Когда Ларсон пришла на прием к Рекнагелю, генерал не был с ней так любезен, как на новогоднем балу. Он был чем-то озабочен. Разговор их длился всего несколько минут.

— Макензен уехал в Берлин. Поэтому вашу поездку придется пока отложить.

— И вы не знаете, экселенц, как долго он пробудет там?

— Не знаю, фрау Ларсон. Поговаривают, что генерал поехал за новым назначением.

— Я надеюсь, у него никаких неприятностей?

— Я тоже надеюсь на это.

— Как я узнаю, экселенц, когда вернется дядюшка?

— Если он вернется на Южный фронт, об этом будет известно в офицерских кругах. Майор Нейман будет знать.

— А если он получит назначение в другое место?

— В этом случае я вряд ли смогу быть вам полезен. Вам следовало бы с дядюшкой списаться. Оставили бы ему свой адрес.

— Мы не виделись много лет, а наша встреча была такой короткой.

— Ничем не могу больше помочь вам, фрау Ларсон, — Рекнагель дал понять, что разговор окончен.

Вечером пришел Матиас.

— Я сегодня порвал все наброски, которые сделал. У меня новая идея. Я буду писать вас в том платье, в котором вы были на новогоднем балу. Черный бархат. На шее жемчужная нить. Русые волосы. Голубые глаза.

— Мне эта идея не очень нравится, — сказала Астрид.

— Почему?

— Не знаю. Сейчас война…

— Но не писать же вас в форме девицы из вспомогательной службы?

— А я вам не нравлюсь в этой форме?

— Вы нравитесь мне в любой одежде. Но форма для женщин… это как платье для мужчин.

Раздался стук в окно. Это был Кёле.

— У меня Урбан, — сказала ему в прихожей Астрид.

— Что ж, рано или поздно нам пришлось бы познакомиться. Но было бы хорошо, если бы вы его спровадили.

— Но как это сделать?

— Вот этого я не знаю. Придумайте что-нибудь. Вы говорили ему обо мне?

— Да. То, что учились в одном университете.

— Хорошо. Меньше придется объясняться.

— Это Петер Кёле, — представила Ларсон, когда они вошли в комнату.

Матиас поднялся, сделал несколько церемонно короткий поклон:

— Гауптман Урбан. Матиас, — добавил он.

— Я вас знаю, — сказал Кёле.

— Откуда?

— Видел вас с фрау Ларсон на новогоднем балу, потом Астрид мне немного рассказывала о вас.

— Вот даже как, — удивился Урбан и взглянул на Астрид. — И что же вам обо мне говорила Астрид? — с некоторым вызовом спросил Урбан, назвав Астрид по имени, как бы подчеркивая тем самым право называть ее так.

— То, что вы — одиноки и это не приносит вам радости.

— А вы не испытываете чувства одиночества?

— В армии, по-моему, это невозможно. В армии ведь почти все время на людях.

— А я вот как раз на людях, как вы говорите, и испытываю это чувство. В толпе человек чувствует себя более одиноким, чем наедине.

— Ну, армия — это не толпа, — сказал Кёле.

— Толпа. Только организованная, — упрямо заявил Урбан.

— Вы не любите армию? — спросил Кёле.

— А вы? — в свою очередь спросил Урбан.

— Я в армии с тридцать четвертого года. Но вы не ответили на мой вопрос?

— Вам доводилось что-нибудь читать Стефана Георге?

— «Тайна», «Новый рейх», — сказал Кёле. — Вам импонирует культ сильной личности?

— Нет. Как раз не эта сторона привлекает меня в Георге. Его мысли о мессианстве.

— У нас уже есть новый мессия, — заметил Кёле.

— Кто же?

— Наш фюрер.

— Вы невнимательно читали Стефана Георге. — Урбан явно не хотел продолжать разговор о мессианстве Гитлера. — Георге по природе своей был бунтарь. Его идеал — одинокая душа. Душа, которая сливается с природой.

— Вам тоже близок этот идеал? — спросил Кёле.

— Если хотите, в некотором смысле — да.

— Однако вместо того чтобы пойти куда-нибудь, ну, скажем, на пустынный берег моря, чтобы «слиться с природой», вы пришли к фрау Ларсон… А что касается бунтарства Стефана Георге, то это был бунт в стакане воды. Он, правда, на словах сначала отвергал все общественное, государственное, но пришел в конце концов к чему? К «Новому рейху». Его мистические мотивы, коренящиеся в античных и средневековых концепциях, привели к совершенно реальным построениям — государством должна править элита.

— Я не помню, чтобы Георге говорил об этом.

— Тем не менее это так.

— А кто же должен принадлежать к этой элите?

— Мы с вами…

— И кто же это решил? Тоже мы с вами? Но вот фрау Ларсон может не согласиться с этим. Тогда как быть?

Кёле было занятно говорить с Урбаном, но, кажется, они увлеклись и совсем забыли об Астрид. А она почему-то молчит.

— Что вы скажете, Астрид? — спросил Кёле.

— Я не читала Стефана Георге.

— Простите, Астрид, — спохватился и Матиас. — Я не подумал, что наш разговор вам может быть неинтересным.

— Я могу предложить вам кофе, — сказала Астрид.

— Я не откажусь, — тотчас же согласился Урбан.

— А мне, если можно, чаю, — попросил Кёле.

Когда мужчины остались одни, Урбан спросил Кёле:

— Я знаю, что вы с Астрид учились в одном университете, но, насколько я понимаю, в разное время.

— Почему вы так решили?

— Ну, Астрид — совсем молодая женщина, а вы…

— А сколько бы вы мне дали лет? — спросил Кёле.

— Я не знаю. Что-то около пятидесяти…

— Мне тридцать девять лет, — сказал Кёле.

— Вы моложе меня? — удивленно воскликнул Урбан.

— А вам сколько?

— Мне? Сорок. Вы — женаты? — спросил Урбан.

— В разводе. А вы?

— Я — тоже. Значит, мы в одинаковом положении…

— Не совсем, — сказал Кёле. — Чтобы между нами не было никаких неясностей, скажу вам, что Астрид для меня, как младшая сестра.

— А почему вы заговорили об этом?

— Потому, что вам нравится Астрид.

— Откуда вы знаете?

— Ну, это так заметно. Достаточно было увидеть вас на новогоднем балу. И эта сцена с Дойблером…

— А вы наблюдательны.

— Просто я был трезв. Я не пью спиртного, — пояснил Кёле.

— Как наш фюрер?

— Я — нездоров.

— Да, это видно. Простите, я не хотел сказать ничего дурного.

— Ничего. Так что, Матиас, — впервые назвал Кёле Урбана по имени, — вы не должны видеть во мне соперника. Я нуждаюсь в общении с людьми, как и каждый. Да и вы тоже. Хоть вы тут и распространялись об одинокой душе, которая сливается с природой. Признайтесь, что вы просто петушились перед Астрид.

— Вы мне нравитесь, — сказал напрямую Урбан.

— Вы мне тоже.

Астрид застала мужчин оживленно беседующими.

Выпив чаю, Кёле стал прощаться. Астрид пошла его проводить.

— В общем, этот парень, кажется, не так плох, — осторожно заметил Кёле. — Во всяком случае, в вермахте таких я встречал не часто.

— Но мы так и не поговорили, — сказала Астрид.

— Я понял, что выпроводить его трудно. Буду в Таганроге через неделю. Можете сказать Дойблеру «да». Но не идите сама к нему. Если его предложение было серьезным, он напомнит о нем. Посмотрим, что он предложит.

* * *

Стояли жестокие морозы сорок второго года. На черном рынке топливо стоило баснословные деньги. Люди, жившие в домах с центральным отоплением, буквально замерзали. Астрид была довольна своей квартирой. У нее была печь, которую исправно топила Полина Георгиевна.

Урбан готов был приходить каждый вечер, но Астрид ограничила его визиты.

— Матиас, вы уже приходите ко мне, как домой.

— Я был бы счастлив ваш дом называть своим. Я так давно не имел дома. Да имел ли я его когда-нибудь?

— Вы, наверное, преувеличиваете.

— К сожалению, нет. Даже когда я жил с женой, дома как такового у нас не было. Леа вечерами работала, выступала. А днем спала. Конечно, у нас была горничная, но это совсем не то. Обедали, как правило, мы в ресторанах. Словом, было такое ощущение, как в поезде. Едешь по бесконечному маршруту…

— Но ведь у меня, можно сказать, тоже горничная. Она убирает.

— Разве дело в том, кто убирает? Дело вовсе не в этом, — повторил Урбан.

— А в чем же?

— В домашнем уюте.

— А что вы имеете в виду конкретно?

— Мне это трудно объяснить. Вы излучаете домашний уют. Вы особенная женщина. Вот такую мне хотелось бы вас написать.

— Но вы мне ничего не показываете. Работа продвигается?

— Продвигается, но медленно. Мне нужны настоящие, хорошие краски. Кажется, я нащупываю что-то новое. Вы не задумывались, почему у итальянцев столько великолепных живописцев? Английский канал[8] как бы служит границей. В Англии — великие мыслители, политические деятели, музыканты, поэты, но почти нет живописцев.

— Мне кажется, вы не совсем правы.

— Назовите мне великого английского живописца, который бы потряс ваше воображение. Вряд ли назовете. Англичане — флегматики. Их художественная доблесть — усидчивость за полотном. Тона и полутона, тончайшие оттенки — вот их доблесть. У итальянцев же под кожей их персонажей клокочет кровь.

— Но итальянцы и колористы отличные, — добавила Астрид.

— Согласен. Но цвет у них высвечен солнцем. У англичан все пасмурно, серо — зелень, небо, море. У итальянцев — праздник красок!

— Какое впечатление на вас произвел Кёле? — спросила Ларсон.

— Он — человек, безусловно, довольно образованный и интересный. Но у меня все-таки осталось впечатление, что он как бы в какой-то оболочке.

— Что вы имеете в виду?

— Это довольно трудно объяснить. Пока вы готовили кофе, мы немножко поболтали о боге.

— О боге?

— Ну, не совсем о боге. Он сказал, что его мать была очень набожна. Я заметил, что религия перестала быть тем, чем была прежде. Что церковь все более политизируется, становится одним из институтов политики государства. Кёле согласился, но тут же добавил, что так, по его мнению, и должно быть. Тут мы заспорили. В принципе не отрицая того, что церковь все же один из общественных институтов, я высказал мнение, что она не должна подчиняться государству, что у нее особая миссия. Я сказал ему, что как-то в Берлине слушал проповедь епископа Раковского. Он примерно говорил в таком духе: кто же может усомниться в том, что немецкий народ стоит в центре Европы и что содержание этого понятия выходит далеко за рамки географических или геополитических представлений. Вот, сказал я, пример того, как высокое церковное лицо приспосабливает духовную миссию церкви к утилитарным, программатическим задачам государства. Тогда зачем церковь? Священнослужители? Их функции с успехом выполнят уполномоченные партии в вермахте. Кёле заметил, что все должно быть подчинено одной цели. Я спросил его, знает ли он о приказе «Нахт унд небель эрлас».

— Я надеюсь, вы не стали говорить, что это беззаконие?

— Нет, конечно. Но мне кажется, мы поняли друг друга. Я когда-то жалел, что у нас с Леа не было детей. А сейчас — нет! Если мы проиграем эту войну, наш народ, все мы — и наши дети и внуки — должны будут расплачиваться дорогой ценой.

Астрид промолчала.

— Возьмите цыган, — продолжал Урбан. — В чем эта нация провинилась перед нами, немцами? Если Гитлер считает, что евреи неправомерно захватили ключевые позиции в экономике, науке, искусстве, что само по себе тоже является абсурдом, то что можно инкриминировать цыганам? Отто Панкок любил цыган. Он считал их людьми, для которых свобода дороже всего. Людьми, которые не пошли в рабство цивилизации! А ведь мы преследуем их наравне с евреями. За все это рано или поздно придется расплачиваться.

— Вы опять мрачно настроены, Матиас.

* * *

На всех фронтах установилось относительное затишье. Немецкие газеты больше писали о подвигах в летнюю кампанию и довольно много места уделяли материалам с азиатского театра военных действий. Союзник Германии Япония, судя по газетам, одерживала на всех фронтах решающие победы. Действительно, факты говорили о том, что японская армия заняла огромные территории в Китае, Индонезии и других районах Тихоокеанского бассейна.

Русская газета «Новое слово» тоже захлебывалась от восторга, от побед немецкой армии в летнюю кампанию и от успехов японцев. Была помещена фотография полузатопленного линкора «Марат», подвергшегося успешной атаке немецких люфтваффе. В редакционной статье прямо говорилось о том, что «меч, выкованный в железных кузницах великой Германии, в ближайшее время навсегда сокрушит богопротивный режим большевизма, и для России наступит новая эра». Однако как узнала Астрид от Урбана, редактор «Нового слова» получил от своих хозяев нагоняй. Ни о какой новой эре для России говорить не следует. Этот разговор преждевременен. Русские еще должны заслужить право на благосклонность великой Германии.

Именно в это время о Ларсон вспомнил оберштурмфюрер Дойблер. Он пришел к ней домой, принес коробку конфет, и Астрид не могла сначала понять, как понимать его визит? Как продолжение неуклюжего ухаживания, которое он предпринял на новогоднем балу, или его привели к ней какие-то дела?

— Не найдется ли у вас чего-нибудь выпить?

Астрид отметила, что он снова перешел с ней на «вы».

У Ларсон был коньяк и бенедиктин. Дойблер с удовольствием выпил рюмку коньяка, закурил без разрешения и спросил:

— Вы помните о нашем разговоре на новогоднем балу?

— Что вы имеете в виду?

— Я дал вам время на обдумывание. Я хочу услышать ответ: согласны ли вы работать со мной?

— Я считала, что ваше предложение просто шутка.

— С такими вещами не шутят, фрау Ларсон. — Дойблер снова принял менторский тон, которым говорил с ней в первые дни знакомства.

— Прежде чем что-то определенное ответить вам, я должна хотя бы в общих чертах узнать, что вы от меня хотите?

— Вы должны будете давать мне информацию о некоторых людях, которые меня интересуют.

— Я знаю этих людей?

— Да. Больше того, вы пользуетесь их довернем.

— Значит, это люди нашего круга? Это немцы? Но я как-то не привыкла шпионить за своими друзьями.

— Урбан? — спросил с ехидцей Дойблер.

— Хотя бы Урбан.

— Ваш Урбан меня не интересует. Это — болтун. Но для рейха он опасности не представляет.

— Но у меня не так много друзей среди немцев.

— Я хочу, чтобы вы занялись русскими.

— Русскими? — насторожилась Астрид.

— Да, русскими.

— Но я не пользуюсь у них никаким доверием и не могу пользоваться, так как служу Германии.

— Меня интересуют русские, которые сотрудничают с нами, немцами. Я знаю, что у вас много приятелей в русском бургомистерстве и даже в полиции есть знакомые.

— Вы подозреваете их, оберштурмфюрер?

— Подозреваю — не то слово. Я хочу знать их мысли, разговоры. Словом, чем они дышат. Вы ведь слывете среди них монархисткой.

«Он знает и это», — подумала Астрид. Она действительно при контактах, при деловых встречах с чиновниками бургомистерства, русской полиции, с руководящими работниками промышленных предприятий по-прежнему держалась линии, занятой с самого начала: она принадлежит к германской расе, но в национал-социализме разбирается слабо, а Россия без царя не может.

— Я, право, не знаю, получится что-либо у меня?..

— Получится.

— Давайте попробуем, — как бы все еще в нерешительности проговорила Ларсон.

— Я предупрежу майора Неймана, распоряжусь, чтобы при каждой оказии он посылал вас с поручениями в русские службы.

— Хорошо, — согласилась Ларсон.

— Кроме того, — продолжал Дойблер. — Вы пойдете к доктору и возьмете направление в водолечебницу Гордона.

— Но я пока не жалуюсь на здоровье, — робко заметила Астрид.

— Это не имеет значения. Доктор пропишет вам хвойные ванны или еще что-нибудь для укрепления нервной системы. Она ведь у вас расшатана?

— Ну, я бы этого не сказала. Конечно, война, переживания…

— Вот именно. Война. Переживания… Так и скажете доктору Хоферу.

— Это, кажется, начальник санитарной службы 111-й дивизии?

— Да.

— Хорошо. Я сделаю это в ближайшее время.

— У вас в «Самопомощи» был тринадцатый номер. Пусть он и останется, — сказал Дойблер.

— И что же я должна делать в лечебнице? — спросила Астрид.

— Лечебница обслуживает военнослужащих вермахта и русских, сотрудничающих с нами. Подавляющее большинство русских пациентов так же здоровы, как мы с вами. Вот они меня и интересуют. Меня интересует всё: с кем они встречаются, что говорят о немецкой армии, о положении на фронте? Какой видят Россию будущего. «Новое слово» уже высказалось довольно откровенно по этому поводу. Цензор, который контролирует газету, получил строгий выговор. Мы не для того пришли в Россию, чтобы для русских началась новая эра, как выразился редактор газеты. У русского государства нет будущего. Эти земли будут колонизированы. Немецкие поселения на ней будут подобны орденам крестоносцев. Военно-хозяйственные городки соединят хорошие дороги. Они покроют, пронизают страну, как человеческое тело пронизывает кровеносная система. Россия будет для нас служить тем, чем Индия до сих пор служила Англии.

— Служила? — переспросила Астрид. — Но она и продолжает служить.

— Временно. Мы поделим Индию с японцами.

— С японцами? Но ведь до Индии так далеко!

— Для нашей армии не существует непреодолимых расстояний. За летнюю кампанию вермахт покрыл примерно половину расстояния до Индии. Следующим летом мы возьмем Кавказ, выйдем к Каспийскому морю, захватим Ирак, Иран и выйдем к границам Индии.

— Грандиозные планы, — сказала Астрид.

— Да, планы у нас грандиозные, — с некоторой торжественностью проговорил Дойблер. — Разумеется, я все это говорю вам доверительно, как женщине германской расы. Мы собираемся часть поселений в России предоставить представителям германской расы — немцам-фламандцам, шведам, голландцам, а также фольксдойчам. Так что, фрау Ларсон, если захотите, вы сможете остаться в России. Правда, шведы пока еще не заслужили такого благородного жеста нашего фюрера. Говорят, ваш король любит копаться в земле, отыскивая в ней осколки античной цивилизации?

— Я бы просила не говорить так уничижительно о моем короле. Он действительно увлекается археологией. И, по-моему, это занятие заслуживает уважения. Или вы не согласны?

— Нет. Все-таки это не дело для мужчины. Вот и ваш Урбан занимается мазней, а своим непосредственным делом — спустя рукава.

— Урбан — художник. И художник хороший.

— Чепуха. Его «Русский мальчик» — сентиментальность.

— Откуда вы знаете про «Русского мальчика»?

— Я уже говорил вам, фрау Ларсон. Я — офицер контрразведки. Я знаю даже, что он пишет ваш портрет!

— Вы — опасный человек, Эрвин. — Астрид погрозила ему кокетливо пальцем, хотя в это время испытывала чувство, близкое к страху.

Но Дойблер эту игру принял за чистую монету.

— Астрид, — сказал он. — Теперь, когда мы договорились о главном, позвольте, я останусь у вас. Мы ведь не дети!..

— Что? — удивилась Ларсон. — Вы отдаете себе отчет?..

— Еще бы.

— Но это невозможно!

— Почему?

— Дойблер! Когда-то я объясняла вам, почему вышла замуж за русского. Сейчас я тоже хочу сказать прямо: я не люблю вас. А без любви…

— Но вам же не семнадцать лет! Вы — здоровая женщина, я — здоровый мужчина. Вы мне нравитесь. Вы — женщина чистокровной германской расы!

— А если бы я была русской?..

— Меня не интересуют русские. Говорят, у них общие жены? — неожиданно спросил Дойблер.

— Вам бы не следовало повторять эту чушь. Но я слышала, что фюрер рекомендует немецким женщинам как можно больше рожать детей от чистокровных арийцев. Причем брачные узы при этом совсем не обязательны.

— Да, это так. Фюрер высказывался в таком духе. Это нужно для нации. А то, что хорошо для нации, хорошо для каждого немца.

— В таком случае Германия превратится в огромный бордель.

— Астрид, вы злоупотребляете моим расположением к вам. Я запрещаю говорить в подобном духе.

— Хорошо. Но и я не хотела бы слышать от вас предложений, подобных тем, которое услышала сегодня. Я — не самка. Я — женщина. Я — человек! К тому же мне нравится Урбан, — заявила вдруг Ларсон.

— Этот мазила?! Какой у вас вкус!

— Почему вы называете его мазилой? Вы что-нибудь понимаете в живописи?

— Все художники — мазилы.

— Осторожно, Дойблер! Фюрер тоже был художником. И я слышала, у него есть намерение, как только великие цели по обеспечению жизненного пространства для немецкой нации будут достигнуты, отойти от политики и вновь заняться живописью.

Оберштурмфюрер тотчас же сдался.

— Вы положили меня на обе лопатки. Не будем больше касаться щекотливых тем. Я буду заходить к вам по долгу службы.

— Но что я скажу Урбану?

— Почему вы должны давать ему объяснения? Ведь он не муж вам.

— Да, у нас нет брачного свидетельства, но это не меняет дела.

— Вы живете с ним?

— На такие вульгарные вопросы я не отвечаю.

— Но ведь мы должны где-то встречаться? Как я буду получать от вас информацию? К тому же у вас бывает не только Урбан. Но и этот интендант. Как его, Кёле, кажется?

— Мы с Кёле учились в одном университете.

— Я это знаю.

— Тогда и у нас с вами тоже должно быть что-то общее, не вызывающее ревности Урбана.

— Вы все-таки много носитесь с этим Урбаном. В конце концов, я был одним из первых офицеров немецкой армии, с которым вы познакомились.

— Который меня арестовал, — поправила Ларсон.

— Да, черт возьми. И от меня тогда зависела ваша жизнь. Только от меня! И я вам ее даровал! Разве этого мало, чтобы считать меня добрым знакомым, который время от времени навещает умную, красивую женщину. Мы так одиноки в этой дикой, богом забытой стране.

— И вы заговорили об одиночестве?

— Одиночество — удел избранных.

— Вы женаты, Эрвин? — неожиданно спросила Астрид.

— Женат. Но какое это имеет отношение к нашему разговору?

— Это хорошо, что вы — женаты. Я скажу об этом Урбану. Думаю, это его успокоит. Но я хотела бы, чтобы ваши визиты ко мне не были бы столь часты. Если позволите, я буду заходить к вам на службу, по мере того как у меня будет накапливаться информация. Ведь по делам службы мне иногда приходится бывать и в вашем доме.

— Хорошо. Договорились, — согласился Дойблер.

* * *

Когда Ларсон в очередной раз встретилась с Кёле, она во всех подробностях передала ему разговор с Дойблером.

— Значит, водолечебница Гордона, — задумчиво проговорил он. — Похоже, что они используют ее как явочную квартиру.

— Явочную квартиру?

— Ну, конечно. Не будут же их осведомители прямо приходить в гестапо или СД. В таких случаях выбирается какая-нибудь «нейтральная территория». Водолечебница подходящее место. Ведь Дойблер вам сказал: большинство русских, посещающих Гордона, так же здоровы, как и мы с вами?

— Да, он так сказал.

— Да. Там у них явочное место, — уже определеннее заметил Кёле.

— Но почему Дойблера интересуют русские, которые сотрудничают с вермахтом?

— Они не доверяют русским. Используют, но не доверяют. Кроме этого — такова уж у них система, — тотальная слежка друг за другом. Полевая жандармерия, абвер, гестапо, СД — все следят за всеми и друг за другом. Знаете, как когда-то было у Наполеона: за полицией Фуше следила полиция Савари. Я прошу вас, Астрид, если в разговоре с Дойблером он снова будет говорить обо мне, постарайтесь все запомнить. В нашем деле нет мелочей. Как он сказал: «Этот интендант, как его? Кёле?»

— Но он мог так безразлично сказать из притворства.

— Нет. Дойблер не такой человек. Он — самонадеян. А самонадеянные люди редко притворяются.

Потом Ларсон рассказала все, что ей удалось узнать о строительстве оборонительных сооружений на берегу Азовского моря, и пожаловалась, что в последнее время в ордерах на оборудование и материалы теперь не указываются номера воинских частей, ставят какие-то условные наименования: Уфер, Биркен…

— В начале русской кампании немцы были довольно беспечны, — заметил Кёле. — Они уже чувствовали себя победителями. При подготовке к нападению, правда, были приняты все меры предосторожности. Летом, когда нападение свершилось, службы безопасности ослабили узду. Упоенные первыми победами, они решили, что с Россией как военной державой покончено. Но блицкриг провалился. Стало ясно, что предстоит затяжная война. Меры безопасности и секретности снова встали на повестку дня.

— Скажите, Кёле, а вы знали, когда начнется война, когда будет совершено нападение?

— Нет. Не знал. У меня ведь, по сути дела, дивизионный масштаб. Конечно, кое о чем я догадывался. Россказни о том, что части перебрасываются в Восточную Пруссию и Польшу для отдыха перед вторжением на британские острова, мне казались неубедительными. Разговоров тогда среди солдат и младших офицеров было много. Говорили даже, что войска концентрируют для дальнейшей переброски их на Ближний Восток. Будто с Россией по этому поводу достигнуто соглашение. Ведь тогда был пакт между Германией и СССР.

— Вы верили этому?

— Нет, не верил. Но почти до последнего момента не знал, что война так близка.

— Когда же вы узнали о том, что война вот-вот начнется?

— За несколько часов до вторжения, когда роты были построены в укрытиях и зачитан приказ Гитлера. Уже с первых слов обращения «Солдаты Восточного фронта!» стало ясно — это война с Советским Союзом.

— Я помню тот ужасный день, — сказала Астрид. — Мы были на левом берегу Дона, на пляже. Я и Олечка поспешили домой. Павел — на службу…

— Давайте вернемся к делу, Астрид. Надо попробовать разгадать эти кодовые названия воинских частей. Не может ли их знать Урбан?

— Нет. Он не знает.

— Тогда у Неймана наверняка должен быть список.

— Когда я приношу ему на подпись ордера, куда нужно вписать эти условные наименования, он просит ордера оставить на столе. При мне он их не заполняет.

— Попробуйте как-нибудь прийти к нему с ордерами и придумайте какой-нибудь предлог, чтобы он вышел из кабинета. Телефонный звонок. Или еще что-нибудь в этом роде.

Нейман вскоре пожаловался, что у него плохо работает телефон. Ларсон предложила поменять аппарат. Телефон сняли, а новый еще не поставили. В приемной раздался телефонный звонок. Астрид взяла бумаги и вошла в кабинет Неймана.

— Господин майор, я принесла бумаги на подпись. Вас просит подойти к телефону комендант.

Нейман вышел. Ларсон потихоньку открыла верхний ящик письменного стола. В ящике лежал код. «Уфер» — В/Ч 56742. «Биркен» — В/Ч 26784…

Ларсон задвинула ящик.

Выбрав время, когда Нейман ушел на обед, Ларсон сказала Крюгеру:

— Я где-то оставила сумочку, наверное, в кабинете.

Она встала и вошла в комнату Неймана. Прикрыла за собой дверь. Выдвинула ящик стола. Кода не было. Значит, уходя, Нейман прятал код в сейф.

В сейфе лежала печать. Случалось, майор давал ей ключ от сейфа и просил достать оттуда печать. Она открывала сейф, брала печать.

— Поставьте вот здесь и здесь, — говорил Нейман. Она ставила печать. Клала ее в сейф, запирала его и отдавала ключ Нейману.

Все это она рассказала Кёле. Через несколько дней он принес ей восковку. Ларсон должна была сделать отпечаток ключа.

Все сошло благополучно. Ключ был изготовлен. Доступ к списку с кодовыми наименованиями открыт. Как только она их переписала, Кёле запретил ей пользоваться ключом.

— В нашем деле, как и во всяком другом, может сгубить жадность. У вас немалые возможности легальным путем получать ценные сведения. Когда же мы узнаем, что в сейфе действительно хранятся какие-то новые важные документы, которые нельзя добыть другим способом, мы снова рискнем.

* * *

Доктор Хофер прописал ей хвойные ванны и душ Шарко.

Водолечебница Гордона, основанная еще до революции, пользовалась известностью. Это было старинное здание довольно оригинальной архитектурной постройки, хорошо оборудованное внутри.

В водолечебнице Ларсон встречала многих директоров промышленных предприятий города. Бывали там и немецкие офицеры. Приезжал генерал Рекнагель. Ларсон обратила внимание на то, что сотрудников русской полиции в водолечебнице она не встречала. «Это не удивительно, — сказал ей Кёле, — с русской полицией СД и гестапо работают открыто».

Однажды Астрид оказалась в приемной с директором кожевенного завода Кузнецовым. Прежде он не раз обращался к ней с различными просьбами. Словом, это был человек, которого она могла считать «добрым знакомым».

Кузнецов жаловался на рабочих, которые воруют кожу и обменивают ее на продукты на черном рынке. Конечно, он всячески пресекает воровство, но пойманных не передает полиции, иначе не с кем будет работать. Ведь специалистов-кожевенников не так много. Приходится применять другие меры наказания: он заставляет их работать сверхурочно.

— Немцы вас контролируют? — спросила Ларсон.

— Мы получаем сырье. Сколько из этого количества сырья получится кожи, им известно. Я должен выдать им это количество. Иначе с меня самого сдерут кожу, — неудачно пошутил Кузнецов. — Кроме того, на заводе постоянно присутствует советник Боле, представляющий кожевенное государственное объединение. Он присматривает за всеми, в том числе и за мной.

— А вы сами специалист-кожевенник?

— Нет. Я — инженер-механик.

— Но у вас есть люди на заводе, на которых вы можете положиться?

— Конечно. Иначе работать было бы невозможно.

— Это ваши доверенные лица? — Астрид в прямом смысле употребила это слово, но Кузнецов понял ее по-своему.

— «Доверенное лицо» — это я. — Тут Кузнецов спохватился и замолчал.

— Продолжайте, Сергей Петрович. Вы должны понимать, что если я — здесь, то я тоже — «доверенное лицо». Только у нас разные шефы, — как бы все зная о Кузнецове, продолжала Ларсон.

И хотя в этот раз Кузнецов больше ей ничего не сказал, но постепенно из разговоров с другими директорами предприятий она стала догадываться, что почти все они являются «доверенными лицами», сотрудничают с гестапо. Директора вербовали среди рабочих агентов-осведомителей, которые доносили о настроениях, а также о кражах, как это было на кожевенном заводе. Вся «структура» для Ларсон прояснилась после того, как к ней обратился сотрудник гестапо Бергманн. С ним она тоже встречалась в водолечебнице. Бергманн получал донесения от «доверенных лиц» и их агентов-осведомителей. Он должен был переводить донесения на немецкий и перепечатывать. Печатал Бергманн плохо. Ему нужна была машинистка, которой он мог бы доверить это дело. Но была еще одна причина, по которой он обратился к Ларсон. Бергманн был из прибалтийских немцев. Говорил почти без акцента, но был не в ладах с грамматикой.

Когда Бергманн предложил ей работу (за плату, разумеется) и эта работа, как выяснилось, носит секретный характер. Астрид подумала: уж не провокация ли это? Она сказала о предложении Бергманна Дойблеру, чтобы обезопасить себя.

— Это я ему посоветовал обратиться к вам. Кстати, вы будете сообщать мне, что пишут ему его «доверенные лица» и агенты-осведомители.

Бергманн вскоре принес ей первую порцию — пятнадцать страниц, написанных от руки по-немецки.

— Боже, сколько ошибок! — не удержалась Ларсон.

Бергманн покраснел. Он всячески скрывал плохое знание немецкой грамматики.

— Я не учился в немецкой школе, фрау Ларсон, — признался он. — У нас в семье говорили по-немецки, но это, как сами понимаете, не могло мне заменить школу. Я бы вас просил, фрау Ларсон, никому не говорить, что я не в ладах с немецкой грамматикой, а вы, пожалуйста, исправляйте мои ошибки. Я увеличу вам гонорар.

— Может, лучше, если вы будете давать мне русские тексты и я сразу буду печатать по-немецки?

— Это было бы замечательно! — обрадовался Бергманн. — Не могли бы вы, фрау Ларсон, позаниматься со мной? Я сам сейчас штудирую учебник, но если бы у меня был учитель!

— У меня нет времени, господин Бергманн. Но, если хотите, я подыщу вам учительницу немецкого языка из русских.

— Но разве они знают немецкий язык?

— Во всяком случае, орфографии и пунктуации она вас научит.

О разговоре с Бергманном она рассказала Кёле.

— Это хорошо, — одобрил Кёле.

— Я тоже так думаю. Помогу какой-нибудь бедной голодающей учительнице.

— «Хорошо» я сказал совсем в другом смысле. К вам будут поступать оригиналы, написанные от руки. Сравнивая почерки на бумагах, которые поступают в хозотдел от руководящих работников промышленных предприятий, с почерками на тех листах, которые будет давать вам Бергманн, можно выяснить, кто является «доверенными лицами». Похоже, что секретные службы применили на оккупированных территориях ту же систему, которая давно уже действует в Германии. «Доверенное лицо», как правило, один из руководителей предприятия. Он работает с осведомителями. Если предприятие большое, «доверенных лиц» несколько. Встречаться с осведомителями «доверенному лицу» легко. Он может вызвать в свой кабинет по «производственному вопросу» любого рабочего или служащего. Само же «доверенное лицо» встречается со своим шефом из гестапо на явочной квартире. В Таганроге такой явочной квартирой является лечебница Гордона.