В середине апреля Урбан получил отпуск и уехал в фатерлянд.

— Что привезти вам из Германии? — спросил он.

— Возвращайтесь поскорее, Матиас, мне будет не хватать вас.

Урбан взял ее руку и поцеловал.

— Большей радости вы не могли мне доставить. Я привезу краски. Теперь, когда эскизы выполнены, я примусь за главное.

В конце апреля в отпуск уехал Кёле.

— Они стараются сейчас как можно большее количество военнослужащих выпроводить в отпуск. Ведь близится лето — пора активных действий, когда отпуска будут сведены до минимума.

— Уехал Урбан, а теперь и вы уезжаете, — пожаловалась Астрид. — Мне будет очень одиноко.

— Время летит быстро, Астрид, я скоро вернусь.

Наступило Первое мая. Официально было объявлено, что национал-социалистская Германия отмечает Первое мая как праздник труда. Промышленные предприятия города в этот день не работали. Но, конечно, никаких демонстраций и шествий.

Все службы безопасности и русская полиция в эти дни были приведены, что называется, в полную боевую готовность. В этот день было сожжено несколько немецких машин, а в порту на башенном кране появился красный флаг. Сначала немцы не обратили на это особого внимания: основное поле флага национал-социалистской Германии тоже было красным. Только в середине белый круг со свастикой. Так как флаг трепетал под напорами морского бриза, не сразу можно было разглядеть, что поле его сплошь красное. Флаг, конечно, без труда сняли, но злоумышленников не нашли. Был наказан начальник охраны порта. Несколько подозреваемых арестовано. Поджигателей же почти всех выловили. Ими оказались подростки пятнадцати-шестнадцати лет. Всем им, конечно, грозила смертная казнь.

— Но они почти дети, — сказала Астрид Бергманну.

— Враги рейха не имеют возраста, — ответил гестаповец.

Сначала поджигателей хотели повесить на базарной площади. Но Рекнагель приказал расстрелять их в Петрушиной балке.

В одном из донесений, которые принес на перепечатку Бергманн, назывались пять фамилий коммунистов и «юде». Подписано было донесение псевдонимом — Серый.

Бергманн обещал за бумагами прийти на следующий день.

Ларсон несколько раньше ушла с работы. Под стелькой ее сапог лежал клочок бумаги с фамилиями и адресами людей, подлежащих аресту.

Как сообщить им? Идти самой? Это большой риск. Полина Георгиевна?.. Нет. Поймет ли она? Согласится ли?

Если бы был Кёле в Таганроге! Что делать? Оставить все как есть. Пусть этих пятерых убьют? Никто не узнает о том, что она могла им помочь и не помогла. Но она-то сама знает. Как она тогда будет жить дальше? Нет! Она должна что-то сделать! Но что?

Юра! — вдруг вспомнила Астрид. Юра Скутаревский. Ему можно доверять. Но поверит ли он ей? Что она скажет ему? Что ей известно, кто он? Не сочтет ли он это провокацией? Нет! Он не должен так подумать. Ведь он немного ее знает. Но ведь потом Скутаревскому сказали, что она искренне сотрудничает с немцами. Сумеет ли она его переубедить? И должна ли переубеждать? Но тем временем, пока она размышляет, время идет. А ночью их, наверное, возьмут.

Наступил комендантский час. У Ларсон был пропуск. Она вышла через парадную дверь. Петровская была пуста. Ни единой души.

Ларсон свернула в соседний двор и дворами прошла на Николаевскую. Уже у Банного спуска ей встретился патруль, но она была в форме, и ее не остановили.

Скутаревский жил в одном из домиков, которые лепились на склоне к морю. Заросли диких маслин касались ее лица, когда она спускалась по узкой тропинке.

Вот наконец и Юрин дом. Калитка на запоре. Астрид постучала. Залаял пес. Но никто не выходил. Она постучала снова. Пес еще яростнее залаял, стал рваться на цепи. Скрипнула дверь, и она услышала голос.

— Кто там?

— Мне нужен Скутаревский.

— Но кто вы? Сейчас комендантский час!

— Юра, пожалуйста, откройте.

— Замолчи, Каштан! — прикрикнул Юра.

Калитка со скрипом открылась.

— Вы? — удивился Скутаревский.

— Юра, мне надо поговорить с тобой. Но лучше бы не в доме.

— Вы? — снова повторил Скутаревский.

— Так где мы можем поговорить?

— Пойдемте в летнюю кухню.

Каштан снова было залаял, но Юра грозно прикрикнул на него, и пес замолчал, вильнув хвостом. В летней кухне было темно. Юра зажег лампу.

— У нас мало времени, Юра. У тебя найдется клочок бумаги и карандаш?

— Зачем?

— Ты должен кое-что записать.

— Что?

— Не надо лишних вопросов. Приноси бумагу и карандаш. Кто дома?

— Тетя.

— Не говори, кто я.

— Но она ведь слышала, что кто-то пришел.

— Скажи, что это товарищ или еще что-нибудь.

— Но почему я должен все это делать?

— Юра! Ты — комсомолец. А речь идет о спасении человеческих жизней. Это коммунисты. Ты готов рискнуть? Надо предупредить их. Завтра их, возможно, арестуют.

— И откуда вы знаете, что я — комсомолец?

— Юра! Сейчас не время выяснять отношения. Зачем бы я пришла к тебе в такой поздний час? Хочу сообщить фамилии людей, которым угрожает расстрел. Чтобы тебя испытать? Не смешно ли это?! Кому ты нужен? Ну, комсомолец… Комсомольцев в Таганроге — тысячи… Но ведь ты не говорил мне, что ты — комсомолец. А я это знаю! И знаю, что родители не в Донбассе. Твой отец — член партии. А сейчас смерть грозит таким же членам партии, как и твой отец.

Видно, эти слова убедили Скутаревского.

— Хорошо, — сказал он. — Давайте адреса и фамилии.

— Юра, ты, конечно, понимаешь, что это очень опасно. Но у меня не было другого выхода. Или эти люди погибнут, или мы попытаемся спасти их.

— А вы не знаете, что с моим отцом? Он на фронте?

— Этого я не знаю. Но попробую узнать. Только нужно время. И еще: что бы ни случилось, кто бы тебя ни спрашивал обо мне, ты не должен говорить о сегодняшнем визите. Мы действительно знакомы — ты был «квартирным агентом», но вот уже несколько месяцев мы не встречались.

— Я понимаю! Можете рассчитывать на меня и в другой раз.

— Надеюсь, другого раза не будет. Я не знаю даже, имею ли я право сегодня подвергать тебя такой опасности.

— О чем вы говорите, фрау Ларсон! Я был бы сейчас на фронте! А там стреляют каждый день. Каждый день! — повторил он. — Я обязательно сделаю то, что вы сказали. Если же что-то случится, я не выдам вас. Клянусь! Честное комсомольское!

— Будь осторожен, Юра. Этих людей надо предупредить утром. Иначе будет поздно!

— Если все сойдет благополучно, надо ли мне сообщить вам?

— Нет. Ко мне не приходи. Я сама обо всем узнаю. Все, Юра, удачи тебе.

* * *

Прошло несколько дней. В водолечебнице она встретилась с Бергманном. Он принес ей работу. В одном из донесений осведомителя снова значилось несколько фамилий людей, подлежащих аресту. И на этот раз донос был подписан — Серый. Но Ларсон показалось, что почерк другой. Это ее насторожило. Наверное, она не обратила бы внимания на почерк, если бы не занималась сличением почерков. Глаз у нее был уже натренирован. Один и тот же осведомитель, а почерк разный? Удалось ли Юре вовремя предупредить тех пятерых? Если он ушел и они ушли, то это может быть проверкой. «Проверкой!» — вспыхнуло в мозгу.

Надо идти к Юре! Но что она сможет узнать от него? Допустим, он успел их предупредить. Но успели ли они уйти? Поверили ли ему? Не пойман ли кто-нибудь из них на другой квартире или во время облавы, которые каждый день проходят в городе? Бергманн молчит. Ни слова. Будто ничего не случилось… Думай, думай, Астрид! Если бы был Кёле! Может, Юра почему-либо передумал. Испугался? Не пошел? Нет, это непохоже на него. Тут что-то не так. Надо выждать. Затаиться.

Во вторник Нейман послал Ларсон с нарядами к начальнику русской полиции Стояновскому. Обычно он был довольно сух с нею, малоразговорчив. На этот раз встретил ее приветливо. Распорядился подать чаю.

— Давно вы у нас не были, фрау Ларсон. А вы всё хорошеете. Даже грешно. Кругом война, страдания, а вы, как цветок.

— А какой же тут грех, господин Стояновский? И если уж вы сравнили меня с цветком, то будьте последовательны. Недавно с Герстелем, начальником команды, я ездила под Самбек. Там стреляют, рвутся снаряды, черные воронки, а рядом распускаются полевые цветы. Жизнь не останавливается оттого, что идет война…

— Да, жизнь идет. А вот отдельные жизни обрываются…

— У вас тяжелая работа.

— Работа тяжелая, фрау Ларсон. Это вы верно заметили. Работаешь, работаешь, а никто даже спасибо не скажет.

— Ну, почему же? Я не раз слышала о вас хорошие отзывы и от оберштурмфюрера Дойблера, и от обершарфюрера Бергманна.

— Вот вы помянули Бергманна. А он мне недавно такую пилюлю преподнес, что и проглотить трудно.

— Это так непохоже на него.

— Непохоже, непохоже… Знаете, есть такая поговорка: у победы много отцов, а неудача — всегда сирота.

— Что-нибудь случилось? — спросила Ларсон.

— Ничего особенного. Мои люди выследили нескольких человечков, а они вдруг возьми и исчезни. Ну и, конечно, в таких случаях кто-то должен отвечать. Бергманн на русскую службу валит. Мол, оттуда произошла утечка информации. А я-то знаю, что прошляпил он, лично! А вообще, немножко обидно, фрау Ларсон. Мы тут колотимся, колотимся, а сливки снимают такие, как Бергманн. Ему бы не в полиции служить, а где-нибудь в мыловарне. А он в полиции, можно сказать, шишка на ровном месте. Это я вам так, конечно, фрау Ларсон, доверительно. Но, если вы найдете возможность замолвить за меня словечко оберштурмфюреру Дойблеру, буду обязан.

— Я знаю, господин Стояновский, что вы работаете, не щадя себя. Но будет ли иметь вес мое слово о вас господину Дойблеру?

— Будет, фрау Ларсон. Будет. Оберштурмфюрер ценит вас. Я знаю. Стояновский все знает, — многозначительно произнес он. — А вот доктора Оберлендера я бы не назвал вашим другом. Это, конечно, тоже, фрау Ларсон, между нами.

О разговоре с начальником русской полиции Ларсон рассказала Дойблеру. Не все, конечно. Сказала об обиде на Бергманна, о том, что он прошляпил арест нескольких опасных для рейха преступников.

— Какие они там опасные! Обыкновенные евреи и коммунисты. Но их действительно кто-то предупредил. Но они не уйдут. Рано или поздно мы их выловим. А у Бергманна это есть — спихнуть вину на другого. Так Стояновский сказал, что они колотятся, а немцы снимают сливки?

— Но он, по-моему, действительно, работает, не щадя себя.

— Он, конечно, старается. Если бы только он не мнил еще себя великим сыщиком…

* * *

Приехал Урбан. Он не дождался вечера, пришел к ней на службу и принес тюльпаны.

— Матиас! Я рада вас видеть, но Нейман дал мне срочное поручение. Давайте встретимся вечером.

Урбан пришел около семи. Астрид сварила кофе.

— Ну, как вы съездили? Дома все в порядке?

— Съездил я, в общем, неплохо. Но Росток произвел на меня гнетущее впечатление. На город был сильный налет в конце апреля. Всю ночь в небе гудели тяжелые английские бомбардировщики. Они шли волна за волной. И бомбили, бомбили! Огромное зарево встало над городом. Я взял отцовский «вандерер» и поехал в Росток. Страшная картина. Весь город лежал в развалинах. Сгорело и здание нашего университета, погибло много мирных жителей. Число их не называется, но, по слухам, это даже не сотни, а тысячи. Разрушены соборы Петрихкирхе и святого Николая.

— Но разве прежде вы не видели разбомбленных городов?

— Нет, Астрид, это совсем не то. Такого я еще не видел. И это после того, как рейхсмаршал Геринг год назад сказал, что ни одна бомба не упадет на Германию. Говорят, еще более сильный налет был на Кёльн. Но, слава богу, Кельнский собор уцелел.

— У вас есть родственники в Ростоке?

— Дяди и тетя.

— Они остались живы?

— К счастью, да. Они живут в новом районе, около зоопарка. Этот район почти не пострадал.

— В Ростоке были заводы Хейнкеля.

— Да. Как ни странно, заводы тоже не пострадали. Похоже, налет не преследовал военных целей. Это был акт возмездия. После налета на Кёльн и Росток Гитлер, выступая в берлинском Спортпаласе, грозился покарать англичан. Я слушал его выступление в биерштубе. Со мной за столиком сидел летчик, обер-лейтенант. Он тоже приехал в отпуск. Только его часть стоит на Западе. «Чем? Чем мы покараем Англию? У нас нет сил. Все забрал ваш Восточный фронт», — сказал он мне.

— А что вообще говорят о войне, о Восточном фронте?

— Разное. Люди очень осторожны. На словах — оптимизм, но ведь люди — не дураки. Они понимают, что мы увязли в России, а это серьезно. Да и налеты производят удручающее впечатление на Германию.

— Неужели этим летом война не закончится?

— Вы очень наивны, Астрид. Как она может закончиться летом? Наверное, наша армия предпримет новое большое наступление. Но удары русских прошлой осенью и зимой под Ростовом и Москвой показали, что их силы далеко не исчерпаны. Было бы наивным полагать, что всю зиму они просидели сложа руки. Уже прошлое лето принесло нам немало сюрпризов. Думаю, нынешним летом их будет не меньше.

Вернувшийся из отпуска Кёле тоже рассказывал о Ростоке, о жертвах среди мирных жителей. В главном управлении интендантской службы в Берлине, где он был, тоже говорили о большом летнем наступлении на Востоке. Один высокопоставленный чиновник сказал ему, что поскольку война приняла затяжной характер, то прежде всего должны быть решены хозяйственные задачи. Уголь, железную руду, никель, продовольствие дает захваченная Украина. Теперь нужна нефть.

— Из его слов я понял, что одним из главных направлений летнего наступления будет Кавказ — Грозный, Баку. Как вы здесь жили, Астрид, без меня? — спросил Кёле.

Конечно, ей пришлось рассказать об истории с Бергманном, о Юре, о разговоре с Дойблером и Стояновским. Астрид еще никогда не видела Кёле таким сердитым.

— Вас нельзя оставить одну ни на один день! Мы не спасательная команда! Хорошо хоть у вас хватило ума не взять наживку, которую вам подсунул Бергманн второй раз.

— Вы думаете?

— Здесь и думать нечего! Вы не имели права идти к Скутаревскому! Вы не имели права делать попытку спасать этих людей! Это не ваше дело! И не мое! Если бы я занимался «благотворительной» деятельностью, подобной той, которой занялись вы в мое отсутствие, я бы уже сгорел десять раз.

— Но, Кёле…

— Я ничего не хочу слушать! Да! Жалко. Но у нас жестокая работа, и мы не имеем права даже на жалость. Хотя на этот раз как будто все сошло благополучно, но я не сомневаюсь, что вы попали к ним на заметку. В вашем досье уже появилась неприятная запись, и ваши возможности как агента теперь ограничены.

— Не преувеличиваете ли вы, Кёле? Дойблер был со мной, как и прежде, откровенен.

— На откровенности они, возможно, и хотят вас поймать. Не знаю, что мне делать с вами? На наш фронт приехал генерал Макензен. Он получил под свое командование танковый корпус. Его штаб в Юзовке. Я хотел вас послать туда, но теперь не знаю, посылать или нет?

— Я буду очень осторожна, Кёле. Я буду осторожна, — повторила Астрид.

— Хорошо, — после некоторой паузы, немного успокоившись, сказал Кёле. — Только обещайте мне раз и навсегда, что вы никогда без моего разрешения не предпримете рискованного шага, подобного тому, который предприняли.

— Обещаю.

— Я всегда считал, что работать с женщинами трудно, — посетовал Кёле.

— А вы в своей жизни и работе всегда поступали абсолютно правильно? — Последние слова несколько задели Астрид.

— Да нет, допускал, — сознался Кёле, смягчившись. — Поймите, Астрид, у меня тоже есть сердце. И оно нередко не в ладах с разумом. Но если дать волю сердцу — это гибель. Наша работа должна быть кропотливой, повседневной, незаметной. Незаметной! Понимаете? Никаких подвигов! Героических поступков! Как можно меньше риска. Никакой торопливости. Только в этом случае можно надеяться на какой-то успех.

* * *

Вечером Урбан принес краски. Астрид, все еще под впечатлением тяжелого разговора с Кёле, была не в настроении.

— Что-нибудь случилось? — спросил Матиас.

— Нет! Ничего! Немного нездоровится.

— Но вы нужны мне, Астрид, жизнерадостной.

— Отложим тогда работу.

— Как хотите. — Урбан немного обиделся. Он так ждал этого часа. Но что поделаешь… — Я хочу вам показать автопортрет Отто Панкока, — сказал Матиас.

— Отто Панкока? Разве он не арестован?

— Нет. Он живет сейчас в Дюссельдорфе. Я был у него. И он подарил мне копию автопортрета с автографом.

— Вы рискнули ее взять с собой сюда? На фронт?

— В чем вы видите риск?

— Панкок в опале. Он предан анафеме. Я думала, он в концлагере.

— К счастью, он не в концлагере. И почему, собственно, мне не держать у себя портрет знаменитого немецкого художника с его автографом?

— Но если узнает Дойблер или Оберлендер?

— А откуда они узнают? Вы же им не скажете? — с хитринкой спросил Урбан.

— Я-то не скажу.

— Вот нас уже будет связывать некая тайна, — с удовлетворением заметил Урбан.

— Вы хотели бы, чтобы нас связывала тайна?

Матиас взял ее руку и поднес к губам.

— Я хотел бы большего, Астрид.

— Вы снова за старое, Матиас, — с ласковой укоризной проговорила Ларсон.

— Недаром вы родились в холодной Скандинавии…

— Вы начинаете говорить колкости, Матиас. И такой вы мне не нравитесь. На вашу колкость я отвечу вам колкостью. Вам кажется, что вы совершили смелый поступок, навестив Панкока. Привезли его автопортрет с автографом, как доказательство своей храбрости!..

— Зачем вы меня обижаете, Астрид. Не было дня, чтобы я не думал там, в Германии, о вас. Я торопил время. Это даже заметили мои родственники: ты торопишься на фронт? Такого еще не бывало! Я так ждал встречи с вами, разговора. Я представлял себе, как мы сядем рядышком и будем рассматривать портрет человека, которым можно только восхищаться…

— Давайте ваш портрет, — смилостивилась Астрид.

Урбан достал из полевой сумки обложенный с двух сторон плотным картоном автопортрет художника.

Работа понравилась Ларсон. Выразительное лицо. Волосы в некотором беспорядке. В глазах — немой укор. Роскошная борода, не поддающаяся напору ветра. Скромная рабочая блуза. Все это на сгущающемся за спиной темном фоне.

— Я, к сожалению, мало знаю работ этого художника. Помню его цикл «Цыгане». В свое время я обратила внимание на разницу в изображении цыган у Мюллера и Панкока. Мюллер рисовал некую идиллию на фоне райски красивой природы. Панкок, изображая цыган, давал их жизнь без прикрас: доброта, детская доверчивость, робость сочетались с бескомпромиссностью и жестокостью. Мне рассказывали, что однажды любимую натурщицу Панкока, молоденькую цыганку, убили за то, что она нарушила какой-то из цыганских законов.

— Вы правы, Мюллер и Панкок совершенно по-разному подходили к одной и той же теме. Но только сейчас, когда я целый день проговорил с Панкоком, мне открылась, как мне кажется, душа этого большого художника. При всем своем сочувствии к этому гонимому, беззащитному народу Панкок видит в них нечто большее, чем страдающих людей. Он видел в них гонимую свободу! Мотивы, которые мы находим у Стефана Георге, стремление души слиться с природой нашли у Панкока, в его полотнах зримое воплощение этих мыслей. Я чувствовал это и раньше. Когда он заговорил о цыганках, о том, что это не просто несчастные люди, а «черные любимцы свободы», которые всегда будут ненавистны обывателю, я не мог с ним не согласиться. Именно они, необразованные в нашем понимании и темные, богаты духом. Их душевное богатство в близости к природе. Их кожа чувствует жар солнца и жар полуночного костра, а не свет электрических лампочек и тепло калориферов. Они пьют воздух, а не хлорированную воду. Их тело ласкает теплый ветер, а не одежда, изготовленная при помощи химии. Наконец, они не знают времени, изобретения так называемой человеческой цивилизации. Времени, которое сводится к двуединой формуле: «Время — деньги». Для них время — это только смена дня и ночи, круговорот времен года. У него нет начала и конца.

— Я всего несколько раз в жизни видела цыган, — призналась Астрид. — И, честно сказать, не задумывалась о том, что вы говорите. А ведь все это правда.

— Вы тоже так считаете? — обрадовался Матиас.

— Все, что вы говорите, мне кажется убедительным. Я немного рассказывала вам о том, как мы с мужем жили в Сибири. Конечно, у нас была совсем другая жизнь, совсем непохожая на жизнь цыган. Но такой раскрепощенности духа, какую я почувствовала у русских, прежде я не встречала никогда. И тогда я поняла, что прежде жила неверно. Мы ведь в Европе считали Россию страной дикой и темной. Все оказалось не так. Конечно, в русских рабочих не было той респектабельности, налет которой есть в облике шведских рабочих. Но жажда знаний, их напор, энтузиазм, умение стоически переносить любые трудности меня поражали. Я сама видела, как в морозный день молоденькая русская девушка босиком шла к срубу, чтобы набрать воды. И дело не в том, что ей не во что было обуться. «А, и так сойдет», — сказала она мне. «Ты же простудишься?» — «Отчего?» — и она пожала плечами.

— Да. Неприхотливость, стойкость, сила духа — этого у русских не отнимешь!

Оба на некоторое время замолчали.

— Человеку нужен пример, образец, идеал, — сказал Урбан. — Я очень сожалею, что раньше мне не довелось встречаться с Панкоком. Конечно, возможно, я бы сейчас не сидел в теплой уютной комнате рядом с прекрасной женщиной, а мерз где-нибудь в каменоломнях концлагеря, но я бы и не чувствовал себя изменником, каким чувствую себя сейчас после встречи с Панкоком. Те мелкие неприятности, которые я пережил в свое время, не идут ни в какое сравнение с тем, что выпало на долю Панкока. Его предавали анафеме, а он творил! В тридцать шестом году к нему явился чиновник гестапо и потребовал передать ему «Страсти»[9]. Некоторое время спустя эсэсовский еженедельник «Дас шварце кор» поместил большую статью под заголовком «Богохульство». Да, «Страсти» не были иллюстрацией библейских сюжетов «страстей господних». Иисус Панкока — это прежде всего человек. Это не грек, не римлянин, не еврей, не немец. Утонченные черты лица, аристократическая бледность, взгляд античного ученого — все то, что было присуще привычным портретам Христа, принадлежавшим художникам разных школ, у Панкока мы не найдем. Иисус у него просто творение, создание природы или бога. Ему самому неведомо это. И это сознание определяет его внутренний мир. Страдания Христа — это не страдания сына божьего, а страдания человека. В очищающей трагичности его страстей величие его картин. Я рад, что застал в живых Панкока и поговорил с ним. Это был как глоток чистого воздуха. От него я узнал о трагической судьбе многих известных художников: Рольфе умер в Хагене, Штрипф — в Берлине. Кирхнер покончил с собой во Фрауенкирхе. Блюменталь убит на фронте. Шульце в концлагере… Всех, кого переехало кривое колесо немецкой истории, не перечтешь.

— Вам надо быть сдержанней, Матиас. Меньше слов.

— Я действительно сегодня многословен. Но мне надо выговориться. — Матиас буквально понял слова Ларсон.

— В ближайшее время я, наверное, уеду на несколько дней, — сообщила Астрид.

— Жаль.

— Вы не спрашиваете, куда я уеду?

— Я полагаю, что если бы вы нашли нужным, то сказали бы мне.

— Я собираюсь навестить генерала Макензена. Он недавно приехал из Германии. Возможно, я узнаю от него что-либо о своих родственниках в Швеции.

— Вы с ними не переписывались все эти годы?

— Редко. А когда началась война, переписка, естественно, прекратилась.

— Боюсь, что я не закончу ваш портрет. Наступает лето, и снова, наверное, все придет в движение. Несколько дней назад на наш фронт прибыла одна дивизия из Франции, одна из Греции. Вы двинетесь с армией или останетесь в Таганроге?

— Я еще не решила.

* * *

Приближались пасхальные дни. Это облегчало возможность Ларсон не в ущерб службе навестить генерала Макензена. Она сказала о своем намерении Нейману и добавила, что с начальником гарнизона генералом Рекнагелем в принципе она договорилась о своей поездке еще в январе. Но Макензен тогда уехал в Берлин, и визит к нему пришлось отложить. Теперь она снова собирается обратиться к генералу Рекнагелю.

— А зачем вам генерал Рекнагель? Я могу выписать вам необходимые проездные документы. Кстати, отвезете в Юзовку пакет начальнику пятой хозкоманды майору Кольвицу.

Все устраивалось наилучшим образом.

Астрид через два дня смогла выехать в Юзовку. Попутной машиной она добралась до Мариуполя. Между Мариуполем и Юзовкой ходил местный поезд. В нем не было спальных вагонов. Поезд шел всего несколько часов в дневное время.

Вагон, где ехала Ларсон, в основном был заполнен офицерами. По разговорам было ясно, что большинство едущих не отпускники. Это были офицеры, направляющиеся по служебным делам в Юзовку с различными поручениями.

Один лейтенант пытался было поухаживать за Астрид, но она сразу поставила его на место, сказав, что едет к генералу Макензену и что он ее родственник.

Оказалось, лейтенант служит в корпусе генерала Макензена. Он тоже занимался вопросами тыловой службы. Еще в первые дни боев на Украине был тяжело ранен, несколько месяцев провалялся в госпиталях, был наконец выписан с формулировкой «ограниченно годен», но не захотел остаться в Германии.

— Я хочу видеть заключительный акт драмы, которая разыгрывается на бесконечных русских просторах, — сказал он.

Лейтенант знал, где находится пятая хозяйственная команда и, когда они прибыли в Юзовку, проводил ее к большому трехэтажному зданию в центре города. Здесь она распрощалась с лейтенантом.

Майор Кольвиц, довольно пожилой тучный мужчина, принял Ларсон с подчеркнутым вниманием. Объяснялось ли его внимание тем, что он имел дело с интересной, молодой женщиной или ему уже шепнули, что она родственница Макензена? Во всяком случае, он не выразил никакого удивления, когда она заявила, что должна навестить генерала, и сказал, что сейчас распорядится, чтобы ее доставили в штаб командира корпуса.

Стоял майский теплый день. Шофер спросил, не будет ли она возражать, если он опустит откидной верх на БМВ?

Штаб корпуса помещался не в самой Юзовке, а в небольшом поселке, неподалеку от города. Ехали они примерно около часа.

Макензена в штабе не было. Пришлось подождать в приемной. Вначале она подосадовала на задержку. Но потом не считала время потерянным. В штаб заходили офицеры, перебрасывались с адъютантом разными фразами, в которых попадалось кое-что интересное. Немцы уничижительно отзывались о своих союзниках румынах, части которых, как поняла Астрид, стояли где-то неподалеку от Юзовки.

— Нация торгашей, — сказал адъютанту Макензена капитан-пехотинец. — Они торгуются с нами, как на ярмарке. За каждую поставленную на фронт дивизию что-нибудь клянчат у фюрера. Если бы не румынская нефть, можно было бы вообще отказаться от такого союзника.

— Проблема горючего будет решена раз и навсегда, как только мы возьмем Кавказ, — сказал адъютант.

— Интересно, куда мы двинемся? К Волге или на Кавказ. Говорят, Черноморское побережье очень красивое.

— Да, я тоже слышал, что Кавказ — красивая и богатая страна, — согласился майор.

В это время вошел генерал. Макензен, увидев у себя в приемной Ларсон, не удивился.

— А, это ты? — только и сказал он. Будто они расстались только вчера. — Заходи.

В кабинете он оглядел ее и с удовлетворением отметил:

— На тебе форма. Она тебе к лицу.

Ларсон сказала, что приехала в Юзовку по служебным делам, но не могла не навестить дядюшку.

— Сейчас ты поезжай ко мне домой, отдохни, а вечером обо всем поговорим. У меня есть для тебя новости.

Макензен занимал двухэтажный хорошо обставленный дом. По словам денщика генерала, дом этот принадлежал до революции какому-то богачу.

В доме была русская прислуга: повариха и уборщица.

Ларсон накормили обедом: борщом и картофелем с мясной подливой.

После обеда Астрид прилегла отдохнуть и вздремнула.

Макензен приехал поздно вечером. Уже смеркалось. Одежда его была слегка запылена. Он умылся, переоделся в домашний костюм, уселся в глубокое кресло и закурил трубку.

— Ты не голодна? — спросил он.

— Нет, спасибо. Меня накормили. Я только удивилась, борщ…

— А, боршш, — смешно выговорил генерал непривычное слово. — Это то, что мы оставим от русских. Это вкусно. Я впервые попробовал боршш прошлым летом на Украине. Теперь в мое меню входит боршш. Это и вкусно, и полезно, — повторил Макензен. — Много витаминов.

— Русская еда вообще очень вкусная, — заметила Астрид.

— У русских хорошие продукты. Они всегда высоко ценились в Европе.

— Да. Россия богатая страна, — согласилась Ларсон.

— Я хотел сообщить тебе, что тетя Эмма написала твоей матери и довольно быстро получила ответ. Мать твоя очень рада, что ты жива. Почему бы тебе самой не написать матери? Насколько я понял из ее письма, она простила тебя и больше не сердится.

— Я сомневаюсь, дядя, дойдет ли мое письмо?

— А мы сделаем так, — предложил Макензен. — Ты напишешь и оставишь письмо мне. Я перешлю его тете Эмме. А она уже из Германии отправит его в Стокгольм.

— Это было бы замечательно, дядя Карл. Я только не знаю, как смогу получить ответ? Ведь у меня нет обратного адреса. Воинская часть, в которой я сейчас работаю, адрес ненадежный.

— Почему?

— Ведь летом будет наступление. Мой отдел двинется за фронтом, а я, наверное, останусь в Таганроге.

— А почему тебе нужно оставаться в Таганроге?

— В Таганроге у меня удобная, хорошая квартира. А что ждет меня, если я двинусь с армией? Грязь. Жара. Пыль. У меня много знакомых и в русском бургомистерстве, и на промышленных предприятиях города. Я найду себе дело и в Таганроге. Победоносного завершения войны, я думаю, лучше дождаться в уютной, обжитой квартире. Ведь, мы, женщины, устроены по-другому, чем вы — мужчины. Мы не так тщеславны. Представляю, как вы будете хвастаться после войны: я брал Баку! Другой скажет: я заливал радиатор своего «бюссинга» волжской водой…

— Хотелось бы, чтобы это было именно так, — заметил Макензен.

— Разве вы сомневались в этом?

— Нет, конечно, — спохватился генерал. — Мы возьмем, конечно, и Грозный, и Баку. Перережем волжскую артерию. Россия задохнется в наших тисках.

— А Москва? Вы намерены этим летом взять Москву?

— Мы могли бы взять ее еще прошлой осенью, — ушел от прямого ответа Макензен. — Поворот армий, нацеленных на Москву, на юг, не позволил нам тогда этого сделать. Да и что Москва? — сказал генерал. — Без кавказской нефти, без донецкого угля, без криворожской руды ее заводы станут.

— Но у русских есть Урал и Кузбасс. Сибирь тоже богата полезными ископаемыми.

— Да. Урал! И Кузбасс! — Макензен забарабанил пальцами по столу. — Один мой друг в генеральном штабе, один из тех, кто планировал восточный поход, сказал мне сейчас, когда я навестил его в Цоссене: «Россия такая страна, о которой знаешь, как начать с ней войну, но не знаешь, как и где ее закончить…»

— Дойблер говорил мне, что в войну скоро вступит Япония, и Сибирь будет поделена между Германией и Японией.

— Кто этот Дойблер?

— Один мой знакомый, из СД.

— Ах, из СД! Они все там крупные специалисты, военные стратеги! Япония увязла на востоке, как мы в России. Если японцы не вступили в войну, когда мы стояли у стен Москвы, то вряд ли они пойдут этим летом на Россию! Впрочем, как знать? Если наши успехи будут велики, если мы возьмем Кавказ, выйдем на Ближний Восток, захватим Ирак и Иран, двинемся на Индию, может, наш восточный союзник и вынужден будет поспешить на дележ добычи.

— Я слышала не очень лестные отзывы немецких офицеров о наших союзниках на Восточном фронте.

— Да, уж лестного о них мало что можно сказать. Румыны грызутся с венграми из-за Трансильвании. Антонеску был у фюрера. Но мы не можем поддержать его требований в отношении Трансильвании. Конечно, нам нужна румынская нефть, но нам нужна и Венгрия как сырьевая база. Что касается боеспособности их войск, то один союзник стоит другого. Моему корпусу придется взаимодействовать с итальянской армией. Что это за вояки, я знаю по Югославии и Греции.

— Ваши прогнозы не очень утешительны, дядя. И это меня огорчает. Боюсь, что я никогда не увижу своей дочери.

— Как получилось, что вы разлучились?

— В Ростове было трудно с продуктами. Павел погиб во время бомбежки еще в августе, и я поехала в деревню за продуктами.

— Кто это, Павел? — спросил генерал.

— Мой муж.

— Он был в русской армии?

— Он служил на железной дороге. И у него была «бронь».

— Бронь?

— Да. Так это называется у русских. Это такое предписание, приказ: не брать квалифицированных рабочих в армию с военных предприятий, специалистов-железнодорожников и ряд других категорий рабочих и служащих.

— В Германии в начале войны тоже было так. Но наши потери в России оказались так велики, что мобилизационный отдел вынужден призывать сейчас в армию рабочих с военных заводов.

— Но кто их заменит? Военное производство ведь не должно сокращаться?

— В Германии уже работает больше миллиона поляков и французов. Несколько сот тысяч украинцев. Это военнопленные, депортированные с захваченных нами территорий.

— В Таганроге объявили добровольный набор. Но из этого ничего не вышло. Тогда отдали приказ о регистрации на бирже труда мужчин и женщин. Уклоняющимся от регистрации грозит расстрел. Таким образом, насильственно уже отправлено несколько эшелонов. Но разве можно положиться на рабочих, которых заставляют трудиться под ружьем?

— У нас нет другого выхода, Астрид. Конечно, ни французы, ни поляки, ни русские не хотят на нас работать. Но мы их заставим. Тут нет места сантиментам. Идет война, которой не знала история. В этой войне мы можем только победить или погибнуть.

— Даже так?

— Я — солдат и привык смотреть правде к глаза. В июле сорок первого нам всем казалось, что Россия сокрушена. Но потом был Смоленск. Ельня. Тихвин. Ростов. Стало ясно, что задача выйти к концу лета на линию Вологда — Горький на севере, а на юге — Майкоп — Сталинград невыполнима. Первым это понял фельдмаршал Рундштедт. Достигнув Ростова, он отдал приказ остановиться. Наши коммуникации были очень растянуты. Когда Рундштедт отдал приказ остановиться, это вызвало гнев фюрера. Фельдмаршал доказывал фюреру, что его войска находятся на 350 километров восточнее центральной группы войск, не говоря уже о северной. Но ты знаешь, чем это кончилось. Фельдмаршалы Браухич, Рундштедт, Бок, Лееб — все были смещены. Однако в январе, выступая в берлинском Спортпаласе, фюрер сам признал, что не знает, когда кончится эта война…

— Я слышала это выступление по радио, — сказала Ларсон.

— Так что, сама понимаешь, положение серьезное. Все надежды на летнее наступление.

* * *

— Да, все надежды у Гитлера на летнее наступление! — подтвердил Кёле, когда Ларсон рассказала ему о встрече и разговорах с Макензеном.

Возвращаясь из Юзовки, она ехала с офицерами 8-й танковой дивизии. Они получили новую технику и были преисполнены оптимизма.

По заказам, которые поступали в хозяйственный отдел из воинских частей, в частности по заказам на обувь, было ясно, что войска в районе Таганрога получают большое пополнение.

— По тем сведениям, которыми я располагаю, — сказал Кёле Астрид, — наступление осуществят две группы армий: одна из них нацелена на Кавказ, другая — к Волге. Значит, Макензен о Москве говорить не стал? — переспросил Кёле.

— Он ушел от этого разговора, но по его словам: если Москву отрежут от сырьевых баз, от кавказской нефти, то русская столица задохнется в тисках.

— Да. По всему видно, у Гитлера уже нет сил наступать по всему фронту. Главным направлением избрано южное, чтобы решить экономические задачи войны, принявшей затяжной характер. Еще месяц назад я сообщил руководству об этом. Но то была предварительная оценка намерений командования вермахта. Сейчас дополнительные сведения подтверждают это[10].

* * *

После зимнего затишья в мае сорок второго года на Восточном фронте начались бои. Немецкие газеты снова «запахли порохом», как сказал майор Нейман.

В мае американские войска капитулировали перед японцами на Филиппинах. Еще раньше пали Сингапур и Бирма. В Восточной Азии и в районе Тихоокеанского бассейна союзник Германии Япония по-прежнему одерживал крупные победы. Немецкая кинохроника посвятила специальный выпуск победам японского оружия.

В еженедельных кинообозрениях «Вохеншау» замелькали кадры с места боев под Севастополем, в Крыму.

Урбан и Ларсон сидели в кинотеатре «Империал» и смотрели военный киножурнал о разгроме частей Красной Армии под Керчью.

Когда они вышли из кинотеатра, Урбан, как обычно, пошел ее проводить.

Весна сорок второго года началась с неудач Красной Армии. Ларсон это тревожило.

— Все равно мы не выиграем эту войну, — неожиданно сказал Урбан. — Повторяется сорок первый год…

— Вы мрачно смотрите в будущее, — заметила Астрид.

— Действительно. Я не вижу там ничего хорошего. Во всяком случае для себя.

— Почему же? Ведь снова на фронте — победы!?

— Если мы победим, я все равно не смогу жить в этом тысячелетнем царстве национал-социализма. В государстве национал-социалистов нет и не будет места подлинному искусству, — продолжал Урбан, — а значит, не будет места и для меня. Но мы не победим. Мы не можем победить! Ницше называл государство самым холодным из всех холодных чудовищ. И если это «холодное из холодных чудовищ» к тому же еще и пожирает своих лучших сыновей, таких, как Барлах, Панкок, оно не может победить!

— Но разве, Матиас, вы не допускаете мысли, что в Германии все со временем переменится? — осторожно спросила Астрид.

— Как ни горько это сознавать, но только поражение на фронте может внести отрезвление в умы немцев.

— Мы зашли с вами, Матиас, в разговорах довольно далеко.

— Вы боитесь идти по этому пути? — спросил Урбан.

Ларсон повернула лицо к Матиасу. Взгляды их встретились.

— Я — нет! — сказала Ларсон.

И хотя к этой теме они больше не возвращались в тот вечер, у Астрид разговор не шел из головы. Она рассказала о нем Кёле. Он довольно спокойно отнесся к нему.

— Похоже, он искренен, — заметил он. — Только не вздумайте, Астрид, вербовать его или сделать еще какую-нибудь глупость.

— Вы все-таки несносны, Кёле!

— Я это знаю, — покорно согласился он. — Но, возможно, вы скоро избавитесь от папаши-ворчуна.

— Как? Почему? — встревожилась Астрид.

— Нашу дивизию передают 4-й танковой армии. А она стоит под Воронежем. Тогда уже я не смогу вас навещать. Кроме того, чувствуется, что день решительного наступления на фронте близок. После контрудара армейской группы Клейста на Барвенково и встречного удара немецких частей на Изюм, в окружение попали части 57-й, 9-й и 6-й русских армий. Попали также в окружение соединения двух танковых корпусов. Инициатива снова перешла в руки немецкого командования, и, конечно, оно не замедлит этим воспользоваться.

— Кёле! Но как же я без вас? — Астрид была растеряна. Она привыкла к Кёле. С ним она чувствовала себя сильнее, уверенней.

— Но могло ведь так случиться, что вы работали бы без меня, самостоятельно с самого начала? Собственно, так оно и было. И кое в чем вы преуспели. Руководство приказало вам остаться в Таганроге.

— Я очень расстроена, — призналась Ларсон.

— Все будет хорошо, Астрид. Вы же — умница. Все будет хорошо!

— Мой отдел тоже, наверное, двинется за фронтом, если наступление вермахта будет успешным.

— Надо полагать.

— Что же мне тогда делать? Правда, у меня много знакомых на промышленных предприятиях Таганрога и в бургомистерстве.

— Лучше вам все-таки устроиться в какое-либо немецкое учреждение.

— Но как? Не будет отдела, не будет офицеров, с которыми я работала.

— Кто-нибудь останется. Я думаю, что генерал Рекнагель останется начальником Таганрогского гарнизона. Смелее надо смотреть в будущее, Астрид! Вспомните, в каком положении вы оказались осенью, когда вас чуть не раздавил немецкий танк! У вас не было ни связи, ни документов. Теперь у вас все это есть, а вы паникуете. Если с Таганрогом будут какие-то трудности, можете перебраться в Ростов, но дальше ни шагу.

— Хорошо, папаша Кёле, — по возможности бодро проговорила Астрид.

— Ну вот так-то лучше. Я постараюсь заглянуть к вам перед отъездом.

* * *

Однажды в отдел зашел молодой офицер. Все на нем было как с иголочки. Новенькие хрустящие сапоги. Отутюженные галифе. Китель, подогнанный портным, сидел на нем, как влитой. От этого офицера, как говорится, не пахло фронтом. Он был явно из штаба и не меньше чем армейского. А возможно, из самой Германии.

— Могу я видеть майора Неймана?

— У вас к нему дело? Я секретарь майора Неймана, — представилась Астрид.

— Да, у меня к нему дело.

— Как о вас доложить?

— Доложите, обер-лейтенант Кремер! Из команды ЦЭТ! — многозначительно добавил он.

Ларсон встала и направилась в кабинет к начальнику отдела.

— Господин майор! Обер-лейтенант Кремер из команды ЦЭТ просит принять его.

— Их какой команды? — спросил Нейман.

— Из команды ЦЭТ.

— Что это за команда? Вы ничего о ней не слыхали?

— Нет, господин майор.

— Пусть войдет.

— Входите, обер-лейтенант. — Астрид пропустила Кремера и прикрыла дверь.

Хотя дверь она прикрыла неплотно, сначала ничего нельзя было разобрать. Но вот обер-лейтенант повысил голос:

— Господин майор! Но они сберегают немецкую кровь, а вы жалеете для них несколько пар обуви!

— У меня здесь не магазин, обер-лейтенант. За каждую пару обуви я отчитываюсь перед своим начальством. Почему ваши люди оказались босиком?

— Им пришлось бежать от большевиков чуть ли не нагишом. Один из них, как был в пижаме и ночных туфлях, так и сбежал. Не могу же я выпустить его на улицу в ночных туфлях?

— Кому подчиняется ваша команда? — спросил Нейман.

— Непосредственно Берлину, — с некоторым гонором проговорил обер-лейтенант.

— Хорошо. Ваши люди получат обувь.

Раздался звонок. Астрид вошла в кабинет.

— Фрау Ларсон, будьте добры, выпишите наряд на двенадцать пар ботинок обер-лейтенанту Кремеру.

— Слушаюсь, господин майор.

Кремер вслед за Астрид вышел из кабинета. Астрид взяла чистый бланк, заложила в машинку и стала заполнять графы.

— На кого выписать наряд? — спросила Ларсон.

— Обер-лейтенант Кремер. В скобках (команда «ЦЭТ»).

Заполнив наряд, Ларсон зашла к Нейману подписать его.

— Что это за новоявленная команда? — спросила она как бы между прочим.

— Они занимаются формированием соединений из русских добровольцев.

— Немецких солдат уже не хватает?

— Не задавайте, фрау Ларсон, лишних вопросов. Они сберегают немецкую кровь, — повторил Нейман.

— Вот наряд, господин обер-лейтенант, — сказала Ларсон Кремеру. — Обувь получите прямо на кожевенном заводе. Вы знаете город?

— Нет, фрау…

— Ларсон, — подсказала Астрид.

— А ваши люди знают Таганрог?

— Нет. Они не местные.

— Сегодня во второй половине дня на кожевенный завод пойдет наша машина. Если вы оставите адрес, то я распоряжусь, чтобы вам завезли обувь.

— Это было бы замечательно! — обрадовался Кремер. — Наш адрес — Итальянский, 35.

— Вы будете после обеда на месте?

— Возможно, нет. Но я оставлю за себя старшего.

— Нужна ваша подпись. Наряд выписан на вас.

— Давайте. Я сейчас его подпишу, — предложил Кремер.

— Как фамилия вашего старшего? Обер-лейтенант достал блокнот.

— Кофалёф.

— Ковалёв?

— Да, да, Ковалёф.

— Хорошо, обер-лейтенант.

— Тысяча благодарностей, фрау.

Ларсон после обеда сама поехала за обувью на склад кожевенного завода.

Дом по Итальянскому переулку, 35 выглядел очень респектабельно. Он находился в старой части города. Когда-то таганрогский порт был крупнейшим на юге России. Большая часть зерна, продаваемого за границу, проходила через этот порт. Отсюда уходили также суда, груженные донецким углем и азовской рыбой.

Греческие и итальянские негоцианты приезжали в Таганрог в поисках обогащения. Со временем они обжили в городе целые районы. Одна из центральных улиц так и называлась — Греческая. Был и Итальянский переулок. Эти улицы были застроены богатыми особняками. На одном из таких особняков и значился номер 35.

Звонок не работал, поэтому Ларсон постучала. Ей пришлось еще раз бить кулачком в массивную дубовую дверь, прежде чем за ней послышался голос:

— Кто нужен?

— Может, откроете, а потому уже поговорим.

Щелкнул замок, дверь открылась. На пороге стоял мужчина лет сорока. На ногах у него действительно были ночные туфли.

— Мне нужен господин Ковалев, — сказала Ларсон.

— Это — я.

Увидев грузовик на дороге, Ковалев догадался:

— Вы привезли обувь? Вот спасибо! — В голосе его зазвучали подобострастные нотки.

— Остапчук! — крикнул он уже другим тоном.

— Я — здеся! — Появилась еще одна фигура. Этому типу было лет тридцать. Нечесаные маслянистые волосы ниспадали на низкий лоб. Лицо прыщеватое.

— Прими обувь! — распорядился Ковалев.

— Будет сполнено!

— Расписаться нигде не нужно? — спросил Ковалев.

— Нет. Господин Кремер уже расписался.

Вечером, встретившись с Урбаном, Ларсон спросила его:

— Вы что-нибудь знаете о формировании частей из русских добровольцев?

— Нет, не знаю.

Ларсон рассказала ему о визите Кремера к Нейману и о господине «Кофалёфе».

— Когда я возвращался из Германии, в одном купе со мной ехал гауптман. В лагерях русских военнопленных он вербовал добровольцев в немецкую армию. Однако части, сформированные из русских, не намерены посылать на Восточный фронт. Для начала их используют на других театрах военных действий, а также против партизан в Югославии и Польше.

* * *

Пришел Кёле. Астрид, конечно же, сразу сообщила ему новость: немцы формируют части из русских добровольцев.

— А вы заметили, что тон русской газеты изменился? — спросил Кёле.

— Да. «Новое слово» писало о «крестовом походе» против Кремля, в котором должны участвовать все «православные, все честные русские, которые хотят видеть Россию свободной от большевиков и жидомасонов».

— Особую ставку они делают на то, что им удастся поднять на борьбу против русских народы Кавказа, когда немецкая армия достигнет юга, — сказал Кёле. — Что касается формирования из русских, то вам, Астрид, надлежит обратить на них особое внимание. Я шел сейчас по Николаевской, — продолжал Кёле, — и возле одного дома увидел военных в немецкой форме. Они говорили по-русски. Без всякого акцента. Я обратился к старшему с погонами фельдфебеля с вопросом, как пройти на Петровскую и не знают ли они поблизости какого-нибудь ресторана, где можно было перекусить. Как я и предполагал, это были русские. Никто из них не знал немецкого языка. Кое-как они мне, конечно, ответили, так как вопросы были простейшими. Насколько мне известно, русских добровольческих отрядов нет в 111-й пехотной дивизии. Хорошо было бы узнать, что это за люди в доме по Николаевской, 79.

— Но как я вам сообщу, если что-то узнаю?

— Если, как я предполагаю, это разведывательная группа, напишите мне коротенькое письмо. О чем угодно. Но там должна быть фраза «Dea gratias»[11]. А если это не разведывательная группа, а какая-нибудь вспомогательная команда, тогда в вашем письме пусть будет фраза «Всякая душа да будет покорна властям». Помните? Из послания апостола Павла римлянам.

— Всякая душа да будет покорна властям, — повторила Астрид. — А если это будет добровольческий отряд, к формированию которого они, наверное, уже приступили?

— Тогда в вашем письме должна быть фраза «Ite messa»[12]. Мне пора, Астрид. Не знаю, увидимся ли мы еще. Поэтому я должен сказать вам: вы — замечательная женщина. Берегите себя.

Астрид была растрогана. За все время их знакомства Кёле не сказал ей ни одного ласкового слова. Правда, он иногда похваливал ее работу.

— Позвольте, я вас поцелую, Кёле, — сказала Астрид.

Он улыбнулся своей грустной улыбкой.

— Хотя бы на прощанье сказали мне просто Петер.

— Мой дорогой Петер!..

* * *

Она даже сама не представляла, как много в ее жизни значил этот человек. Когда он ушел, образовалась пустота. Но надо было жить и работать.

Бывая в городе по служебным делам, Ларсон несколько раз проходила мимо дома номер 79 по Николаевской улице. На доме висело объявление, что он конфискован для нужд германской армии.

Однажды она почти лицом к лицу столкнулась с неким Иваном Петренко. Он был военнопленным и работал в хозяйственной части, которая находилась в распоряжении 2-й команды хозотдела. Теперь на Петренко была немецкая форма.

— Гутен таг, фрау Ларсон! — приветствовал он ее.

— Здравствуй. Ты служишь в немецкой армии?

— Не совсем, фрау Ларсон, — смутился Петренко. — Вы же помните, хозяйственную часть, где я работал, расформировали. Меня отправили в распоряжение комендатуры. Там нас выстроили. Немецкий офицер сказал: кто хочет служить германскому рейху, пусть сделает три шага вперед. Остальных отправят в лагерь военнопленных. Я был уже в лагере под Мариуполем. Это голое место, огражденное колючей проволокой. Мы там всю траву съели. Ну и мерли, конечно, как мухи… Я уже тоже на ладан дышал. А тут в лагерь пришел офицер, этот ваш, из команды, — Герстель. Ему нужны были столяры, ну я и назвался. Так и ушел от смерти в тот раз. А когда в комендатуре сказали: или служить рейху, или в лагерь, я сделал три шага вперед.

— И где же ты теперь?

— Да тут, недалеко. Вот дом тот, видите?

— Там что, добровольческий отряд? — спросила Ларсон.

— Да как вам сказать? Скажу только, что место это секретное и богатое. А больше ничего сказать не могу.

Это был дом № 79 на Николаевской.

Ларсон внимательно смотрела на документы, которые проходили через ее руки, — нет ли где упоминания адреса этого дома? Должны же эти люди получать какое-то довольствие, форму, обувь. Но в бумагах хозотдела этот адрес не значился.

Однажды в отдел зашла русская женщина — курьер из бургомистерства. Строительный отряд бургомистерства должен был получить деньги за ремонт здания по улице Николаевской, 79.

— Я зашла в этот дом, а они меня выгнали. Да еще матом, — пожаловалась женщина, — тогда я к господину Осадчих.

— А это кто? — спросила Ларсон.

— А это новый начальник строительного подотдела. Он тоже стал ругаться, как будто я виновата. Иди, говорит, и счет этот передай в хозяйственный отдел майору Нейману.

Ларсон взяла бумагу. Посмотрела. Сумма довольно большая.

— Оставьте бумагу. Я наведу справки, а господину Осадчих потом позвоню.

— Вот спасибо, — обрадовалась женщина-курьер.

Конечно, надо было о бумаге сказать майору Нейману. Но вдруг он не пошлет Ларсон по интересующему ее адресу, а вернет бумагу в русское бургомистерство? И все-таки надо сказать Нейману. Но его не оказалось на месте.

— Принесли нам какой-то счет за ремонт, а дом этот на балансе у нас не значится, — сказала Ларсон унтер-офицеру Крюгеру. — Я пойду выясню, что это за учреждение и почему немецкая армия должна оплачивать их расходы.

Возле дома никого не было. Ларсон постучала в запертую дверь.

Ей открыли. На пороге стоял молодой парень в немецкой форме, но лицо у него было типично русским.

Ларсон обратилась к нему по-немецки. Сказала, что она помощник начальника хозяйственного отдела германской армии майора Неймана и ей нужно увидеть его командира.

— Мыкола! — позвал солдат, который открыл ей дверь. — Тут якась нимка. Лопоче шось, а я не разумию.

Вышел Мыкола.

— Вас волен зи?

Астрид повторила свое требование. Сказала, что хозяйственный отдел получил счет. Но это какое-то недоразумение.

— Сначала я хотела отправить бумагу генералу Рекнагелю, но потом решила прежде увидеть вашего командира.

Мыкола тоже немецким владел слабо. Но слова «генерал Рекнагель», его, естественно, насторожили.

— Айн момент, фрау, — сказал он. Быстро вернулся. — Битте, фрау.

Ларсон прошла вслед за ним в дом. В комнате, через которую они проходили, сидели двое в немецкой форме, играли в шашки.

— У меня дамка, — сказал один по-русски.

— Битте, — снова повторил сопровождающий Ларсон и указал на лестницу.

Поднялись на второй этаж. В кабинете, куда они вошли, за большим столом сидел моложавый подтянутый мужчина в мундире офицера германской армии, но без погон.

— Господин ротмистр! Ваше приказание…

— Иди! — коротко бросил ротмистр. Когда сопровождающий вышел, он обратился к Ларсон на приличном немецком языке. — Что за инцидент, фрау?..

— Ларсон.

— Фрау Ларсон. При чем здесь генерал Рекнагель?

Астрид протянула ему счет и сказала, что хозяйственный отдел не может оплатить его, так как здание не находится на балансе отдела. Поэтому она и намеревалась переправить эту бумагу начальнику гарнизона.

— Покажите бумагу, — попросил ротмистр.

Ларсон протянула ему счет и, пока он читал его, незаметно оглядела комнату. На стене она увидела какие-то таблицы и рисунок товарного поезда. Вагоны — русские. Из неплотно закрытого гардероба высовывалась красноармейская шинель.

— Генерал Рекнагель тут ни при чем, — сказал ротмистр. — Вам следовало обратиться к… Впрочем, оставьте бумагу мне. Я сам передам ее по назначению.

— Хорошо. До свидания.

— До свидания, фрау Ларсон.

То, что она увидела в доме номер 79, не оставляло сомнений: эти русские, носившие немецкую форму, были разведчиками.

Значит, она напишет Кёле «Dea gratias».

Ей казалось, что все сошло наилучшим образом, но через день в хозяйственный отдел явился жандарм.

— Вы фрау Ларсон? Я должен проводить вас к доктору Оберлендеру!

— С каких это пор доктор присылает за мной жандармов? — храбрясь, спросила Астрид.

— Собирайтесь! — жандарм был немногословен. Ларсон перехватила недоумевающий взгляд унтер-офицера Крюгера.

— Но я должна поставить в известность своего начальника, майора Неймана, — сказала она. — Без его разрешения я не могу покинуть рабочее место.

— Где он помещается?

— В том кабинете. Но его сейчас нет на месте.

— Я должен доставить вас к доктору Оберлендеру. Софорт (немедленно).

— Крюгер, скажите майору Нейману, что я зачем-то понадобилась срочно доктору Оберлендеру.

В сопровождении жандарма Ларсон вышла на улицу. Стоял солнечный июльский день. Цвели каштаны. Голубизна неба чуть поблекла. Солнце припекало немилосердно. Петровская была почти пустынной. Жители старались по возможности миновать эту улицу, где было полно немецких учреждений.

Со стороны парка слышалось пение птиц. Все дышало покоем.

До комендатуры было всего каких-нибудь пять минут хода. Ларсон шла неторопливо. Она искала и не могла найти ответ на вопрос, что означал этот срочный вызов? Арестована ли она? Если бы она просто понадобилась Оберлендеру, он позвонил бы.

Если она арестована, то за что? Кёле? Он говорил, что самое слабое звено в работе разведчика — связь. Кёле имел связь. Если связной провалился, они могли выйти на Кёле. Дойблер говорил, что гестапо умеет развязывать языки. Да она и сама знает об этом. Но Кёле не мог ее выдать. Не такой это человек. Иначе она ничего не понимает в людях. Как держаться ей с Оберлендером? Иронически? Возмутиться? Погрозить, что пожалуется Макензену?

Она гадает, ничего не зная.

Оберлендер встретил ее холодно. Он не встал ей навстречу, как обычно.

— Подождите, Шульц, в приемной, — приказал он жандарму.

— Слушаюсь, герр майор.

Ларсон, не дожидаясь приглашения, села на стул и закинула ногу на ногу, стараясь держаться непринужденно, смело.

— Чем обязана, герр майор? — спросила она таким тоном, каким разговаривала с офицерами, приходившими в отдел с какими-либо просьбами. — Я могу вам быть чем-нибудь полезной?

— Можете. Но почему вы называете меня «герр майор», а не доктор, как прежде?

— Почему я должна вас называть доктором? Вы — майор абвера.

— Откуда вам это известно?

— Разве это секрет для служащих германской армии?

— Вы не служите в германской армии.

— Я работаю в отделе германской армии, а это одно и то же.

— Ну, на кого вы работаете, это вопрос особый. Особый! — подчеркнул Оберлендер.

— Это становится забавным, — сказала Астрид, внутренне вся сжавшись.

— Не столько забавным, сколько печальным.

— Вы начинаете говорить загадками, майор.

— Мне все известно, фрау Ларсон, и лучше будет, если вы во всем признаетесь мне.

— В чем я должна вам признаться?

— Фрау Ларсон, вы умная женщина. Вы красивая, молодая женщина. У вас вся жизнь впереди. Зачем вы впутались в это дело? Зачем вы стали шпионкой? Разве вы не знали, что у шпионов короткая жизнь?

— Шпионкой? Чьей?

— Ну уж, конечно, не шведского короля. Кстати, что написано на могиле вашего отца?

— А почему это вас интересует?

— Вопросы задаю здесь я!

— А если я откажусь на них отвечать?

— Не откажетесь!

— Тогда задавайте мне вопросы по существу. В чем вы меня подозреваете?

— Я задаю вам такие вопросы, которые нужны следствию.

— Следствию? Я арестована?

— А вы думали, я пригласил вас для светской беседы, а жандарм был вашим кавалером? Не валяйте дурака, фрау Ларсон, или как вас там?

— Хорошо. Задавайте свои вопросы.

— Что написано на могиле вашего отца?

— Только имя, фамилия и годы жизни.

— Больше ничего?

— Больше ничего.

— Вам не изменяет память?

— Нет. Вы сомневаетесь, что я — Ларсон?

— Вопросы задаю здесь я, — повторил Оберлендер.

— Спросите генерала Макензена. Вы, кажется, присутствовали при нашей встрече, — напомнила Ларсон.

— Генерал Макензен не видел вас много лет. Вы были девочкой, когда он видел вас в последний раз.

— Мне говорили, что вы опытный контрразведчик…

— Кто говорил? — вцепился Оберлендер.

Она допустила неосторожность. Говорил Кёле. Но она не может назвать его фамилию.

— Это имеет значение? — Ларсон лихорадочно искала вразумительный ответ.

— Прошу вас отвечать немедленно.

— Оберштурмфюрер Дойблер.

— Дойблер? Этого не может быть!

— Я не стану разубеждать вас, господин майор, и на это у меня есть свои причины.

— Какие причины?

— А такие! Я не должна была вам этого говорить!

Она выдержала тяжелый взгляд Оберлендера.

— Вы учились в Ростоке? В каком году вы закончили университет?

— В тридцать втором.

Оберлендер открыл ящик стола. Покопался там в бумагах, как бы испытывая терпение Ларсон. Наконец достал какую-то фотографию.

— Вот ваш выпуск. Внимательно посмотрите фотографию и назовите фамилии своих сокурсников.

— Боюсь, что всех не назову.

Оберлендер все еще держал фотографию в руках. Не торопился передать ее.

— Вы что, не помните своих сокурсников?

— Прошло десять лет. Немалый срок. Какие-то имена могли и забыться.

— Но ведь Кёле вы помните?

«Кёле! Что он знает о Кёле? Почему он вспомнил Кёле?»

— Что же вы молчите, фрау Ларсон?

— Кёле я не знала. Мы учились на разных курсах. Он уже заканчивал университет, я же только поступила.

Оберлендер протянул наконец фотографию Астрид. Достаточно было одного взгляда, чтобы понять: фотография — липа.

— Это не наша группа. — Ларсон почувствовала себя увереннее. Оберлендер шел вслепую.

— Вам знакомы эти фамилии? — Оберлендер перечислил фамилии тех пятерых, которых она спасла с помощью Юры.

«Юра? Он? Не торопись с выводами!»

— Эти фамилии мне не знакомы.

— Но вы же печатали Бергманну донесение, а в нем назывались эти фамилии.

«Бергманн? Что мог сказать ему о ней Бергманн?»

— Каждый день в разных бумагах перед моими глазами проходят десятки фамилий и, естественно, я не могу все запомнить. Сейчас, когда вы сказали «Бергманн», действительно, припоминаю, печатала по его просьбе, — подчеркнула Астрид, — кое-какие бумаги.

— А почему Бергманн обратился к вам с просьбой печатать сугубо секретные материалы?

— Бергманн не знает немецкой орфографии.

— Не знает орфографии?

— Да, представьте себе. Это легко проверить!

— Он вам платил?

— Конечно. Или вы думаете, что я стала бы делать сверхурочную работу ради его красивых глаз?

— Как вы предупредили этих пятерых? У вас есть сообщник?

— Не понимаю, о чем вы говорите?

— Не притворяйтесь, фрау Ларсон.

— Мне начинает надоедать этот разговор.

— А мне — нет. Вы не ответили на мой вопрос?

— По-моему, ответила. Я не понимаю, о чем вы говорите. Какое отношение я имею к людям, которые были указаны в донесении Бергманна?

— Этих людей предупредили, и они ушли. Пытались уйти. Двоих мы поймали. Они признались, что их предупредили.

— Ну, а я какое отношение имею к этому? И почему вы вспомнили об этом спустя столько времени?

— Вы все понимаете, и вам не уйти от прямого ответа. Вы помните эту историю, хотя действительно прошло уже немало времени. Сначала вы сделали вид, что не знаете этих фамилий и вообще ничего не помните, а теперь вы сознались!

— Может, вы назовете мне фамилию моего сообщника? — спросила Ларсон.

— Нет. Это вы мне его назовете!

«Он не знает. Они не схватили Юру!»

— Я вам ее не назову. Потому что никаких сообщников у меня нет и быть не может. И вы это знаете.

Оберлендер поднялся, подошел к двери, распахнул ее.

— Шульц. Отведите фрау Ларсон в камеру. Я даю вам последний шанс. Подумайте. Если вы чистосердечно во всем признаетесь, может быть, я смогу спасти вас от смерти. И еще один, последний вопрос: дом на Николаевской, 79, вам известен?

— Что это за дом?

— Я знаю все, фрау Ларсон! И только от вашего чистосердечного признания будет зависеть ваша жизнь!

В камере было сыро и душно. Оказывается, под зданием комендатуры располагались камеры предварительного заключения. Жесткий топчан с матрасом, набитым стружками. Стол и стул, привинченный к стене. Окно заделано решеткой.

Правильно ли она вела себя? Надо ли было ей сразу сказать, что ей известен дом на Николаевской, что она заходила туда? Да, наверное, надо было. Ведь на забывчивость тут не сошлешься. Да, она заходила в этот дом. Ну и что? Ей необходимо было выяснить, за что отдел должен платить по предъявленному счету. Правда, ее никто не посылал это выяснить. И все-таки надо наступать! Не обороняться! Теперь ясно, что ротмистр — человек Оберлендера.

Стояла уже глубокая ночь, а Астрид все еще ворочалась на жестком топчане. С улицы вдруг послышались выстрелы скорострельных немецких зенитных орудий, а уже потом стрекот мотора русского ночного бомбардировщика. Четыре взрыва последовали один за другим.

Вспыхнули прожекторы. В небе заструились трассирующие пули, кусочек неба был виден в желоб, пристроенный на окно. Еще какое-то время продолжалась стрельба, потом все стихло.

* * *

Спала она плохо. Робкий рассвет сочился в камеру.

Ей что-то снилось. Какие-то обрывки еще сохранила память. Но и они быстро таяли в мозгу, как утренний туман при появлении солнца. Но одно четко стояло в сознании: ей снился Дойблер. Дойблер? А не может ли она призвать его на выручку? Конечно, он строго-настрого наказал ей никому не говорить, что «завербовал» ее, но сейчас такой момент, когда выбирать не приходилось.

Астрид отошла от окна и легла на топчан. Какая-то логичная, как ей казалось, защита выстраивалась в сознании. Оставался неясным вопрос с Юрой. Схватили они его или нет? Все-таки очень плохо, если они его схватили.

Она снова и снова вспоминала вопросы, которые ей задавал Оберлендер. Перебрала в памяти все, что могло как-то пролить свет на ситуацию, в которой она оказалась. Она готова была уже к новому допросу, но ее не вызывали. Напроситься самой? Нет! Имей выдержку! — приказала она себе. Теперь время изменило свой бег. Оно потекло мучительно медленно. Наконец, уже под вечер, в коридоре послышались шаги немецких сапог, подбитых железом, лязгнул засов и появился конвоир.

— Раус! (Выходи!)

Конвоир запер камеру и пошел следом. Они поднялись на второй этаж.

— Садитесь, фрау Ларсон. — Доктор на этот раз был в форме. — Хотите сигарету?

— В кино когда-то я видела, как следователь предлагает подследственному сигарету, надеясь тем самым расположить к себе арестанта.

— А вы не утратили чувства юмора.

— Какой уж тут юмор…

— Вы все хорошо обдумали?

— Да, я все обдумала.

— Вот и отлично. Рассказывайте.

— Что? О том, как училась в Ростокском университете? О родителях? О моей работе в хозотделе?

— Напрасно вы упорствуете, фрау Ларсон.

— Разве я упорствую? Кстати, вы обещали очную ставку.

— Будет и очная ставка. Будет и другое. Все в свое время. Расскажите, кто и зачем вас послал по адресу Николаевская, 79?

— Я уже вчера говорила вам об этом.

— Нейман вас не посылал туда. Кто вас послал?

— Никто. И в то же время можно сказать — некто!

— Это уже интересно, — оживился Оберлендер. — И кто этот некто?

— Оберштурмфюрер Дойблер знает, что я арестована? — спросил Ларсон.

— При чем здесь Дойблер?

— Я буду отвечать на ваши вопросы только в присутствии оберштурмфюрера.

— Это еще что за новости? Никаких условий! — повысил голос Оберлендер.

— Сообщите Дойблеру, что я задержана вами! Повторяю, только в его присутствии я буду отвечать на ваши вопросы!

— Не хотите же вы сказать, что вас послал Дойблер? — В голосе Оберлендера Ларсон почувствовала впервые нотки неуверенности.

— Я уже вам сказала: только при Дойблере может быть продолжен разговор!

— Хорошо! — Оберлендер нажал кнопку звонка. Вошел конвоир. — Уведите фрау, — приказал он.

И вот снова Ларсон в камере. Допрос был коротким, но Астрид чувствовала себя измученной.

На этот раз ее ненадолго оставили в покое. Послышались шаги в коридоре, дверь распахнулась, и на пороге она увидела Дойблера.

— Выходите!

Она шла молча. Как поведет себя Дойблер? Она полагала, что они вместе пойдут к Оберлендеру, но Дойблер не стал подниматься на второй этаж, а, поймав недоуменный взгляд Ларсон, бросил ей на ходу:

— Идите за мной.

Он шел быстрым шагом. Конвоир их больше не сопровождал.

У подъезда стояла машина Дойблера. Он открыл ей дверцу, прежде чем сесть за руль.

— Что вы сказали Оберлендеру? — спросил он.

— Ничего.

— Но вы назвали мое имя?

— Я сказала, что буду отвечать на его вопросы только в вашем присутствии.

— И больше ничего?

— Честное слово.

— Хорошо. Подробней поговорим у меня. — Дойблер тронул машину с места.

Поднявшись в кабинет к Дойблеру, Ларсон сказала:

— Я дала согласие работать на вас, но теперь передумала.

— Это еще почему?

— Потому что я не гожусь. Видите, к чему все это привело. Меня схватили как большевистскую шпионку. Хорошо еще не избили, не пытали! Нет, это не для меня!

— Но как вы вообще вляпались в эту историю?

— В какую? Их, кажется, две.

— Начнем с этой, с Николаевской.

— Я встретила на улице некоего Петренко. Он из русских военнопленных. Работал в хозяйственной части. Потом эту часть расформировали. И вот я встречаю его на улице в немецкой форме. Помня ваше задание, я, естественно, стала расспрашивать его, как он живет, где служит, стараясь выведать его настроение. Он ответил, что теперь у него место богатое и секретное, указал мне дом, где это богатое и секретное место.

Через несколько дней пришла женщина-курьер из бургомистерства. Принесла счет на оплату за ремонт дома, на который указал Петренко. Я отправилась туда, намеревалась войти в контакт с русскими, которые носят немецкую форму, и узнать, чем они дышат, как говорится. Думала, что это может представлять интерес для вас.

— И что же?

— На другой день меня арестовали. Насколько я понимаю, это люди Оберлендера. И если он имеет такой контингент, как герр Петренко, то вряд ли он добьется каких-то успехов в своей работе.

— Я всегда ему говорил, что русским нельзя доверять. Их можно заставить работать только под дулом автомата. Каждый второй агент, которых готовит Оберлендер, не возвращается. Доктор, конечно, ищет козлов отпущения, видит во всем козни НКВД, а дело проще — русским нельзя доверять! Ну, а что это за история с Бергманном?

— Не знаю, что вам об этом говорили. Бергманн не знает немецкой орфографии.

— Это верно. Я сам проверил. И с таким материалом приходится работать! — перебил Дойблер.

— Бергманн попросил меня перепечатывать для него кое-какие материалы, исправляя его ошибки. И я, как дура, согласилась. Недаром говорят, не делай добра, никто тебе зла не сделает. Оберлендеру я сказала, что делала эту работу за плату. Какая там плата. Флакон духов. Плитка шоколада. Нужны они мне. Он так просил. Чуть ли не на коленях стоял. И я, как дура, согласилась, — повторила Ларсон. — А у Бергманна какие-то люди сбежали. Словом, что-то случилось не так. И ему тоже понадобился козел отпущения…

— Бергманн не будет больше работать в гестапо. Об этом я позабочусь. А вы расскажите мне подробней о людях Оберлендера на Николаевской.

Ларсон рассказала.

— Я еще сделаю из вас настоящую разведчицу, — пообещал Дойблер.