3 апреля 1926 года Хармс со своим приятелем, поэтом и творческим единомышленником А. И. Введенским, послал письмо Б. Л. Пастернаку: «Уважаемый Борис Леонтьевич [1], мы слышали от М. А. Кузмина о существовании в Москве издательства „Узел“.
Мы оба являемся единственными левыми поэтами Петрограда, причем не имеем возможности здесь печататься.
Прилагаем к письму стихи как образцы нашего творчества и просим Вас сообщить нам о возможности напечатания наших вещей в альманахе Узла или же отдельной книжкой. В последнем случае можем выслать дополнительный материал (стихи и проза).
Даниил Хармс
александрвведенский
3 апр. 1926.
Петербург» (<4>, 72) [2].
Во всех дальнейших рассуждениях для нас представляет интерес не смысловая сторона хармсовских текстов, а их топонимические реалии. В данном случае нельзя не удивиться странному сочетанию: письмо написано из города, уже два с лишним года именующегося Ленинградом, между тем корреспонденты называют себя петроградскими поэтами, а место написания письма обозначают: Петербург, хотя город утратил это наименование почти двенадцать лет назад.
Одновременного наименования места своего жительства Петроградом и Петербургом у Хармса больше не встретим, но Петербург в подписях под письмами к разным корреспондентам он обозначает нередко: 20 сентября 1933 года – К. В. Пугачевой (<4>, 78–81); 21 сентября 1933 года – Н. И. Колюбакиной (<4>, 56); 21 октября 1933 года – К. В. Пугачевой (<4>, 82); 10 февраля 1934 года – ей же (<4>, 86).
Еще чаще (и хронологически шире) обозначение «Петербург» встречается в подписях под стихотворными, прозаическими, драматическими и квазифилософскими произведениями Хармса. Например, в 1927 году: 18 февраля – «Искушение» (1, 68–70); 8 августа – «Предметы и фигуры, открытые Даниилом Ивановичем Хармсом» (2, 305–307); 19 августа – «Кучер стыл…» (1, 74–75); сентябрь – «Комедия города Петербурга» (2, 191–237) [3]; 12 октября – «Выходит Мария отвесив поклон…» (1, 75). Затем 6 августа 1928 года – «Òсса» (1, 79–81). В 1930 году: 24 января – «Падение вод» и «Ужин» (1, 119–120, 120–121); 24 июня–17 августа – «Лапа» (1, 128–145); 16 октября – «„Cisfinitum“. Письмо к Леониду Савельевичу Липавскому. Падение ствола» (2, 309–312).
К тому же роду интересующего нас явления относится наименование Хармсом городских топонимов в текстах литературных произведений: 1925 год – улица Конюшенная вместо Желябова («Землю, говорят, изобрели конюхи; 1. 30–33); 1930, 1931, 1933, 1935 годы – Невский проспект вместо проспекта 25 Октября («Лапа», «В 2 часа дня на Невском проспекте…», «Шарики сударики…», «Неизвестной Наташе»; 1, 128–145; 2, 34; 1, 394; 1, 268–269); 1935 год – улицы Знаменская вместо Восстания и Бассейная вместо Некрасова («Сонет»; 2, 331–332); 1938 год – улицы Пантелеймоновская вместо Пестеля и Фурштатская вместо Петра Лаврова («Шапка; 2, 131); в том же 1938 году – Таврический сад вместо сада имени 1-й Пятилетки («Сон дразнит человека»); 1939 год – проспекты Невский (см. выше) и Литейный вместо проспекта Володарского («Старуха»; 2, 161–188); 1940 год – Кирочная улица вместо Салтыкова-Щедрина («Синфония № 2»; 2, 159–160).
Наконец, отметим топонимический консерватизм Хармса в записях им адресов различных учреждений и лиц в своих записных книжках, например: 1925 год – Екатерингофский проспект вместо проспекта Римского-Корсакова (<1>, 17 [4]); Кабинетская вместо улицы Правды (<1>, 26); Грязная вместо улицы Марата (<1>, 38); Кавалергардская вместо улицы Красной Конницы (<1>, 57); 1926 год – Сергиевская вместо улицы Чайковского (<1>, 116); 1927 год – Невский проспект (см. выше; <1>, 123); Садовая вместо улицы 3 Июля (<1>, 186); Вознесенский проспект вместо Майорова (там же); 1928 год – Суворовский проспект вместо Советского (<1>, 269); Большой вместо проспекта Карла Либкнехта (там же); Миллионная вместо улицы Халтурина (<1>, 274); Караванная вместо улицы Толмачева (<1>, 279); 1929–1930 годы – Ружейная вместо улицы Мира (<1>, 293); Рождественская улица вместо Советской (<1>, 305); Знаменская вместо улицы Восстания (<1>, 348); 1930 год – Итальянская вместо улицы Ракова (<1>, 355); Забалканский проспект вместо Международного (<1>, 402); 1931 год – Каменноостровский проспект вместо улицы Красных Зорь (<1>, 410); 1933 год– Литейный вместо проспекта Володарского (<1>, 453); Фурштатская вместо улицы Петра Лаврова (<2>, 17); Марсово поле вместо площади Жертв Революции (<2>, 20) [5]; Екатерининская улица вместо Малой Садовой (<2>, 48); 1934 год – Гребецкая вместо Пионерской улицы (<2>, 102).
Хронологическое рассмотрение хармсовского, так сказать, «топонимического текста» позволяет говорить о его устойчивой консервативности на протяжении 1925–1940 годов, то есть практически всего известного нам по письменным источникам периода жизни писателя. Проще всего объяснить это свойство идеологическими причинами: неприятием Хармсом окружавшей его советской реальности. Несколько подтверждающих такое предположение резких высказываний можно отыскать в его записных книжках. Вместе с тем идеологическая составляющая настолько ничтожна в художественном мире Хармса, что искать объяснения его приверженности отмеченным топонимам, на наш взгляд, следует скорее не в идеологии, а в онтологии.
То, что в письме Пастернаку (см. выше) могло показаться оговоркой («петроградские поэты» из Петербурга), в финальном диалоге «Комедии города Петербурга» [6] становится поводом рефлексии персонажей: для одного это Петербург, для другого Ленинград; а поскольку участники диалога во временнóм пространстве текста сосуществуют, то оказывается, что Петербург и Ленинград – исторически разновременные топонимы – сосуществуют в реальности текста и сознании действующих лиц. Так они сосуществовали и в фантастическом сознании Хармса, реализованном в «Комедии города Петербурга», где земной мир будто унесся в вечность, в которой отсутствует понятие времени и присутствуют все, когда-либо жившие на Земле. Таких своеобразных диалогов на небесах немало в текстах Хармса (наиболее очевидный пример: «Лапа»), пытавшегося творчески реализовать популярные в 1910-х годах идеи «четвертого измерения», смещавшие традиционные представления о свойствах времени (и пространства) [7].
Интеллектуальная, скажем так, база представлений Хармса о временнóм мироустройстве органично сопрягалась с исторической и его личной биографической реальностью.
Он родился в декабре 1905 года в Петербурге. Ему было восемь лет, когда с 18 февраля 1914 года оказалось, что теперь, никуда физически не переместившись, Хармс живет в Петрограде; в восемнадцатилетнем возрасте, точно так же не перемещаясь в пространстве, он с 26 января 1924 года оказался жителем Ленинграда; в 1918 году прошла первая волна переименований городских топонимов, в 1923-м – вторая; в результате всех этих трансформаций, оставаясь всё на том же пространстве, прежний город исчез. Это были если не травматичные то, по крайней мере, впечатляющие трансформации для эмоционального человека с творческим воображением, каким сформировался Хармс.
Немало пищи для впечатлительного ребенка давали и личные обстоятельства жизни Хармса. Он рос на руках матери, которая работала на разных должностях в Убежище для женщин, отбывших наказание в местах заключения, – на этой (закрытой) территории Хармс родился, и здесь жила вся семья; в начале 1920-х годов, когда Хармс был еще подростком, семья переехала неподалеку от прежнего места жительства, поближе к новому месту работы матери: барачной (инфекционной) больнице им. С. П. Боткина, где мама работала кастеляншей. Отец, И. П. Ювачёв, служил в инспекции Управления государственными сберегательными кассами и по обязанностям службы регулярно разъезжал с инспекторскими проверками по различным губерниям России. Почти постоянно физически отсутствующий, отец между тем повседневно присутствовал в сознании сына: он имел обыкновение ежедневно писать жене (и даже еще не умевшему читать сыну) обстоятельные письма, наполненные рассуждениями на все случаи жизни – от духовных напутствий и морализаторских наставлений до указаний денежных трат, покупки одежды и тому подобного, и требовал от жены и сына обстоятельных отчетов обо всех перипетиях их жизни.
Таким образом в сознании будущего писателя складывалась фантастическая картина мира: жизнь в городе – но едва ли не в тюрьме; потом практически в столь же строго закрытом пространстве больницы (в прибольничном доме для ее служащих); отец, который физически отсутствует, но голос которого каждый день что-то настойчиво советует и требует. Можно сказать, что Хармс рос и интеллектуально и творчески формировался в таких обстоятельствах, которые давали основания для сомнений в их объективной реальности. И когда он начал творчески реализовывать свое представление об этой реальности, она явилась фантастической и странной, а на взгляд непосвященного – едва ли не плодом рассеянной забывчивости новых наименований городских топонимов. Да и самого этого города.
[1] Корреспонденты ошиблись в отчестве поэта.
[2] Здесь и далее сведения о произведениях Хармса даются по изд.: Хармс Д. Полн. собр. соч. <В 5 т. 6 кн.>. СПб., 1997–2002 (с указанием в тексте в скобках номера тома и – через запятую – страниц).
[3] Обратим внимание на важный для нашей темы финальный диалог персонажей, выясняющих наименование города: один называет его Ленинградом, другой Петербургом (2, 337).
[4] Здесь и далее ссылки в тексте на названное выше полное собрание сочинений Хармса, в котором его записные книжки занимают две книги пятого тома; в скобках, соответственно: номер книги и страниц.
[5] Тот же топоним встречаем в подписи, например, под стихотворением «Господи пробуди в душе моей пламень Твой…» 13 мая 1935 года (1, 272). Здесь и далее произведения Хармса цитируются в авторской орфографии и пунктуации.
[6] См. примеч. 3.
[7] Хармс изучал и конспектировал один из важнейших трудов на эту тему: Успенский П. Д. Tertium organum: Ключ к загадкам мира. 2-е изд. Пг., 1916.