Прошло обильное таяние снегов. Потом солнце стало уже припекать. В июне появились первые овощи и фрукты. Солдатский рацион пополнился витаминами. На базаре появилась редиска. Пучок стоил пятьдесят рублей. Во дворе, где жила Астрид, росла жердела. Ребятишки обнесли ее еще зеленой. Жители города по-прежнему голодали, но с появлением зелени все-таки стало немного легче.

Рыбакам разрешили выйти в море: немецкой армии нужна была рыба. На каждой байде, выходящей в море, находился немец или немецкий прислужник. За байдами с берега следили германские артиллеристы и пулеметчики, укрывшиеся в бетонированных дотах, выстроенных за зиму на побережье Азовского моря.

Но как бы ни был строг контроль, рыбаки ухитрялись припрятать рыбы и для себя, а следовательно, появилась она и на базаре.

Офицеры хозяйственного отдела обжирались черной икрой. Деликатес, который многим прежде и не снился, теперь входил в обычное дневное меню.

Богатство края предстало перед глазами немецкого солдата во всем его многообразии и обилии. Представителям национал-социалистской партии в армии не надо было больше разъяснять, зачем германская армия забралась в глубь России.

Изменился и тон военных сводок. Победные звуки фанфар все чаще звучали перед сообщениями «Из главной ставки фюрера».

Предположения, которые высказывал Кёле, подтвердились. Даже по сводкам стало ясно, что основной удар летом сорок второго года немцы решили нанести на Южном фронте.

Приходя вечером домой, Астрид включала приемник: «Непобедимые германские армии прорвали фронт в районе Клетской. Попытки русских восстановить положение, их контратаки не имели никакого успеха. Наши доблестные войска форсировали Дон. Пал Ростов. Теперь уже ничто не может остановить победоносного движения германских армий, ведомых военным гением фюрера, к богатейшим нефтеносным районам Кавказа!» — вещал торжественным тоном голос берлинского диктора.

Когда все вокруг засыпало, в полночь, при потушенном свете Астрид слушала Москву:

«Советские войска вели тяжелые бои с превосходящими силами противника в районе Раздорской и Цимлянской.

Где бы, в каком месте враг ни переходил в наступление, наши славные воины дают ему достойный отпор. Южнее Клетской гвардейцы Болотов, Самойлов, Алейников, Беликов, обороняя небольшую высоту в течение прошедшего дня, подбили пятнадцать танков противника, а остальные пятнадцать заставили повернуть вспять.

Продолжались ожесточенные бои в районе станции Суровикино и станции Рычково. Частью сил советские войска переправились на восточный берег Дона и организовали там оборону.

Враг будет разбит! Победа будет за нами!

Смерть немецким оккупантам!»

Астрид получила от Кёле письмо. Ничего особенного. «Мы уже в деле…» — писал он. Ниже: «У вас, Астрид, были достойные учителя латыни, а вы — прилежной студенткой: в вашем латинском я не обнаружил ни одной ошибки».

В последний момент Астрид решила не просто вставить в письмо «Dea gratias», а процитировала кусок из послания Павла римлянам. Этот отрывок гласил о необходимости человеку стойко переносить все испытания и хорошо ложился в контекст ее письма.

В ответе Кёле чувствовалась похвала в ее адрес, «Мы уже в деле», — писал он, и это означало, что ее сведения переданы по назначению, «в дело».

В первых числах августа ее вызвал майор Нейман.

— Я надеюсь, фрау Ларсон, вы отправитесь вместе с отделом на восток вслед за наступающей немецкой армией?

— Мы переезжаем? Как скоро? И куда?

— Это вопрос нескольких дней. Я послал Видеманна в Ростов, чтобы он подыскал нам в городе помещение.

— Можно мне подумать? — спросила Астрид.

— О чем же думать? Разве вы не связали свою судьбу с германской армией?

— Господин майор, я ведь все-таки остаюсь шведкой. Мой король, мое государство не воюет. К тому же у меня здесь удобная квартира.

— В Ростове у вас тоже квартира.

— Хорошо. В Ростов я с вами поеду. Но если придется дальше? В Сибирь! Увольте! Я уже намерзлась там!

— В Сибирь, фрау Ларсон, мы не пойдем!

Через три дня к зданию, где помещался хозяйственный отдел, подкатили грузовики. Солдаты и русские пленные из хозяйственной команды, которая снова была организована при отделе, стали грузить имущество в автомобили.

Квартиру в Таганроге Ларсон оставила за собой. Полина Георгиевна с дочкой временно переселились туда.

По дороге в Ростов Астрид видела сгоревшие и разбитые танки и автомашины русских и немецких марок. Возле них трупы. Кое-где высились свежие холмики — захоронения погибших. По всей вероятности, это были захоронения русских. Немцы свозили своих солдат с этого участка фронта в Таганрог и хоронили не на кладбище, а в городском парке, в углу, неподалеку от клуба имени Сталина.

Ростов лежал в развалинах. Особенно много разрушенных домов было на улице Энгельса, Буденновском и Ворошиловском проспектах.

В ноябре сорок первого года, когда она приехала в город с Дойблером, Пушкинская улица была почти цела. Теперь и на Пушкинской высились груды битого кирпича, обгоревшие, закопченные остовы зданий с зияющими проемами выбитых окон.

В своей квартире она тоже застала полный раскардаш: дверь сломана, стекла выбиты, на стенах пулевые отметины. Нейман предложил поменять квартиру, но она отказалась. Ведь именно в этой квартире ее должен найти связной.

Урбан прислал солдат из строительной команды, и они все сделали: окна, дверь.

Из соседей мало кто остался в городе. Те, которые не выехали, держались с ней настороженно: холодно раскланивались. А некоторые даже отворачивались при встрече.

Однажды Ларсон во дворе увидела соседку Вассу Макаровну — старую женщину, трое сыновей которой были на фронте. В сумке у Астрид была банка мясных консервов и кулек с крупой. Она достала консервы и протянула их соседке. Васса Макаровна холодно посмотрела на нее:

— Нам немецкого не нужно.

— Это не немецкое, это русские консервы.

— Русские? Значит, награбленное. Ворованное тем более не возьму!

С этого дня Астрид сама стала избегать соседей. А Васса Макаровна будто специально подкарауливала ее. И ее взгляд, полный презрения и ненависти, был красноречивее слов.

В Таганроге для Полины Георгиевны она была просто шведкой, которая оказалась в полосе военных действий. Васса Макаровна видела в ней изменщицу, вражину, пособницу убийц.

— Как притворялась-то при Павле, — говорила она женщинам во дворе. — Хорошо, что не дожил Паша до такого позора. Ведь любил он ее, любил. И мы ее считали своей.

— А что ей делать, как жить? Не по своей ведь воле к немцам попала, — возразил кто-то.

— Не скажи! Не по своей? А куда это она в октябре прошлого года смоталась? А потом с немцами явилась. Ненавижу!

Ларсон старалась приходить домой поздно. Прошмыгивала темными подъездами в дом, потихоньку поднималась по лестнице на второй этаж и запиралась на все замки.

Урбана попросила не приходить к ней.

Он был удручен, растерян и печален.

— Но почему? — спрашивал он. — Что случилось? Хотите, я поговорю с этими женщинами, объясню им?

— Что вы можете объяснить? И на каком языке вы с ними будете говорить? Для них вы — немец, враг! А я — продажная.

— Но так же нельзя, Астрид! Тогда вам надо съехать с этой квартиры.

— Я привязана к этому месту, Матиас. Я жила здесь с Олечкой, с Павлом! — Не могла же она объяснить ему истинную причину, которая заставляла ее жить в этой квартире и стоически все переносить.

Иногда она оставалась ночевать в хозяйственном отделе. В приемной майора Неймана стоял диван, готовый ее всегда приютить. Это не ускользнуло от внимания доктора Оберлендера.

— В Таганроге я предлагал вам комнату при отделе, но вы отказались. Кроме того, вы здесь обходитесь без прислуги. Или вы так уже втянулись в солдатский быт? — иронически спросил он.

— Разве вы не знаете, доктор, сколько у меня сейчас работы? Бывает так, что у меня не хватает сил дойти до дому.

Работы действительно было много. Ростов стал перевалочной базой для группы армий «А», которую возглавлял генерал-фельдмаршал Лист, и для группы армий «Б», командование которой принял фельдмаршал Бок.

В кабинете Неймана висела большая карта Южного фронта. Майор каждый день «обновлял» ее, перекалывал флажки, которые все дальше углублялись в предгорья Кавказа и подступали к Сталинграду.

У Астрид накопилось довольно много информации, но она носила оперативный характер. Сведения быстро устаревали, а связной не являлся.

И все же у нее бывали часы отдохновения. Воспоминания о годах, проведенных в стенах этой квартиры на Пушкинской, надежда на будущее поддерживали ее силы.

Сколько счастливых часов, дней, лет провела она в этом доме! Сюда часто приходили друзья Павла. Она бежала в гастроном, покупала пахучую чайную колбасу, сыр, франзоли. Иногда брала бутылочку вина «Шато-Икэм». Они нередко засиживались до часу, до двух ночи. И о чем только за это время они не говорили: перелеты Чкалова, дрейф Папанина к Северному полюсу, события в Испании…

Но были и грустные вечера. Всю страну взволновала гибель самого большого в мире самолета «Максим Горький». Погибли все пассажиры. А их насчитывались десятки.

Павел тяжело переживал смерть Серго Орджоникидзе. Один раз он встретился с ним, и эта встреча запомнилась ему на всю жизнь. Особенно Павла поразило то, что Орджоникидзе был в старых подкривленных сапогах, не подбитых набойками.

Как эфемерна все-таки человеческая жизнь! Тоненький волосок! Оборвался и все!

Никто из них не мог и подумать тогда, что самому Павлу осталось жить недолго. Его и еще одного инженера бомба разорвала в клочья. Астрид даже не видела его мертвым. Оба гроба были закрыты. Останки погребли на Братском кладбище. После похорон Астрид редко ходила на кладбище. Павел жил в ее мыслях, в ее сердце. И еще в фотографиях.

Когда ей бывало совсем плохо, она доставала фотографии и подолгу рассматривала их.

Когда Павел погиб, Астрид хотела пойти в армию. В военкомате ее долго расспрашивал военный со шпалой на петлицах: знает ли она радио, нет ли у нее познаний в медицине? Но, увы, ни в радиотехнике, ни в медицине она ничего не понимала. Спустя какое-то время повесткой ее пригласили в военкомат. На этот раз с ней говорил майор госбезопасности. Стоял жаркий день. Фуражка с красным околышем лежала тут же, на столе, а майор то и дело вытирал платком потевший лоб и небольшую лысину на макушке.

— Меня зовут Николай Иванович, — назвался он. Потом спросил, знает ли она Зинаиду Рихтер.

Да, она знает эту женщину. А что ей известно об организации «Самопомощь»?

— Ну, это немцы, проживающие в России. Они объединились, чтобы помогать друг другу.

— Вам говорил Павел Сергеевич о том, что он тоже входил в эту организацию?

— Нет, он никогда мне этого не говорил.

— Я знаю, что вы любили Павла Сергеевича. И мы его очень ценили.

— Мы? Кто это — мы?

— Органы госбезопасности, — сказал майор, глядя на Астрид немигающим взглядом.

— Вы что-то путаете, товарищ майор. Павел ничего от меня не скрывал. Мы жили с ним, как говорят русские, душа в душу.

— Я это знаю. Поэтому и говорю сейчас с вами так откровенно. Мы надеемся, что вы замените Павла Сергеевича и вместо него войдете в организацию «Самопомощь». По нашим сведениям, большинство ее членов так или иначе работает на гитлеровскую Германию.

Прошел всего год после того памятного разговора. А ей кажется, прошли годы. Столько событий! Она попала в совсем другой, страшный мир. Война все разметала, разрушила. Осиротила тысячи семей. Нет и никогда не будет больше Павла. И увидит ли она когда-нибудь свою девочку?

Каждое утро надо было идти на службу. Встречаться с соседями, а ночью оставаться одной со своими грустными мыслями. В Таганроге все было иначе. Там был Кёле. Было конкретное дело, требовавшее всех сил ее ума и сердца. Наконец, там был Урбан. А здесь его как бы и не было. На службе ни о чем не поговоришь. А в доме она не хотела, а точнее, не могла его видеть: все здесь ей напоминало о Павле. Урбан почувствовал перемену. И тоже стал замкнут и немногословен.

Однажды сентябрьским вечером он пришел к ней. Она не выказала ни удивления, ни радости.

— Я хочу проститься, Астрид, — сказал он. — Завтра я уезжаю в Краснодар. Мне предстоит координировать действия строительных частей.

— Уезжает весь отдел? Почему же Нейман мне ничего не сказал?

— Нет, уезжает пока только моя команда и команда Гельхорна — собирать трофеи. Но я думаю, что весь отдел скоро двинется за фронтом. А вы, Астрид? Что решили вы?

— Я еще не знаю. Я не знаю… — Неужели она должна потерять последнего близкого ей человека?

— Вы грустите, Астрид? Может ли это быть? Неужели тому причиной мой отъезд? Я полагал, что я перестал для вас существовать. Хотя должен сказать прямо, не могу понять, почему? Разве я в чем-то провинился перед вами? В Ростове вас будто подменили.

— Да, да, меня подменили. Может, когда-нибудь я смогу вам это объяснить.

— Но почему не сейчас?

— Сейчас я не могу. И не хочу! — добавила Астрид.

— Что ж, я буду ждать. Суждено ли нам только встретиться?

— Надо верить!

— А вы? Вы хотите этого?

— Чего?

— Встречи.

— Да, Матиас, хочу.

— Тогда я постараюсь, чтобы меня не убили. — Урбан грустно улыбнулся.

— Этого не должно, не должно случиться! — почти выкрикнула Астрид.

— После всего, что я услышал от вас, этого не может случиться. — Матиас надел фуражку и вышел.

* * *

В середине сентября остальные команды хозотдела выехали в Краснодар.

Нейман снова предложил Ларсон следовать вместе с ними, но она отказалась.

Первое время без службы Астрид чувствовала себя совсем неприкаянной. Кто она теперь? Связной, которого она так ждала, не явился. А если теперь он и прибудет, то что она может сказать ему, чем быть полезной? Ей казалось, она всеми забыта и брошена.

Написала письмо Кёле, сообщила, что осталась без службы и без средств к существованию. В конце сделала приписку: «Я собираюсь вернуться в Таганрог».

Это намерение укрепилось в ней после одной встречи. Как-то на Садовой она встретила парикмахера, работавшего прежде в «Интуристе». На нем был серый костюм в полоску, а весь его вид не оставлял сомнений в том, что он не бедствует.

— Гражданка Ларсон или товарищ Ларсон? Как вас теперь величать? — с наглецой спросил он.

— Гусь свинье не товарищ! — отрезала Астрид.

— Что ж вы так строго, госпожа Ларсон? — сразу сбавив тон, произнес бывший парикмахер.

— А как я должна говорить с вами? Кто вы и кто я?

— А кто же вы? — на всякий случай с ноткой подобострастия спросил парикмахер.

В сумочке у Ларсон был паспорт. Она вытащила его. Увидев на синей обложке орла со свастикой в когтях, парикмахер тихонько присвистнул.

— Куда это все наши из «Интуриста» подевались? Разбежались, наверное, как крысы? — не давая опомниться своему собеседнику, продолжала Ларсон.

— Как водится. Почти все убежали, но кое-кто остался.

— Кто же остался?

— Ваш покорный слуга, например. Теперь я владелец парикмахерской. Если пожелаете, фрау, милости прошу: у меня не только мужской, но и женский зал.

— А где ваша парикмахерская?

— На Садовой. В том же здании, где был «Интурист».

— Неплохо устроились. Как вас, Пахомов, кажется?

— Хорошая у вас память, фрау Ларсон.

— Не жалуюсь. А что в «Интуристе» теперь?

— Гостиница для господ офицеров.

— Гостиница?

— Так точно-с! А хозяином гостиницы ваш хороший знакомый.

— Кто же это такой?

— Бухгалтер Осадчий.

— Осадчий? Разве его выпустили из тюрьмы?

— Выпустили. Освободители наши выпустили. Немцы. «Товарищи» не успели вывезти заключенных из тюрьмы в ноябре прошлого года.

— Как же это немцы могли назначить его директором гостиницы, ведь он — жулик?

— Ну, это как посмотреть на дело, — оживился Пахомов. — Во-первых, он не директор, а владелец гостиницы. У себя же он воровать не будет? Господин Осадчий при деньгах. К тому же пострадал от большевиков…

— Видно, немало он наворовал и не зря его отдали под суд.

— Да уж возразить нечего. Вы его тогда не пожалели. Что передать господину Осадчему? — с ехидцей спросил Пахомов.

— Передайте: пусть сидит смирно. А то как бы я его в гестапо не сдала. Наверное, он выдал себя за «борца» с большевиками? С ворами немцы не церемонятся так же, как с изменниками!

— Передам, непременно передам! — Нельзя было понять по тону, воспринял ли слова Астрид Пахомов всерьез или с издевкой.

Ростов все больше пустел. Армейские тыловые службы из города переезжали поближе к театру военных действий.

В конце сентября к Ларсон пожаловал Дойблер. На нем был новенький черный мундир, хрустящие хромовые сапоги, а в петлицах новые знаки различия.

— Можете меня поздравить, Астрид: мне присвоено звание гауптштурмфюрера, и я получил новое назначение: офицер службы безопасности при штабе фельдмаршала Клейста. — Пополневшее лицо Дойблера, водянистые серые глаза, даже рыжие веснушки — казалось, все источало сияние и довольство. — Поедете со мной в Пятигорск? Говорят, это совсем неплохое местечко?

— Когда вы собираетесь в Пятигорск? — осторожно спросила Ларсон.

— Завтра, на рассвете.

До завтра она никак не могла решить для себя этот вопрос. Она должна была сначала связаться с Кёле. Хотя перспектива оказаться при штабе Клейста, при Дойблере, была заманчивой.

— Я, право, не знаю, — нерешительно заметила Астрид.

— Ну, что вас тут удерживает? Вступите в СС. Для начала я гарантирую вам чин шарфюрера, а позже с вашими данными, с вашей фигурой… — Дойблер скользнул взглядом по ее стройным ногам.

— Женщины, которые служат в СС, таким образом зарабатывают себе чины? — спросила Ларсон.

— Не все, Астрид, не все! Есть фанатички. Взять хотя бы Марту Киш. Вы ее помните? Ту, что обыскивала вас?

— По-моему, у нее ненормальные наклонности, — сказала Астрид.

— Вы это заметили?

— Еще бы.

— Да, это урод.

— И вы все-таки держите ее?

— Она нужна для дела. Шарфюрер Киш не то что женщину, ребенка может убить, не моргнув глазом.

— И какую же роль вы отведете мне в своей службе?

— Совсем другую, Астрид, совсем другую. Вы нужны мне будете для политических акций.

— Разве, кроме допросов, ловли вражеских лазутчиков, вы еще занимаетесь политикой?

— Все, что я делаю, в том числе и допросы, — политика! — назидательно сказал Дойблер. — Только теперь процент политики в моей работе повысится. Мы вступили в пределы Кавказа, населенного множеством национальных меньшинств. Подавляющее большинство их не несет в себе черт арийской расы, но тем не менее мы будем внушать им, или по крайней мере некоторым из них, что они чище в расовом отношении, чем русские.

— И для чего вам это нужно?

— Как для чего? Мы должны разрушить одну из опаснейших химер, так называемый коммунистический интернационализм. Эта антитеза великому национал-социалистскому движению должна быть похоронена раз и навсегда. На днях у меня был референт Розенберга. Он сказал мне, что фюрер, собрав всех специалистов по расовому вопросу, высказал гениальную мысль: надо внушать русскому, живущему в Ярославле, мысль о том, что он лучше русского, живущего, скажем, в Воронеже или Ростове.

— И все-таки мне непонятно, для чего это?

— Астрид, вы удивляете меня. Ведь вы образованнейшая женщина, а я всего лишь недоучившийся студент, и я должен вас поучать? Лозунг «разделяй и властвуй» действует уже сотни лет. Русские — большая нация, и мы должны ее раздробить. Какую-то небольшую часть онемечим. Интеллигенцию, зараженную бациллами большевизма, уничтожим, большую же часть народа превратим в рабочий скот. Считать до ста, уметь расписаться — этого будет вполне достаточно для нового поколения русских, которое мы воспитаем в послушании и страхе.

— А какую роль вы отводите народам Кавказа?

— Мы должны им привить ненависть к русским. Русских должны ненавидеть все: армяне, грузины, черкесы, татары, калмыки! Одним словом — все! Когда будет окончательно решен еврейский вопрос, русские должны стать козлом отпущения.

— Козлом отпущения?

— Да. Во всяком обществе должен быть козел отпущения. Это или национальная, или общественная прослойка. Разве в царской России было не так? Евреи, студенты!

— А вы, оказывается, кое-что читали о России?

— Еще бы. Меня ценит сам Розенберг.

— Если вы кое-что читали о России, то должны знать, что революция семнадцатого года и власть Советов изменили психологию народов, населяющих эту страну.

— Чепуха! — перебил Дойблер. — Национальное чувство — превыше всего. Как только мы займем Кавказ, нерусские народы начнут резать русских. Мы сейчас формируем иностранный легион из военнопленных — выходцев из Средней Азии. Есть уже формирования из нацменьшинств, проживающих на захваченной нами территории на Украине и Северном Кавказе.

— И много этих формирований?

— Пока, к сожалению, мало.

— Если мы не можем полагаться на венгров, словаков, болгар, итальянцев, то можем ли мы полагаться на армян и грузин? Не иллюзия ли это, Дойблер? Вы же не собираетесь создавать армянское или грузинское государства? — осторожно спросила Ларсон.

— Конечно, нет!

— Тогда на какую же приманку вы хотите поймать народы Кавказа?

— У вас мужской ум, Астрид. Вот почему мне всегда приятно спорить с вами.

— Вы не ответили на мой вопрос. И хотя ваш комплимент мне приятен, думаю, вы преувеличиваете.

— Нет-нет, Астрид, вы, действительно, умны. Я просто не знаю другой такой женщины. Вот почему вы нужны мне.

— Что вам помешало закончить университет? — спросила Ларсон.

— Когда я учился, немецкие университеты были отравлены гнилым либерализмом. Уже на улицах совершалась наша национальная революция, били евреев, коммунистов, социал-демократов, а наш университет был похож на дом с заколоченными окнами, куда не проникал свежий ветер. Поэтому я и бросил университет. Учеба в университетах — лишняя трата времени. К знаниям нужно подходить избирательно. А в университетах тебя пичкают манной кашкой, сдобренной гуманистическими слюнями.

— Я боюсь за ваше движение, Эрвин.

— Боитесь?

— Да, боюсь… Боюсь, что оно не даст никаких плодов. Ничто не может вырасти на голом месте, на сухой почве. Согласитесь, большевики сумели за короткий срок добиться многого. А почему? Потому что их метод, их подход зиждется на другой основе: взять все лучшее, накопленное человечеством.

— Я уже говорил вам однажды: вы настоящий большевистский агитатор.

— Трезвая оценка ситуации — залог успеха. А мне кажется, вам, Эрвин, не хватает этого.

— Я просто получаю удовольствие, разговаривая с вами! Нет-нет! Это не дежурный комплимент. Я это говорю совершенно искренне. Среди людей, которые меня окружают, нет таких. Одни меня боятся, другие — просто тупицы.

— По-моему, вы несколько неправы. Взять хотя бы капитана Урбана, он не глуп и, как мне кажется, не боится вас?

— Хотите, он будет бояться меня? — зловеще спросил Дойблер.

— Нет-нет, что вы! Вы не так меня поняли!

— И дался вам этот Урбан! — не скрывая досады, проговорил Дойблер. — Я уверен, Астрид, если бы вы решились поменять партнера, вы бы не пожалели. Еще ни одна женщина не пожалела, что легла со мной в постель.

Астрид поднялась.

— Вы знаете, что я не выношу пошлостей! — Лицо ее побледнело.

— Интересно, если бы я осенью сорок первого не взял вас под защиту, а отдал в казарму солдатам, вы сохранили бы свою надменность?

— Вы забываетесь, Дойблер: я родственница генерала Макензена!

— Нет, это вы забываетесь! — заорал Дойблер. — И мне плевать на генерала Макензена. Все, что вы говорили о большевизме, пахнет государственной изменой! А государственного изменника никто не может взять под защиту! — распаляясь, закричал Дойблер.

— Так-то вы мне платите за откровенность, — как можно спокойнее заметила Ларсон. Она вдруг расплакалась от нервного напряжения.

Дойблер смешался. Эту гордую женщину, которая так нравилась ему, он довел до слез!

— Простите, Астрид! Только я прошу вас впредь не злить меня и помнить, что у меня есть мужское самолюбие.

Дойблер достал сигареты и закурил.

— Ладно, не будем ссориться, — примирительно сказал он.

Астрид промокнула платком щеки, вытерла глаза.

— Не будем.

— Вот так-то лучше. Если бы вы согласились поехать со мной в Пятигорск, я бы занялся там вашим политическим образованием, а вы бы подучили меня шведскому языку.

— Кстати, где вы ему учились? — спросила Астрид.

— Нигде. Когда я бросил университет, то стал матросом и ходил два года на пароме из Засница в Треллеборг.

— Я сразу это почувствовала — язык портовых кабаков.

— Но вот вы и восполните этот пробел в моем образовании, я же сделаю из вас национал-социалистку. В великой Германии без этого вам будет трудно.

— После войны я намерена вернуться в Швецию, и учение национал-социализма мне ни к чему.

— Неужели вы думаете, что ваша страна может остаться в стороне от нашего великого движения?

— В моей стране нет даже подобной партии.

— Партия найдется. Там, где ступает нога немецкого солдата, всегда находятся люди, готовые идти с нами. Разве вы не видите, что так произошло в Норвегии, Дании, в Словакии, во Франции?

— Вы собираетесь захватить мою страну?

— Ну почему захватить? Я думаю, в самой Швеции найдется достаточно разумных людей, которые поймут, что они не могут вечно прятаться за картонную перегородку нейтралитета. Если бы вы последовали сейчас моему совету, примкнули бы просто к нашему движению, то могли бы у себя на родине занять высокий пост. В германской армии, насколько мне известно, нет шведских добровольцев. Есть голландцы, датчане, французы. Возможно, вы будете единственным представителем Швеции, принимавшем участие в великом восточном походе.

— Все это заманчиво, Эрвин. Но я все-таки не поеду с вами. На носу зима. Не самое приятное время для прогулок. Я собираюсь вернуться в Таганрог. Здесь у меня квартира с центральным отоплением. А оно, как известно, не работает. А ставить в комнате «буржуйку»…

— «Буржуйку»?

— Да. Так русские называют переносную печку. Она может быть сделана из обыкновенной бочки. Такие печки в ходу у русских были еще в гражданскую войну.

— Жаль. Очень жаль, что вы не хотите со мной ехать. Лучший дом в Пятигорске был бы вашим.

— Нет, Эрвин, я решила, я возвращаюсь в Таганрог.

— Вы будете жить на старой квартире?

— Да.

— Я обязательно разыщу вас. Мы еще поработаем вместе.