, сбился с курса. Когда самолет сел, летчик выключил моторы. Аэродромная охрана открыла огонь по самолету.

Начальник аэродрома майор Везер приказал захватить самолет. По летному полю с разных концов к нему короткими перебежками стали приближаться немецкие солдаты. С самолета открыли огонь. Но стреляли почему-то не из пулеметов, а из пистолетов. Огонь из пистолетов, конечно, не мог быть очень эффективным: один солдат был убит, два ранены. Почему русские не стреляли из пулеметов, почему самолет не делал попыток подняться в воздух?

Стрельба русских заставила все же немцев залечь. Майор Везер, использовав рупор, предложил русским сдаться: «Сопротивление бессмысленно!» Но русские ответили на это предложение выстрелами. Зенитная батарея и зенитные пулеметы, охраняющие аэродром, были начеку: если русские попробуют подняться в воздух, огонь по самолету из всех стволов! — таков был приказ майора Везера. Но русские не делали попытки подняться в воздух.

Выждав некоторое время, немцы снова бросились на штурм бомбардировщика. Теперь уже по самолету бил бронетранспортер, вооруженный тяжелым пулеметом. Бронетранспортер медленно приближался к самолету.

Оттуда еще раздавались редкие выстрелы. Но вот и они смолкли. Стрельба затихла с обеих сторон.

Бронетранспортер приближался, а русские молчали. Осмелев, пехотинцы поднялись в рост и тоже двинулись к самолету. Ни одного выстрела.

Бронетранспортер подошел почти вплотную. Из него высыпали солдаты и бросились к самолету. Один запрыгнул на крыло. Вскоре бомбардировщик облепили человеческие фигурки, издали похожие на муравьев.

Все русские в самолете были мертвы. Тот, кто отстреливался последним, пустил себе пулю в рот. На гимнастерке под меховой курткой у него были петлицы старшего лейтенанта и орден Красного Знамени. В самолетных баках не было ни капли бензина.

Генерал Рекнагель приказал похоронить русских с воинскими почестями.

На похоронах по приказу начальника гарнизона были представители всех частей и подразделений, дислоцированных в Таганроге и ближайшей округе. Сам генерал сказал речь, которая была напечатана в немецкой и русской газетах.

«Солдаты! Эти русские умерли, как настоящие воины. Они предпочли смерть плену! Пропасть разделяет идеи национал-социализма и большевизма, но германская армия и германский солдат всегда ценили мужество, даже если его проявлял враг.

В наше грозное время, когда под Сталинградом и в предгорьях Кавказа решаются судьбы Европы и мира, немецким солдатам необходимо мужество, мужество и еще раз мужество! Оно должно заменить германскому солдату сердце.

Великая Германия выковала и вложила в ваши руки несгибаемый меч. Для нашей полной победы вы должны проявить несгибаемую волю и безмерную храбрость. Победа уже близка! Утроим же наши усилия. Вперед!»

Но буквально на другой день из короткой реплики, которой перебросился комендант со своим помощником в присутствии Ларсон, она узнала, что под Сталинградом случилось «что-то непредвиденное».

Через несколько дней уже ни для кого не стало тайной: отборная 6-я армия генерала Паулюса, а также некоторые части 4-й танковой армии Гота окружены русскими под Сталинградом. Хотя сводки последних дней были весьма туманными, что свидетельствовало о неблагополучии под Сталинградом, все же никто из немцев не ожидал такого поворота.

Русские армии, которые, по всем данным, должны были уже истекать кровью и сопротивлялись на пределе своих возможностей, вдруг перешли в наступление, и оно завершилось окружением огромной массы немецких войск.

К Ларсон, жившей в России, то и дело обращались офицеры комендатуры: откуда у русских столько сил? Тысячи русских были убиты на их глазах, тысячи и тысячи взяты в плен в сорок первом году! Не бесконечны же людские резервы у русских? Что она могла им ответить?..

Один офицер сказал: «Похоже, что русского мало убить один раз. Его надо убить дважды». И эта фраза стала ходовой.

В конце ноября прислал письмо Урбан.

«Я написал Вам несколько писем на ростовский адрес, но не получил ответа. Вы совсем забыли меня.

Я вспоминаю Таганрог. Наши встречи. Прошло совсем немного времени, но мне сейчас кажется, что все это было сном. Чудесным сном. Но сны кончаются. Как, впрочем, и жизнь.

На Кавказе идут тяжелые бои. Русские сопротивляются с невероятным упорством. Упорства им всегда было не занимать. Даже в первые дни войны. Но теперь они умеют не только умирать, но и воевать!»

Астрид удивилась, что военная цензура не вычеркнула эти строчки. Подумала о том, что Матиас неосторожен даже в письмах. Ларсон не знала, что письма военнослужащих германской армии, направляемые адресатам на оккупированной русской территории, не перлюстрировались. Перлюстрировалась только почта, шедшая в Германию. Действительно, от солдат на другом участке фронта или находящихся в непосредственной близости от фронта нелепо было бы скрывать то, что и так им известно. Другое дело — Германия. Родственники. Или письма, которые шли военнослужащим вермахта в Норвегию, Францию, Грецию. Им незачем было знать о настроениях на Восточном фронте.

Астрид не получила ни одного письма Урбана на свой ростовский адрес. Письма, наверное, пришли туда, когда ее уже не было в Ростове. Она тотчас же написала Матиасу.

«Это первое письмо, которое я от Вас получила. Очевидно, письма на ростовский адрес пропали. Я не забывала вас, Матиас, и не хочу больше скрывать, что постоянно думаю о вас».

И это было правдой. Но Урбан не получил этого письма. Оно не застало его на Кавказе.

— Фрау Ларсон? — Перед Астрид стоял пожилой санитар. Военная форма мешковато сидела на нем. Красные воспаленные глаза свидетельствовали о постоянном недосыпании. — Я передаю вам просьбу унтерштурмфюрера Панкока навестить его в нашем госпитале.

— Панкок? Он ранен?

— Если бы только ранен. Он ослеп. У него обморожены руки и ноги. Правую ногу пришлось ампутировать. Его привезли к нам слишком поздно.

— Но я… я не могу сейчас, сегодня!

— Панкок очень просил, фрау Ларсон. Грех отказать умирающему.

— Хорошо. Я приду. Где помещается ваш госпиталь?

— Не знаю, как называется улица. Это на выезде из города в сторону Мариуполя. Раньше там была русская больница.

— Я приду сегодня вечером после службы, — пообещала Астрид.

Госпиталь был переполнен. Кровати стояли в коридорах, и только узкий проход между ними позволял с трудом передвигаться. Стойкий запах карболки, йода, разлагающегося обмороженного мяса ударил ей в нос, как только она очутилась в этом коридоре. От этого запаха у нее закружилась голова. Сопровождавший ее врач, видно, заметил это.

— Вам плохо?

— Да. Мне что-то стало не по себе.

— Пройдемте отсюда. — Он завел ее в комнату старшей медицинской сестры, дал понюхать нашатырного спирта. Накапал валерьянки. Она выпила.

— Вам лучше?

— Да.

Панкок лежал в палате, где койки тоже стояли почти впритык.

— Вот сюда, фрау Ларсон. — Врач показал на угол, где лежал весь в бинтах Панкок. Там, где должна была быть правая нога, одеяло западало. На лице от бинтов были свободны только нос и рот.

В этом искалеченном невозможно было узнать высокого белокурого молодого человека, каким прежде был Панкок. Невольно щемяще дало себя знать чувство жалости, но Астрид постаралась тотчас же подавить его: зачем он пришел сюда, зачем все они пришли на русскую землю? Сколько загублено жизней?! Сколько лежит только в Петрушиной балке! А в Ростове?.. Это — женщины, старики, дети! Он не расстреливал?.. А кто стрелял по поезду, в котором она ехала в октябре сорок первого, кто гнался за ней в танке?..

— Можете присесть. — Врач пододвинул маленькую табуретку.

Ларсон не знала, как вести себя. Жалости к этому изуродованному человеку она уже не чувствовала, но не чувствовала и торжества от того, что возмездие свершилось. Уж слишком беспомощен был этот калека.

— Господин Панкок, к вам пришла фрау Ларсон. Я оставляю вас, фрау, меня ждут другие больные.

Врач ушел, а Астрид все еще сидела молча, не зная о чем говорить. И Панкок молчал. Затянувшееся молчание стало угнетающим. Наконец она услышала тихий голос Панкока.

— Это вы?

— Это я, Нолтениус.

Панкок снова замолчал. И он, видно, не знал, о чем говорить.

— Вы помните прошлый Новый год? — спросил он. — Бал. И мы танцуем… Неужели все это было?

Астрид молчала. Вдруг она услышала глухие рыдания, а точнее, не услышала, а поняла по тому, как стал кривиться его рот.

— Мне кажется, я прожил сто лет. Сто лет! — повторил Панкок. — Каждый день там, в котле, был подобен году. Вы, конечно, знаете, что я был под Сталинградом? — спросил он.

— Нет, я этого не знала.

— Мы все оттуда, — сказал раненый с перебинтованной головой, лежащий слева от Панкока. — Видения Апокалипсиса — слабая копия того, что нам пришлось пережить.

— Какая бескрайняя, какая ужасная, леденящая душу степь, — почти прошептал Панкок. — Ни одного деревца, ни одного кустика — бескрайний, безмолвный белый саван. И холод, холод!..

— Но не скажи, Нолтениус, там бывало не только холодно, но и жарко, и на земле, и в небе, — снова вмешался в разговор раненый с перебинтованной головой.

— Вы были вместе с Нолтениусом? — спросила Астрид.

— Не совсем. Он — на земле, я — в небе. Я — летчик, — пояснил раненый. — Мы возили окруженным грузы. А Нолтениус и его танки охраняли аэродром Питомник.

— А мне больше всего запомнился голод, — раздался еще один голос. — Мне казалось, что я никогда больше не смогу насытиться.

— Я вышел в рождественскую ночь — заметил третий, — и глянул на небо. Стоял жуткий мороз. И, казалось, даже звезды дрожали от холода. И мне вспомнились близкие. Отец-священник перед алтарем. Я почувствовал, что мои близкие сейчас молят бога сохранить мне жизнь, и мне стало теплее.

— Какой там бог! — вмешался четвертый. — Забыл разве, что перед Рождеством нам выдали шнапс и по куску свежей конины? Вот тебе тепло и свет.

— Я помню другое, — сказал Панкок. — Воронье. Сколько их было? Они собирались кучами. Они так отяжелели от человеческого мяса, что еле взлетали.

— И все-таки, камрады, счастье, что мы здесь, а не там, — сказал белобрысый раненый.

— Да, это верно, — согласился тот, который говорил о шнапсе. — Теперь мы будем жить. Если мы выбрались из этого ада, мы обязаны жить!

— Хорошо бы, — сказал летчик. — Но война еще не кончилась.

— Фельдмаршал[13] выручит генерала Паулюса и всех оставшихся там ребят.

«Они еще надеются, — подумала Астрид. — Они еще не знают, что Манштейн перенес свой штаб из Новочеркасска в Таганрог и это может означать только одно: на окруженной группировке поставлен крест».

— Я принесла вам, Нолтениус, яблок, — сказала Астрид и положила кулек на постель рядом с Панкоком.

— Спасибо. Спасибо, что вы пришли. В сумке адрес моих родителей и жены. Напишите им, что видели меня. Пожалуйста, — попросил Панкок.

— Хорошо, — сказала Астрид.

Через день она узнала, что Панкок умер. Это случилось в новогоднюю ночь.

* * *

В первых числах января Ларсон прикомандировали к советнику Фибиху. Фибих приехал из Берлина и занимался вопросами экономики, как сказал ей помощник коменданта гауптман Шульмайстер. По тому, как всюду в немецких штабах встречали Фибиха, нетрудно было догадаться, что это важная птица. Ему было за пятьдесят, но выглядел он молодо. Утром хорошая физзарядка, затем моцион, скромный завтрак — чашечка кофе и маленький бутерброд. Кофе он пил настоящий, бразильский.

Ровно в девять Фибих приступал к работе. К этому времени и ни минутой позже в его кабинете должна была быть Ларсон с блокнотом в руках.

На каждый рабочий день советник составлял план. С Фибихом приехали два штатских, которые тоже представлялись Ларсон как экономисты. Ежедневно Фибих давал задания своим помощникам. Вечером все собирались в кабинете советника и подводили итоги.

Советник не употреблял спиртного и был абсолютно равнодушен к женщинам. Сухарь какой-то. Он никогда не повышал голоса и, казалось, ничто не может вывести его из равновесия. Но если случалось кому-то из его помощников не выполнить какое-либо задание, то он молча доставал синий блокнот и делал в нем запись. Как узнала впоследствии Ларсон, в этот блокнот он записывал сумму штрафа. Но бывали случаи, когда он денежно поощрял своих помощников за хорошо выполненную работу. Для этого у него существовал красный блокнот, куда тоже вносилась соответствующая запись.

Ларсон тоже получала от Фибиха задания. Они, как правило, сводились к тому, что она должна была целые дни проводить в библиотеках, выискивая книги, интересующие советника. Это была техническая литература, справочники, статистические сборники. Фибиха интересовало металловедение, котлостроение, металлургическое оборудование, ну и, конечно, моторостроение, различные сплавы и присадки, которыми пользовались для создания легированных сталей. Книги, отобранные помощниками Фибиха и Ларсон, свозились в комендатуру, где советник сам их просматривал, сортировал, а затем поручал Ларсон бандеролями отправлять в различные адреса. Все, что имело отношение к оборонной промышленности, направлялось в Берлин государственному советнику Еггерту по адресу Курфюрстенштрассе, 63-69.

Ларсон решила для себя вести список отправленных книг. Перед тем как отправить книги, нередко она выдергивала страницы с таблицами и статистическими данными. Нетрудно было догадаться, что советник Фибих и его помощники занимались экономическим шпионажем.

Постепенно для Астрид прояснялась структура немецких организаций, занимавшихся экономическим шпионажем на оккупированных русских территориях. Судя по отправляемой почте, важную роль в этой системе играла хозяйственная инспекция Юга, отдел 1.Д.

Инспекция находилась в Юзовке (Сталино). Позже она перебазировалась в Днепропетровск.

Она подчинялась хозяйственному штабу «Восток». Кое-какие документы Ларсон направляла прямо в штаб «Восток» по адресу: Берлин, Беренштрассе, 43, доктору Шлофтеру.

Особенно Фибиха интересовали заказы, которые в предвоенные годы поступали на заводы Таганрога из других городов Советского Союза.

Время от времени советник вызывал к себе директоров таганрогских предприятий. Один из помощников Фибиха знал русский язык. Но однажды его не оказалось под рукой. К Фибиху как раз пришел Мирошниченко — директор металлического завода. Фибих вынужден был прибегнуть к помощи Ларсон и попросил ее зайти к нему в кабинет.

Мирошниченко был знаком с Астрид еще по тем временам, когда она работала у Неймана. Он оживился, увидев ее, и, можно даже сказать, обрадовался. Потом он так и сказал: «Я очень обрадовался, увидев вас! Все-таки добрая знакомая… Уж больно этот Фибих строг и сух. Не кричит, а вот в третий раз я с ним встречаюсь, и всякий раз он наводит на меня страх».

Советник сидел за широким письменным столом на стуле с высокой спинкой. Мирошниченко и Ларсон расположились по другую сторону стола. Мирошниченко нервно мял в руках меховую шапку. Фибих даже не предложил ему снять шубу. Беседа с русским директором скорее походила на допрос.

— Что вы можете сказать о настроениях рабочих на вашем заводе?

— Настроения разные.

— Есть ли среди рабочих ранее работавшие в оборонной промышленности?

— Наверное, есть. Но точно не знаю.

— Через три дня у меня должен быть полный список таких рабочих. Меня интересует также, куда, на какие заводы, в какие города были вывезены станки с вашего завода. Я уверен, что не все, кто этим занимался, эвакуировались. Разыщите этих людей.

— Будет исполнено, господин советник.

— Вы уже назначили цеховых старост?

— Так точно. Вот список.

Фибих не стал смотреть его, а положил в ящик письменного стола.

— Это надежные люди?

— Как вам сказать, господин советник. Вроде надежные. Есть пострадавшие от большевиков.

— Они должны следить за настроениями на заводе. Рабочие должны твердо знать: отныне власть большевиков кончилась и большевистские порядки тоже. Работать кое-как мы не позволим. Ваш завод теперь принадлежит Круппу фон Болену. А Крупп денег даром не платит. Тех, кто будет плохо работать, отправим в Германию. Там их заставят трудиться как следует.

— Я все понял, господин советник.

— Можете идти, — разрешил Фибих.

— Вас, фрау Ларсон, я просил бы немного задержаться, если вы не возражаете.

— Я к вашим услугам, господин советник.

— Нет-нет, никаких услуг. Просто мы с вами выпьем по чашечке кофе.

Фибих был на редкость в хорошем настроении. Он вызвал одного из своих помощников и распорядился подать два кофе.

Ларсон не знала, о чем говорить с этим сухарем. Интересует ли его что-нибудь, кроме техники?

— Вам не приходилось бывать в Швеции? — спросила Астрид.

— Много раз. Швеция поставляет в Германию железную руду. Мы высоко ценим это, — произнес Фибих на довольно приличном шведском языке. — Хотя ваша страна с русскими не воюет де-юре, фактически вы — с нами. У всех цивилизованных народов Европы одни враг — большевизм.

— Но я всегда слышала от немецких офицеров, что у Германии два врага: большевики и плутократы, — заметила Астрид тоже по-шведски.

— Нет-нет, лучше будем говорить по-немецки. У меня мал запас слов, — признался Фибих. — Только в технической области. — Фибих перешел на родной язык. — Хочу повторить: у всех цивилизованных народов Европы один враг — большевизм. А Германия — это бастион, призванный сохранить Европу от большевистских орд.

— Бастион? Я не очень сведуща в военном деле, но бастион — это, по-моему, крепость. Крепость для обороны.

— Вы абсолютно правы, фрау Ларсон.

— Если я вас правильно поняла, Германия намерена обороняться от русских? Но ведь русская армия истекает кровью и доживает последние дни.

— К сожалению, это не совсем так. Все, что нужно, Германия уже получила. Мы не пойдем дальше в глубь России. Мы создадим систему крепостей для отражения натиска большевистских армий, а на землях, взятых нами, начнем устанавливать новый порядок.

— Значит, война с русскими скоро не кончится?

— Я думаю, она продлится недолго. Перед отъездом в Россию мне посчастливилось побывать на совещании промышленников в Берлине. Перед нами выступал фюрер. Он сказал, что война больше не ведется за овладение территориями. Если бы Германия потеряла две трети производства железа, семьдесят процентов нефтяных источников, весь свой коксующийся уголь, то ее положение было бы отчаянным. В таком положении сегодня находится Россия.

— У меня был один знакомый, унтерштурмфюрер Панкок. Несколько дней назад он умер в госпитале в Таганроге. Незадолго до его кончины я навестила его, и он рассказывал страшные вещи о Сталинграде.

— Фюрер коснулся и этого вопроса, — сказал Фибих. — Ростов — Сталинград — Кавказ — главный треугольник, — подчеркнул Фибих и тут же добавил: — Россия располагает запасами железа на Урале, но у нее нет коксующегося угля, поэтому она не может производить качественной стали. Голод, недостаток в людских резервах в конечном счете приведут ее к гибели.

— Когда же все-таки следует ждать конца войны?

— Каждый из нас мысленно тоже задавал этот вопрос, — признался Фибих. — И фюрер будто услышал наши мысли. По этому поводу он сказал примерно следующее: если ему, фюреру, зададут такой вопрос, то он, вероятно, скажет, что это единственный вопрос, на который не может дать точного ответа ни один государственный деятель, ни один полководец в мире. В таком большом конфликте, как внешняя мировая война, необходимо видеть конечную цель и стремиться ее достичь с фанатичной решимостью. Успех или неуспех надо оценивать не по отдельным этапам и событиям, а видеть ситуацию в целом.

— Господин Фибих, я правильно поняла — таганрогский металлический завод теперь принадлежит Круппу?

— Да. Вы, конечно, понимаете, что заводы не могут оставаться бесхозными. Нельзя на производстве допускать большевистской анархии. Круппу фон Болену достались многие заводы. Я знаю точно, что ему отошли также краматорские заводы. Таганрогский металлургический завод получил Маннесманн.

* * *

К концу января 1943 года через Таганрог валом повалили остатки разбитых частей 8-й итальянской и 3-й румынской армий.

Комендатура превратилась в диспетчерский пункт. Немцы стремились как можно быстрее спровадить своих союзников дальше на запад. Вид их был ужасен: на головах женские платки, шали. Ботинки обмотаны разным тряпьем. Их вид, безусловно, мог только деморализующе действовать на немецкие подразделения, дислоцированные в городе. Поэтому генерал Рекнагель и отдал приказ: итальянцам, румынам выдавать паек на четверо суток и прямиком в Мариуполь и дальше, в Бердянск.

Итальянские и румынские офицеры пытались было спорить со своими германскими «коллегами», они доказывали, что их солдаты не в силах больше без транспортных средств двигаться дальше, что многие получили обморожение, люди на пределе физических возможностей. Есть раненые. Но немецкое командование было неумолимо: госпитали Таганрога переполнены. Транспортных средств нет. В Таганрог каждый день прибывают немецкие части, двигающиеся с Кавказа, и те, что остались за внешним кольцом окружения, из донских степей. Кроме того, немецкое командование не может гарантировать союзникам снисходительного отношения со стороны германских солдат, вырвавшихся из-под Сталинграда. Ведь им хорошо известно, что только нестойкость итальянской и румынской армий под Сталинградом привела к тому, что 6-я немецкая армия попала в такое тяжелое положение.

— Возможны инциденты! — прямо заявил комендант города итальянскому полковнику.

Итальянец молча повернулся и пошел к своим солдатам, которые ждали своего командира во дворе.

* * *

В начале второй декады февраля гауптман Шульмайстер вызвал Ларсон и спросил, как много у нее вещей, если придется эвакуироваться на запад?

— Сразу должен заметить, что мы не располагаем большим количеством транспорта. Можно будет взять только самое необходимое, — предупредил помощник коменданта.

— Дела на фронте так плохи?

— Да уж хорошего мало, — не удержался Шульмайстер. — 6-й армии больше не существует. Последний германский солдат в Сталинграде погиб как герой[14].

— Можете не беспокоиться обо мне, — сказала Ларсон, — у моих знакомых есть лошадь.

Астрид давно решила, что под этим благовидным предлогом она сможет затеряться среди отступающих и, смотря по обстоятельствам, или вовсе не покинет Таганрога, а где-нибудь пересидит несколько дней, пока не придут наши, или, в крайнем случае, выедет из города и останется в одной из ближайших деревень, где ее никто не знает.

Шульмайстер даже не стал ее расспрашивать, кто эти знакомые. Он выполнил свой долг: предложил место в машине в случае эвакуации. Если она обойдется своими силами, тем лучше: штабной автобус и так будет набит битком.

В Германии объявили трехдневный национальный траур по 6-й армии. Центральная берлинская радиостанция передавала траурные бетховенские марши.

Когда вечером, придя домой, Астрид включила радиоприемник, из него полились торжественно-зловещие звуки вагнеровской «Гибели богов».

Настроение у офицеров комендатуры было подавленным. Все ждали сигнала об эвакуации. Несколько раз распространялся слух, что Ростов уже взят.

В комендатуре то и дело раздавались звонки: правда ли, что русские уже в Ростове?

— Нет! Нет! Нет! — твердил дежурный офицер. — И больше не звоните! Комендант приказал мне брать на заметку подобные звонки. Учтите это!

Штаб фельдмаршала Манштейна покинул Таганрог заранее. Манштейн теперь возглавлял группу армий «Юг», образованную из частей и соединений, ранее входивших в группу армий «А» и «Дон».

Ларсон беспрерывно названивали русские, служившие у немцев и знавшие ее еще по работе в хозяйственном отделе. Позвонил редактор газеты «Новое слово».

— Фрау Ларсон, надеюсь, вы меня помните? Очень хотел бы знать ваше мнение: не пора ли нам смазывать пятки? — со свойственной ему прямолинейностью спросил Кубанцев.

— Помощник коменданта запретил немецким офицерам обращаться к нам с такими вопросами, — ответила Астрид.

— Я ж не к нему обращаюсь, а к вам. Ихнее дело — военное. А наше — цивильное. У меня есть пара лошадок. Огонь, а не лошади. Вмиг домчат нас с вами до Мариуполя, а там и далее.

— Вы что, предлагаете мне ехать с вами?

— А почему бы нет? Мишка Терехов не предложит. Он — жлоб. Два воза краденого нагрузил и ждет только команды. Я ж с барахлом возиться не хочу. Возьму только золотишко. Прокормлюсь как-нибудь. И вас, в случае чего, не обижу. Вы мне только сигнальчик вовремя подайте. А, фрау Ларсон? Договорились?

14 февраля русские освободили Ростов.

Ларсон позвонила Кубанцеву.

— Да уж без вас знаю! — рявкнул он и бросил трубку.

Первым из города побежали немецкие прислужники. Срочно покинул город советник Фибих.

Орудийная канонада уже явственно слышалась на северо-востоке. Но комендатура города не покидала.

Как и в ноябре сорок первого года, несколько дней громыхало, не утихая ни днем ни ночью. То и дело с воздуха доносилось завывание авиационных моторов, пулеметная стрельба.

Советские штурмовики совершили дерзкий налет на аэродром и сожгли почти все немецкие самолеты, находившиеся на нем.

По ночам над городом снова застрекотали легкие ночные бомбардировщики.

Но вот стали приходить сведения, что русское наступление остановлено. Фронт стабилизировался на Самбекских высотах и по реке Миус. В немецких штабах все чаще упоминался термин «Миус-фронт».

* * *

В передней раздался звонок. Ларсон никого не ждала. От Урбана за последние два месяца она не получила ни одной весточки. Почему? Конечно, в Ростове она была с ним холодна. Но после этого он все-таки прислал ей несколько писем. И вдруг замолчал.

— Кто там? — спросила Астрид.

— Откройте, Астрид. Это я, Эрвин.

Дойблер! Тот, кого ей меньше всего хотелось видеть.

Она откинула цепочку и повернула ручку английского замка. Гауптштурмфюрер был в шинели с меховым воротником. На фуражке блестели снежинки.

— Как только я узнал, что вы не поддались панике, не покинули город, то сказал генералу Рекнагелю: фрау Ларсон заслужила Железный крест за мужество.

— Откуда вы, Эрвин? Из Пятигорска? — невпопад спросила Ларсон.

— Не совсем, Астрид, не совсем. Но, может, вы пригласите меня в дом?

— Конечно, проходите, пожалуйста. Я не ждала вас, — призналась Ларсон.

Дойблер снял в прихожей шинель, повесил ее на вешалку, фуражку пристроил на деревянной полочке. Потирая свои короткопалые, с конопушками руки, он прошел вслед за Астрид в гостиную. Оглядел знакомую обстановку и, устроившись в кресле у теплого щита, выложенного белым кафелем, заметил:

— Вы умница, Астрид, что остались в этом уютном гнездышке.

— Пятигорск вам не понравился?

— В Пятигорске я пробыл всего три недели. Потом меня прикомандировали к штабу генерала Гота.

— Кто это, генерал Гот?

— Командующий 4-й танковой армией.

— Эта армия, кажется, сражалась под Сталинградом?

— Сначала она двинулась на Кавказ. Но, как только дела под Сталинградом пошли не так, как предполагалось, фюрер повернул 4-ю армию на Сталинград.

— Я-то думала, что вы на Кавказских Минеральных Водах. А, оказывается, вы попали в самое пекло.

— Да, под Сталинградом было жарко.

— Говорят, не только жарко, но и холодно.

— И холодно, и голодно. Что было, то было.

— Гибель такого количества немецких войск под Сталинградом — это ужасно, — сказала Ларсон. — Вы еще счастливчик: вырвались из этого ада живым.

— Да, мне повезло. Штаб генерала Гота не попал в котел. Потом мы пытались вызволить Паулюса и его армию, но, к сожалению, этого сделать не удалось.

— Я до сих пор не могу прийти в себя, Эрвин. Все шло так хорошо, и вдруг такой удар? Вы не могли бы мне объяснить, что все-таки произошло?

— Русские оказались сильнее, чем мы думали. Но проигранное сражение — не проигранная война. Абверовцы прошляпили крупные сосредоточения русских войск на флангах наступающих армий, нацеленных на Сталинград. Адмирал Канарис полностью лишился доверия фюрера. Теперь функции абвера по сути перешли к нам.

— К кому это — к нам?

— Главному управлению имперской безопасности. После гибели Гейдриха его возглавил Кальтенбрунер.

— Через Таганрог с месяц назад прошли остатки разбитых румынских и итальянских частей. У них был ужасный вид.

— Вот еще одна причина — наши союзнички. Румыны и итальянцы — просто дерьмо. Я присутствовал при разговоре представителя нашего командования генерала Гауффе при румынском генштабе с румынским генералом Штефлей[15]. Вместо того чтобы повиниться, он в дерзких тонах заявил генералу Гауффе, что катастрофа 3-й румынской армии на совести немецкого командования. Какая наглость, не правда ли?! Я удивился выдержке генерала Гауффе. Вместо того, чтобы поставить на место зарвавшегося мамалыжника, он сказал, что фюрер наградил Рыцарским Крестом с дубовыми листьями румынского генерала Ласкара, проявившего незаурядное мужество. Вместо того, чтобы выразить благодарность, Штефля в дерзком тоне заявил, что приказ на прорыв группы Ласкара был отдан слишком поздно. Результатом этого явились гибель войск, подчиненных Ласкару, и смерть самого Ласкара. Тут уж Гауффе не выдержал и напомнил, что румынские части не сменили вовремя итальянцев на правом фланге, что имело роковые последствия для этого участка. В общем, разговор был очень острым. И мы вынуждены сегодня сносить подобные выходки наших союзников.

— А не проще ли вовсе отказаться от их услуг? Я слышала, что румынские части приходится перемежать немецкими подразделениями, которые должны служить как бы цементирующим началом.

— Да, это так. Но, как ни прискорбно, отказаться от союзников нельзя. И дело не только в том, что нам нужна румынская нефть, продовольствие Венгрии и Болгарии. Важно сохранить идею единого фронта европейских государств против большевиков.

— В последнее время я работала с советником Фибихом. От него я впервые услышала об этой идее. Теперь вот слышу от вас. Раньше вы говорили нечто другое.

— Каждое время требует своих лозунгов, Астрид. Идея объединенной Европы только вызрела, и англосаксы в конце концов должны понять, что Германия и ее союзники защищают Европу от проникновения большевизма на Запад. Священная война с большевизмом, которую мы ведем, должна стать близка и англосаксам.

— Советник Фибих тоже сказал мне, что у вас только один враг — большевизм. Следовательно, лозунг: Германия воюет против большевиков и плутократов снят?

— Точнее сказать, он конкретизирован. На данном этапе надо сокрушить большевизм. В братской семье европейских народов русские тоже найдут свое место.

— Это что-то совсем новое, Эрвин.

— Разумеется, я говорю о тех русских, которые возьмут оружие, чтобы защищать бок о бок с немецкими солдатами «новую Европу». Фюрер разрешил формирование русской освободительной армии. Она так и будет называться — РОА.

— Новость потрясающая.

— Да, новость важная. Я получил новое назначение — офицер-координатор Службы Безопасности при начальнике таганрогского гарнизона генерале Рекнагеле, — продолжал Дойблер. — Мне нужна помощница. Я думаю, мы с вами сработаемся.

— Постойте, постойте. Но, насколько я понимаю, это понижение для вас, Эрвин.

— Как вам сказать? Ну, если напрямую, то — да. Вы спросите, почему? Я отвечу вам так: когда случаются неудачи, кто-то должен быть виноватым. Я уже сказал вам, что абвер проворонил сосредоточение больших масс русских войск, которые потом перешли в контрнаступление. Как офицер Службы Безопасности при штабе генерала Гота я тоже нес за это ответственность. Это не входило в мои прямые обязанности, но…

— Вы стали козлом отпущения, — стараясь говорить сочувственно, произнесла Ларсон.

— Вот именно, Астрид, вот именно. Мы всегда хорошо понимали друг друга. Что вы ответите на мое предложение?

— Я не знаю, право. Согласится ли комендант отпустить меня?

— Это я улажу в два счета.

— Наверное, в Таганрог скоро прибудет хозяйственный отдел Неймана?

— Нейман обосновался в Мариуполе. Но две его команды, кажется, действительно собираются переехать в Таганрог.

— Вы ничего не слышали об Урбане? — не удержалась Ларсон.

— В начале декабря я встретил его под Сталинградом. Это было на аэродроме Гумрак. Не уверен даже, что он видел меня, так как я уже садился в самолет.

— Вы, наверное, ошиблись! Урбан был на Кавказе!

— Нет, я не ошибся. Я ведь тоже был сначала на Кавказе. А вы все еще помните его? — Тонкие губы Дойблера скривились в усмешке. — Вряд ли он выбрался из котла.

— Вы все-таки злой человек, Эрвин.

— Я не терплю соперников.

* * *

К полудню мартовское солнце стало припекать. Сугробы, громоздящиеся на улицах, потекли. В наледях образовались протоки. Возвращаясь после обеда на службу, Астрид обратила внимание на двух мальчиков, которые пускали бумажные корабли по бурным ручьям и бежали следом за ними.

Астрид вспомнила Урбана и его «Русского мальчика».

От офицера комендатуры, недавно побывавшего в Мариуполе, она узнала, что Урбан, как и весь хозяйственный отдел во главе с Нейманом, был под Сталинградом. А точнее, занимался обеспечением немецких войск группы армий «Б» и дислоцировался сначала в Тацинской, потом в Морозовской. Отдел не попал в котел. Когда началось снабжение окруженных войск по воздуху, офицеры отдела летали в котел, сопровождали грузы. Командиры команд Гельхорн и Видеманн погибли. Урбан же был только ранен в ноябре и вывезен с другими ранеными в Германию, где находится на излечении и скоро должен вернуться в часть.

* * *

Перевод ее к Дойблеру оказался не так прост. Ее личное дело ушло в Берлин, в Главное управление имперской безопасности. Пока же она по-прежнему работала в комендатуре.

От Урбана писем не было. И это уже не только стало задевать ее женское самолюбие. Ведь он не раз давал ей понять, что она ему небезразлична. Что же произошло теперь? Она хотела видеть его, слышать, и все это с такой остротой, как в ранней юности, когда она влюбилась в Павла.

В конце концов, преодолев свою женскую гордость, Астрид первая готова была написать ему, но куда? Ведь она не знала ни его домашнего адреса, ни адреса госпиталя, где он лежал.

Воспользовавшись оказией, она съездила в Мариуполь, увидела майора Неймана, но и он ничего не мог ей сказать: Урбан никому не писал.

Нейман выразил сожаление, что она покинула хозяйственный отдел, стал уговаривать ее вернуться на прежнюю работу, но Ларсон сказала, что уже не вольна распоряжаться собой, что дала согласие работать с Дойблером и документы ее в Берлине.

В первых числа мая к комендатуре подкатил генеральский «хорьх». Это была машина Макензена. Майор Калау — адъютант Макензена — приехал за Астрид. Он сказал ей, что «его превосходительство» желает видеть фрау Ларсон, что у него есть для Ларсон какое-то важное сообщение из Стокгольма.

Быстроходная машина помчала Ларсон под Мариуполь, где стоял штаб Макензена.

Какое важное известие хотел ей сообщить дядя Карл?

Дороги уже высохли, но еще не покрылись толстым слоем пыли. «Хорьх» мягко и легко бежал по накатанному грейдеру. Астрид сидела на заднем сиденье, обтянутом черной кожей. Ласковый ветер овевал ее лицо. Такого теплого и ласкового ветра в Швеции не бывает даже летом. Астрид подумала о матери, о том, что она могла ей написать.

Мать была решительной противницей ее брака с Павлом. По-другому был настроен тогда отец. Он сам начинал рядовым инженером. У него были способности не только в инженерии, но и в умении вести финансовые дела.

В начале века вместе с еще одним компаньоном он основал в Стокгольме небольшой паровозостроительный завод. На европейском рынке им пришлось вести жестокую борьбу с более мощными конкурентами из Англии и Германии. Завод расширялся медленно. Положение изменилось, когда отцу удалось заключить с Россией довольно выгодный контракт на поставку паровозов. Когда разразилась мировая война, шведские паровозы в России стали пользоваться большим спросом. Завод вскоре стал одним из крупнейших в стране.

Сразу же после революции семнадцатого года отец Ларсон — к этому времени он стал единственным владельцем завода — едва не разорился. Обескровленная, обнищавшая Россия после революционных потрясений, кровопролитной и разрушительной гражданской войны не в состоянии была покупать паровозы. Война подорвала и экономику Европы. И в европейских странах не было покупателей на продукцию паровозостроительного завода. По сути дела, пришлось завод законсервировать. Многие советовали отцу продать завод и попробовать счастья в другом деле. Но он на это не пошел. Отец сделал правильный прогноз: паровозы скоро понадобятся.

В двадцатые годы большинство европейских капиталистических стран бойкотировали молодую Советскую Россию. Ларсон одним из первых европейских промышленников заключил с правительством Ленина выгодное экономическое соглашение.

Именно отцу, первому, Астрид сказала, что намерена выйти замуж за русского инженера Павла Самсонова. Павел явно нравился отцу. Он ценил его как инженера. Правда, когда он узнал, что Астрид должна уехать с Павлом в Россию, то огорчился. Он любил Астрид. Астрид была «папиной дочкой», а ее брат Хайнц — «маминым сынком». Отец пытался было уговорить Павла остаться в Швеции. Предлагал ему даже стать компаньоном. Но Павел, к удивлению отца, отказался от столь лестного предложения. Он объяснил это тем, что новая Россия нуждается в нем как в специалисте, что он принадлежит к русской интеллигенции, а ее лучшие представители всегда были с народом, всегда разделяли с ним и беды и радости.

Отцу импонировал этот поступок Павла.

Мать вначале была категорически против брака своей дочери с русским. Она происходила из старинной дворянской прусской семьи. Это по ее настоянию Астрид поехала учиться в Германию. В Мюнхен она отправила учиться и сына.

После смерти отца Хайнц взял фамилию матери Берг. В тридцать седьмом году Хайнц Берг разорвал соглашение с Внешторгом СССР, а переписка Астрид с матерью и братом почти прекратилась. Изредка мать присылала ей немного денег. С тридцать девятого года, с начала второй мировой войны, и эта ниточка, связывающая Астрид с родственниками, прервалась…

Между тем они добрались до места. Машина остановилась у большого двухэтажного дома, окруженного цветущим вишневым садом.

Как и предполагала Астрид, Макензен получил для нее письмо из Стокгольма.

— Я должен сейчас уехать, — сказал генерал, — а вечером мы поговорим.

Астрид расположилась в отведенной ей комнате, уселась в удобное кресло и распечатала конверт, от которого исходил легкий запах французских духов.

«Дорогая моя девочка, — писала мать. — Я очень обрадовалась, узнав о том, что ты жива. Прими мои соболезнования: я знаю по себе, как тяжело потерять мужа. Но такова, наверное, божья воля. Ты еще молода и, надеюсь, создашь новую семью.

Дядя Карл написал мне, что ты служишь в непобедимой германской армии. В тебе заговорила кровь наших предков — Бергов. Если бы не дела по управлению заводом, твой брат тоже пошел бы добровольцем в вермахт.

Я каждый день молю бога, чтобы ты уцелела в этой ужасной войне.

Я уже совсем не сержусь на тебя, моя девочка. Я понимаю тебя. Ведь я когда-то тоже поступила почти так же, как и ты: твой отец был простым инженером, не из дворянской семьи и к тому же якшался с левыми. Но рано или поздно кровь фон Бергов дает себя знать.

Как только закончится восточный поход, наше уютное гнездышко примет тебя в свои объятья.

«Мамочка совсем не изменилась, — подумала Астрид. — Берги, Берги, Берги! Она всегда носилась со своим знатным родом».

И этот легкий запах духов от конверта. Будто не дочери, а любовнику посылала письмо.

Астрид догадывалась, что мать не всегда была верна отцу. Догадывался ли он? Или только делал вид, что ничего не замечает? «Мамочке уже за пятьдесят, а она, видно, не оставляет своих привычек.

Интересно, что сказала бы она, узнав, что ее дочь стала большевистской разведчицей? Тотчас бы отреклась от нее? По сути, она однажды уже сделала это».

Вечером приехал генерал Макензен. Ужинали они с Астрид вдвоем.

— Обычно я ужинаю с Калау, но сегодня мне хочется побыть с тобой наедине. Расскажи, как ты живешь?

— Ничего интересного, дядя Карл.

Она рассказала о своем недолгом пребывании в Ростове, возвращении в Таганрог, работе с Фибихом, о предложении Дойблера и ее согласии работать с ним.

Макензен не перебивал ее. Но, когда она заговорила о Дойблере, о ее согласии работать с ним, заметил:

— Это ты сделала напрасно.

— Почему?

— Зачем тебе это?

— Мне кажется, что с Дойблером будет интереснее работать, чем в комендатуре. В комендатуре я была девочкой на побегушках.

— Но ты могла бы вернуться в хозяйственный отдел.

— Я увидела Неймана, когда уже дала согласие работать с Дойблером.

— Ты попала в организацию, в дела которой не могу вмешаться даже я, — сознался Макензен.

— А если я откажусь теперь? — спросила Ларсон.

— Думаю, уже поздно. Что представляет собой этот Дойблер? Он хотя бы не глуп?

— Он не глуп, но самонадеян.

— Ну, это у них такая профессиональная болезнь.

Астрид не стала спрашивать, у кого это «у них». Она знала, что военные не очень жалуют СД, гестапо. Но так было почти всегда, во все времена: военные не жаловали полицейских.

После ужина генерал и Ларсон расположились в креслах. Макензен достал коробку с сигарами.

— Ты не приучилась?

— Нет, я не курю, дядя.

Макензен с наслаждением раскурил сигару и выпустил густой клуб дыма. Комната наполнилась ароматом хорошего табака.

— Знаете, дядя, мне временами становится страшно. У меня был знакомый танкист из дивизии «Адольф Гитлер». Рослый, молодой красавец. Настоящий потомок нибелунгов. Он попал под Сталинград, был ранен, обморожен. В таганрогском госпитале я увидела полутруп. Это был кошмар.

— Сталинград — это страшная кровоточащая рана, нанесенная вермахту, — согласился Макензен.

— Но как могло случиться такое, дядя? Ведь осенью, когда мы с вами виделись, были совсем другие перспективы.

Макензен снова глубоко затянулся. Выпустил дым.

— Русские научились воевать. Этим летом они не дали себя окружить. Они сумели выскользнуть из петли, которая уже затягивалась. Фюрер обвинил во всем фельдмаршала Бока, который действительно потерял несколько дней под Воронежем[16]. Вместо Бока группой армий стал командовать фельдмаршал фон Вейхс.

— Фон Вейхс? Я никогда не слышала этого имени.

— Есть такой[17], — обронил Макензен. — Часть сил русские оставили на фронте на Среднем Дону, часть оттянули на кавказское направление. По нашим данным, русские собирались отступить за Волгу. И фюрер приказал как можно быстрее взять Сталинград и перерезать эту жизненно важную артерию. Но русские под Сталинградом проявили невероятное упорство. Сталинград, как губка, впитывал в себя всё новые и новые части немецкой армии. Сила удара на Кавказ была ослаблена. Вот почему мы не смогли достичь поставленных целей этим летом.

— В последнее время я много слышу об «объединенной Европе». Дойблер мне сказал, что фюрер разрешил даже формирование Русской освободительной армии, — заметила Астрид.

— Этот лозунг наши политики должны были выдвинуть раньше! — зло сказал Макензен. — Можем ли мы надеяться на русских после всего?.. Ведь мы обращались с ними, как с нелюдьми.

— Да, обращение с русскими было плохим, — согласилась Астрид. — Русские — народ неприхотливый, но стойкий.

— Я бы даже сказал точнее — стоический, — прибавил Макензен.

Ларсон улыбнулась.

— Чему ты улыбаешься?

— Я не могу себе представить русского генерала в домашнем халате, как у вас. В кресле… Это трофеи или вы, дядюшка, возите их с собой?

— Кресла из замка в Нормандии. Они мне действительно приглянулись. А ты видела хоть одного русского генерала?

— Я видела маршала Буденного в тридцать шестом году, когда он приехал в Ростов принимать парад донских и кубанских казаков. Это было красивое зрелище.

* * *

— Кёле! Дорогой мой Кёле! Как я рада видеть вас!

— Я тоже рад, Астрид.

— Но что с вами? Вы были ранены?

— Нет, ранен я не был. Но у меня открылась язва. Сильные кровотечения, ну и всякие другие прелести.

— Но почему же вы не ляжете в госпиталь?

— Я лежал в Пятигорске. Меня хотели отправить в Германию, но я упросил главврача поместить меня в таганрогский госпиталь. Я очень изменился?

— Не хочу врать. Кёле. Да вы и сами знаете.

Кёле действительно выглядел очень плохо: лицо землисто-серое. Глаза — грустные. Щеки — запали. Он еще больше похудел, и мундир свободно висел на его сутулых плечах.

— Ну что же мы стоим? Садитесь. Может, вам действительно лучше было бы поехать в Германию и лечь в санаторий?

— Да, наверное, так было бы лучше. Но сейчас война, и выбирать, где лучше, не приходится. Мне крайне необходимо было снова связаться с вами. Вы получили предложение Дойблера работать с ним?

— А вы откуда знаете? — удивилась Астрид.

— Я надеюсь, вы не отказались?

— Я дала согласие. И теперь жду решения Берлина.

— Давно ваши документы пошли в Берлин? — спросил Кёле.

— Вот уже скоро будет полтора месяца.

— Ну, это у них обычный срок. Запросы в Росток, в Швецию… На это требуется время.

— А кого же они будут запрашивать в Швеции? Ведь Швеция им неподвластна?

— У них везде есть свои люди, — сказал Кёле. — Кстати, от ваших родственников в Швеции нельзя ждать каких-нибудь фокусов? Ведь вы все-таки… как бы это сказать, блудная дочь, что ли.

— Я недавно получила письмо от мамочки. Не удивляйтесь, что я ее так называю. Когда я была маленькой, и позже я должна была называть ее только «мамочка». Когда же я этого не делала, она меня наказывала. Это слово вошло в привычку. Став взрослой, я уже не смогла называть ее иначе.

— И что написала вам «мамочка»? — поинтересовался Кёле.

— Написала, что гордится мной, что во мне заговорила воинственная кровь фон Бергов. А мой «грех» — брак с Павлом — простила.

— Тогда все в порядке. Вы получили письмо с оказией?

— Мне передал его дядя Карл. Генерал Макензен, — пояснила Астрид.

— Вы виделись с ним?

— Да. Он прислал за мной машину.

— Где он находится сейчас?

— Под Мариуполем.

— Как настроение генерала? Как он оценивает летнюю кампанию?

— Я бы сказала, он настроен пессимистически, хотя впрямую каких-либо высказываний подобного рода не делал. Он только в открытую признал, что русские научились воевать.

— Признать это — большой смелости не надо. Это теперь видит весь мир. Что еще любопытного он говорил?

— Может быть, Кёле, вам интересно будет знать мнение генерала о Русской освободительной армии?

— Это действительно интересно.

— Макензен не верит в эту затею. Считает, что она ничего не даст потому, что немцы плохо обращались с русскими.

— Ах, уж эти знатоки «русской души», — зло сказал Кёле. — Они думают, что стоило бы русскому в начале войны показать пряник, и он охотно подставил бы шею под немецкое ярмо. Я уже от многих немцев слышал подобные рассуждения: мол, надо было с русскими не быть столь беспощадными. — Вдруг Кёле замолчал. По лицу его пробежала болезненная гримаса.

— Вам плохо? — встревожилась Астрид.

— Прилечь бы, — тихо сказал он.

— Сюда, пожалуйста. На диван. Может, приготовить грелку?

— Не надо. Дайте только чем-нибудь накрыться и стакан воды.

Астрид взяла подушку в спальне, плед. Принесла воды.

Кёле выпил какие-то таблетки. Прилег.

— Я немного полежу. Это скоро пройдет.

— Прикрыть дверь?

— Прикройте.

— Дорогой мой Кёле, вам надо серьезно лечиться.

— Вот война кончится, будем лечиться.

— Как хорошо было бы, если бы она скоро кончилась.

— Сталинград — это начало конца, — сказал Кёле.

Запив лекарство водой и согревшись под пледом, Кёле уснул на диване. Когда он проснулся, боль отступила.

— Вы уж меня извините. После лекарства меня всегда клонит ко сну. Вернемся к делам. Я надеюсь, что скоро вы начнете работать с Дойблером. Наше командование интересует структура разведывательных и контрразведывательных органов на оккупированных русских территориях. Сведения по-прежнему передавайте мне. Время от времени будете навещать меня в госпитале: ведь мы старые знакомые.

— Вы все это как бы проигрываете, на всякий случай, — догадалась Ларсон.

— Пожалуй, что так.

— Я тоже думаю, что мои посещения ни у кого не могут вызвать подозрений. Я навещала Панкока. Если бы здесь был Урбан, естественно, ходила бы к нему.

— Кстати, где он?

— В Германии, в госпитале.

— Что-нибудь серьезное?

— Я ничего не знаю.

— Вы его любите? — прямо спросил Кёле.

— Раньше я этого не знала, теперь могу сказать: да. Что же мне делать, Кёле?

Он ответил не сразу.

— Это, наверное, придется решать вам самой. Только смотрите, — тут же предостерег он, — ни звука о своей работе.

— О чем вы говорите. Его ведь нет здесь! И может, никогда я больше не увижу его!

— Спокойнее, Астрид. Спокойнее. Я уверен, он даст знать о себе.

* * *

— Вы просто великолепны, Астрид! Великолепны! — повторил Дойблер. — Эта форма вам к лицу!

Черная узкая юбка, черный китель, кипенно-белая блузка и черный галстук — все это действительно хорошо смотрелось на Ларсон. Три дня назад пришли документы из Берлина. Ларсон присвоили звание шарфюрера[18]. Она была утверждена помощником Дойблера.

— Вы уже знаете, Астрид, что ваш дядюшка генерал Макензен ушел в отставку? — спросил Дойблер.

— В отставку? Но почему?

— По состоянию здоровья, — не без иронии сказал Дойблер.

— Я была у него недавно, он ни на что не жаловался.

— Есть болезни тела, а есть болезни духа, — наставительно, в своей обычной поучающей манере заговорил Дойблер. — Болезнь духа пострашнее болезни тела.

— Это так неожиданно, — сказала Астрид.

— Вы огорчены?

— Как вам сказать?..

— Не огорчайтесь. Теперь вашим покровителем буду я. А со мной не может такого случиться, как с генералом Макензеном и другими генералами, которых наш фюрер выгнал из армии[19].

— Разве вы застрахованы от неудач? — спросила Ларсон.

— Нет, конечно. Но я сделан из другого теста. Неудачи только укрепляют мой дух.

— Я не могу сказать этого о себе, — произнесла Ларсон.

— От женщины нельзя требовать того же, что от мужчины, — снисходительно заметил Дойблер.

— И все-таки, Эрвин, я очень обеспокоена. Сталинград — это не шутка.

— Иисус был распят на кресте. Но вера от этого только укрепилась. Немецкие солдаты, подобно Иисусу, приняли мученическую смерть под Сталинградом, а мы уже позаботимся, чтобы дух немецкой армии, вера окрепли.

— Не слишком ли много Иисусов, Эрвин?

— Вы все-таки несносны, Астрид! — не без досады воскликнул Дойблер.

— Но согласитесь, что ваш пример не очень удачный.

— Пусть так. Но вера в немецком народе не ослабла. Вы слушали выступление доктора Геббельса? Помните его слова: «У нас есть две возможности: капитулировать или вступить в тотальную войну. Хотите ли вы капитуляции?» — «Нет!» — взревел зал в едином порыве. «Хотите ли вы тотальную войну?» — «Да!» И это был как единый выдох. Тотальную войну начинает вся Европа. Мы создаем также Русскую освободительную армию.

— Вы верите в то, что русские будут сражаться на нашей стороне?

— Мы заставим их. Мы не предоставим им выбора.

— Когда я заговорила об этом с дядей Карлом, он высказал сомнение в том, что из этой затеи что-то получится.

— Хорошо, что вы сказали мне об этом сами, — почти ласково произнес Дойблер. — Мне известен ваш разговор с Макензеном.

— Нас подслушивали?

— Я должен все знать о сотрудниках, с которыми работаю.

— У вас везде свои люди, Эрвин.

— Как же иначе. До сих пор мы были несколько беспечны. Надо признать, что победы кое-кому вскружили голову. Многие немецкие солдаты и офицеры потеряли бдительность. Теперь все будет по-другому. И это предстоит сделать нам с вами, Астрид.

— С чего же мы начнем?

— Недавно я получил из Берлина кое-какую литературу. Она в соседней комнате. Можете ознакомиться с ней. Ее надо будет распространить в воинских частях, дислоцированных в Таганроге.

* * *

В пятницу Астрид хотела навестить Кёле в госпитале. Но визит пришлось отложить. Днем, в обед, пришел к ней Урбан.

Он был в новенькой летней форме. Несколько изменился. Астрид сначала даже не могла понять. Похудел, что ли? Или все дело в том, что она давно не видела его?

Урбан шагнул через порог, и Астрид сделала непроизвольное движение и прижалась к нему. Он был почти на голову выше, и ее щека почувствовала шершавость мундирного сукна.

— Это правда, Астрид?

— Что — правда? — Ларсон отстранилась.

— То, что вы работаете с Дойблером?

— Так надо! — вырвалось у Астрид.

— Надо? Кому?

— Вы даже не поздоровались со мной. Выходит, все слова, которые вы говорили мне прежде, ничего не стоят?

— Я люблю вас, Астрид. И только потому я здесь.

— Мы долго не виделись и разучились, наверное, понимать друг друга, — уже мягче сказала Ларсон.

— Возможно, — согласился Урбан.

— Садитесь. Я сейчас приготовлю кофе.

— Не надо, прошу вас. Я не хочу, чтобы вы уходили даже на минуту.

Астрид была сбита с толку: холодность, с которой он вошел, и вдруг лед быстро растаял.

— Хорошо, я не уйду. Давайте, Матиас, все по порядку. Откуда вы? И почему не писали?

— Я из госпиталя. А на второй вопрос мне не так просто ответить.

— Вы не хотели мне писать?

— Нет! Совсем не то. Совсем не то, Астрид, — повторил он. — Но должен сознаться, что я хотел забыть вас.

— Почему?

— Ростов показал мне, что я для вас ничего не значу.

— Но вы все-таки мне писали потом, — заметила Ларсон.

— Да. Писал. Но от вас не было ответа. И это стало для меня мукой. Я, как мальчишка, всякий раз бежал к почтовому самолету. Потом я попал в госпиталь.

— Вас ранили под Сталинградом?

— Нет, я не был ранен. Дурацкая история. Машина, в которой я ехал, свалилась в овраг. Водитель и я здорово покалечились. У меня было сотрясение мозга и сломано ребро.

— Водитель был неопытным?

— Мы ехали ночью. Мела метель. Водитель не спал третьи сутки, да и меня сморило. А очнулся я уже в госпитале. Сначала самолетом из котла нас вывезли в Киев, а так как лечение мое предполагалось длительным, отправили в Германию.

— Я много думала о вас, — призналась Астрид.

— Какой же я дурак! Я едва не совершил непоправимую ошибку.

— О какой ошибке вы говорите? — спросила Ларсон.

— После госпиталя меня оставляли в рейхе. И я уже дал согласие. Но когда понял, что жить без вас не могу, что должен, по крайней мере, увидеть вас и объясниться, то подал рапорт вернуть меня на прежнее место службы. Рапорт удовлетворили. И вот я здесь.

— Да, это была бы непоправимая ошибка. Если бы вы не вернулись, вы бы сделали меня несчастной.

— Счастливы ли вы сейчас?

— Мне хорошо, Матиас. И спокойно. Это и есть счастье.

Урбан молча взял ее руку и стал целовать. Она не отнимала ее. А когда он отпустил ее, ласково провела рукой по его щеке.

Весь вечер Матиас говорил без умолку.

— В госпитале я много работал. Сделал наброски нескольких картин: «Сталинградская мадонна», «Воронье», «Холод». Мне просто не терпится показать все это вам. И честно сказать: немного трушу, вдруг вам не понравится. В новых работах я использовал только два цвета: черный и белый.

— Сталинградская мадонна, что это? — спросила Ларсон.

— Так я назвал свою новую картину. Молодая женщина — в избе. Видно, что она только что из русской бани. Она готовится ко сну. На ней полотняная ночная рубашка. Она расчесывает длинные русые волосы.

— Но мадонна — это нечто другое. Это прежде всего — материнство? А у вас?.. И потом вы сказали, что берете только два цвета…

— Конечно, я использую оттенки, — вставил Урбан.

— Но почему только черный и белый цвет? — спросила Астрид.

— Под Сталинградом царствовали только два этих цвета. Война это, по-моему, только черное и белое. Черное — это смерть, холод, голод. Черные от мороза лица. Черный цвет сгоревших деревень, городских развалин. А белый — это снег. Но не только снег. Это надежда. Это — человечность. Что касается «Мадонны»… Наверное, вы правы. Я назову картину по-другому. Женщина, которая послужила мне моделью, — русская. Она жила в деревеньке, где уцелел только ее дом. И еще баня. Русская баня. Вы когда-нибудь парились в русской бане?

— Конечно. Я же говорила, что жила одно время в Сибири. А там почти в каждом дворе русская баня. Я очень хочу посмотреть все, что вы там наработали, — сказала Астрид.

— Я принесу завтра.

— Только приходите попозже. Я должна навестить Кёле.

— Он здесь?

— Да. В госпитале.

— Тоже — Сталинград?

— У него открылась язва. Он выглядел очень плохо. Никогда прежде я не видела его таким.

— Вы навещаете всех знакомых? — спросил Урбан.

— Матиас, неужели вы ревнуете?

— Нет, почему же… Просто… — замялся Урбан.

— Вы только что рассказывали мне трогательную историю. А мне отказываете в сострадании к больному и хорошему человеку.

— Он действительно хороший человек, как мне показалось? — спросил Урбан.

— Очень, — ответила Ларсон.

— Тогда мы, может быть, сходим вместе?

— Нет, Матиас. Не стоит. А вас кто-нибудь навещал в госпитале? Кстати, где вы лежали?

— В Кюлюнгсборне. Меня навещали родственники. Приезжала бывшая жена.

— Я вам сейчас устрою сцену ревности, — шутливо сказала Астрид, хотя тут же поняла, что ей совсем не до шуток.

— Не будем говорить о ней.

— Не будем. Кюлюнгсборн не бомбили?

— На него не упала ни одна бомба. Но почти каждую ночь над ним пролетали соединения тяжелых бомбардировщиков. Сначала я не мог уснуть от их гула, а потом привык.

— А Росток не бомбили?

— 20 апреля Черчилль поздравил Гитлера: на город сбросили сотни зажигательных бомб. Сильный налет был на авиационный завод Арадо в Варнемюнде. Из Кюлюнгсборна все было отлично видно: по прямой там ведь совсем недалеко. Бомбежка была похожа на извержение вулкана. Только вулкан извергался сверху. Возможно, я когда-нибудь попробую нарисовать то, что видел.

— И назовете эту картину «Война», — посоветовала Ларсон.

— Может быть, «Война и мир»? — Нельзя было понять, всерьез или нет сказал это Урбан.

— А почему бы и нет, — заметила Астрид. — Пусть не это словосочетание. Ну, скажем, «Смерть и жизнь».

* * *

На следующий день Астрид навестила Кёле.

Врач разрешал ему небольшие прогулки, и они вышли в сквер, разбитый неподалеку от бывшей больницы.

Вид Кёле очень огорчил Ларсон. Цвет его лица стал совсем землистым.

— Врачи настаивают на операции. Рентген ничего хорошего не показал, — сообщил Кёле.

— Значит, надо делать, — сказала Астрид.

— Наверное, придется, я предпочитал бы, чтобы ее делали в Германии.

— Там лучше врачи?

— Дело не только в этом. И даже не столько в этом, — добавил Кёле. — Военные хирурги знают свое дело. Тут у меня другие соображения.

— Вам надо серьезно подумать о себе, дорогой мой.

— Как вам работается с Дойблером? — спросил Кёле.

— Дойблер поручил мне распространить литературу пропагандистского толка о необходимости быть бдительным.

Астрид затем рассказала о Фибихе. Назвала адреса организаций, которые занимались экономическим шпионажем.

— Это вам надо записать. Вообще вам придется, Астрид, наверное, вести записи и прятать их пока в укромном месте. Записи делайте шифром. И ждите связного. Боюсь, скоро меня уже не станут спрашивать, согласен ли я на операцию или нет.

— Может случиться, что вас отправят в ближайшие дни? — спросила Ларсон.

— Думаю, что да. Мне действительно стало невмоготу: вот и сейчас, честно сказать, я еле стою.

— Почему же вы мне раньше об этом не сказали? Я вас, наверное, замучила своими разговорами?

— Да нет, Астрид! Я рад был вас увидеть и поговорить. Увидимся ли еще когда-нибудь? — вырвалось у Кёле.

— Я верю, все будет хорошо, — сказала Астрид как можно бодрее.

— Прежде я вас утешал, подбадривал, теперь вы меня. Я напишу вам, — пообещал Кёле.