Во второй половине июля неожиданно дохнуло осенью. Не переставая моросил дождь. Ветер рвал одежду, люди на автобусных остановках ежились, отворачивались от его холодных порывов.

За городом тянулся длинный и широкий пляж. Еще неделю назад здесь было шумно и людно, теперь — ни души. Только свинцовые волны накатывались на берег, размывая песок. А выше, куда не доходят волны, следы пребывания людей смыты дождем. По озеру, подлетая на высоких волнах, шел небольшой катер. Палуба была пуста: ветер и дождь загнали пассажиров в каюты.

Мирья сидела у иллюминатора, слезящегося от дождя и брызг. Ей даже не верилось, что совсем недавно они с Нийло загорали и купались на этом пляже: сейчас даже в каюте знобило, хотя Мирья была одета тепло.

«Решительный парень этот Нийло! — с нежностью думала Мирья. — Иногда кажется таким беспомощным, робким, а потом вдруг принимает очень смелые решения. Вот взял и переехал в город. Ушел от отца и матери и перебрался в город, где у него ни жилья, ни работы. Только неопределенные обещания».

Нийло лишь в нескольких словах описал ей свой уход из дома, но девушка живо представила, как это произошло. Отец, конечно, спросил, долго ли сын будет сыт поджигательными речами коммунистов. Старик, конечно, пригрозил, что, раз Нийло променял дом на девку-коммунистку, он не даст ему ни пенни. Все равно мороз еще загонит поросенка в закуток, и Нийло, конечно, вернется к нему с повинной и попросится обратно к родителям, когда деньги кончатся и придется положить зубы на полку. Мирья усмехнулась: плоховато старик знает своего сына, если надеется на такое. Кто-кто, а Нийло не придет с повинной, не будет проситься домой, как бы ему туго ни пришлось. Не такой он парень!

И не только этот случай свидетельствовал о решительности Нийло. Он, например, купил за городом участок земли, чтобы построить свой домик. Конечно, квартира в доме строительного кооператива обошлась бы намного дешевле, но Нийло не захотел даже слышать об этом. Ничего, что денег не хватает и ни один банк не даст ссуды, пока не найдется состоятельных поручителей или хорошей работы. Зато есть свой участок. Нийло был твердо уверен, что со временем все уладится.

Парню так не терпелось показать Мирье свой земельный участок, что он не стал дожидаться воскресенья. Сегодня рано утром они сели на автобус и поехали за город. Смотреть пока еще, в сущности, было нечего — небольшой квадрат земли, поросший можжевельником и молодыми сосенками. Место высокое, с него хорошо видно озеро с островками и проливами, хотя до берега больше километра. Сюда можно ехать и пароходом. Нийло захотел, чтобы Мирья узнала и этот путь. И вот она возвращается домой на катере. Нийло остался на своем участке, чувствуя себя уже настоящим хозяином, занялся делом. Правда, дела-то особенного и не было, да и никаких орудий труда, если не считать пуукко, у него не оказалось. Он стал собирать камни в кучи.

Нийло твердо верил, что они будут жить вместе, хотя Мирья ничего определенного не обещала. Парень несколько раз спрашивал ее, потом перестал спрашивать, решив, видимо, что все ясно и так. «А Нийло будет неплохим спутником жизни, — думала Мирья. — К чему тут обещания и клятвы! Попытаемся общими усилиями построить домишко». У нее тоже было кое-что в банке: часть денег, которые после продажи Алинанниеми отец положил на ее имя; кроме того, собственные скромные сбережения. Правда, сумма небольшая, но все-таки...

Мирья взглянула на часы: она опаздывала на работу уже больше чем на час, но она отпросилась у секретаря отделения и поэтому не беспокоилась.

Катер медленно подошел к пристани. Пассажиры вышли на палубу. Их было немного — несколько крестьянок с корзинками и два каких-то господина, которые, видимо, тоже торопились, беспокойно поглядывая на часы. Мирья выскочила на пристань первой и чуть ли не бегом поспешила на работу.

В помещении отделения было тихо и сумрачно. Мирья увидела здесь отца. Они с Танттуненом о чем-то разговаривали.

— Ты когда приехал? Как мама?

— Ничего. Стареет понемногу. А где это ты гуляешь в рабочее время? — строго спросил Матикайнен.

Танттунен ответил за Мирью:

— Она у меня отпросилась. Пока Мирью ругать не за что.

— Я ездила смотреть участок Нийло, — призналась Мирья.

— Вот оно что. Ну и как? — Голос отца стал грустным. — Ладно, Мирья, потом поговорим. У нас тут дела.

Отец часто приходил к Танттунену по делам местной организации общества «Финляндия — СССР». Мирья вышла в другую комнату и села за свой стол. Она слышала разговор отца и Танттунена, но сегодня речь шла не о делах общества, а о вопросах заработной платы. Мирья не присутствовала при начале беседы и поняла только, что с рабочими поступили несправедливо. Зарплату им не урезали — даже господин Халонен не решился бы на это, не то поднялась бы настоящая буря, — но в организации труда была произведена какая-то перестройка, приведшая к тому, что сдельный заработок рабочих понизился почти на четверть.

Матикайнен уговаривал Танттунена:

— Ты человек ученый. Посоветуй, как нам быть? Они так хитро все подстроили, что профсоюз не может вмешаться. И на трудовое соглашение не сошлешься...

— Да что я... — уклончиво ответил Танттунен. — У нас тут свои дела. Так что стойте уж сами за себя.

Мирья знала, что Танттунен так именно и скажет — секретарь общества никогда не вмешивался в подобные дела. Но сегодня Мирью прямо зло взяло: неужели общество должно быть в стороне от насущных забот рабочих?

Отец заметил:

— Ты, Танттунен, как бутерброд: слой рабочего, другой — буржуя.

Мирья зажала рот ладонью, чтобы не рассмеяться. Танттунен ведь такой худой, высохший, что трудно отыскать в нем какие-то слои — только кости да кожа.

Отец продолжал:

— Ну а на это тебе придется ответить, хотя бы по долгу службы, — шутливо проговорил он. — Скажи, наше общество только для господ или и для простых людей тоже? Только для городских жителей или и для сельских?

— Видно, ты, Матти, сегодня не выспался. Что-то ты не в духе, — усмехнулся Танттунен. — Мирья, не приготовишь ли нам кофе? Может, он поможет.

— Тебе самому нужен кофе. Впрочем, и я не против, — засмеялся Матикайнен. — Так вот слушай, теперь серьезно. Советские фильмы сперва идут в городе, а нам — если вспомнят — пошлют, чаще забывают. Лекторов из Советского Союза приглашают к господам, а рабочий стой на улице и жди. Так ведь? Советских артистов мы видим только на фотографиях. Да и то — как им смазливые девчонки цветы подносят. «Кансанкулттуури»[4] продает советские книги только в районных отделениях общества и в своих магазинах. Где они? Только не у нас. А что остается делать нам, на периферии? Нет ничего удивительного, если у нас один учитель, в общем-то здраво рассуждающий и своим умом ищущий истину парень, говорит, что общество «Финляндия — СССР» — это некая пропагандистская организация, не пользующаяся доверием народа...

Мирья принесла кофе.

— А из тебя, Матти, вышел бы оратор что надо, — заметил Танттунен. — Жаль только, что аудитория на этот раз маловата: я да Мирья.

— И больше ты ничего не скажешь?

Все внимание Танттунена было обращено на кусок сахара, который он положил в чашку с кофе. Только убедившись, что сахар растаял, секретарь не спеша ответил:

— Безусловно, ты во многом прав. Но сам знаешь, что советские артисты и лекторы у нас бывают очень и очень редко, а программа у них так перегружена, что мы при всем желании не можем послать их во все местечки. Что касается кинокартин и литературы... И тут ты прав, у нас уже был разговор. Этими делами занимается госпожа Халонен. Она не успевает, да и нельзя от нее многого требовать — она же не состоит в штате.

Мирья робко возразила:

— Простите, но госпожа Халонен работает не ради денег. Она бескорыстно, из самых чистых побуждений отдается работе общества. Она говорит, что нет благороднее работы, чем наша.

Танттунен кивал, соглашаясь с Мирьей, хотя на его губах и промелькнула скрытая усмешка. Отец нахмурился, но ответил уклончиво:

— Конечно... Когда она говорит о мире и дружбе с Советским Союзом, ее стоит послушать. И это говорит она от чистого сердца. Но мне все же кажется, что... — Матикайнен несколько недоуменно посмотрел на дочь, — что к культурным связям с Советским Союзом, ко всему, что исходит оттуда, она относится с опаской, сомнениями... Впрочем, тебе лучше ее знать, — обратился он опять к Танттунену.

— Да, да, — рассеянно отвечал секретарь, занятый своим кофе: он внимательно следил за тем, чтобы не перелить сливок. И, видимо, ему удалось налить их ровно столько, сколько нужно, потому что, удовлетворенный, он опять вернулся к разговору:

— У вас тоже такая паршивая погода?

— Случается. Но лето еще свое возьмет.

— Да, конечно.

И Танттунен опять перешел к делам общества:

— Тут один коммерции советник вернулся из поездки по Советскому Союзу. Я попросил его выступить у нас, рассказать о своих впечатлениях. Он обещал, но о дне выступления не условились. Сегодня я зайду к нему, договоримся. Приходи, послушай.

— Я-то знаю, что коммерции советники скажут. И все же охотно пришел бы, конечно, но не знаю, смогу ли. Все вечера заняты. Ну что ж, у меня всё. Иди к своему коммерции советнику. Мы тут еще с Мирьей потолкуем.

Оставшись одни, Мирья и Матти посидели молча. Потом отец сказал:

— Да, стара стала мама и все тоскует. Только и думает о тебе да об Алинанниеми. А тебя дома нет.

— Бедная мама, — тихо сказала Мирья, отвернувшись к окну.

— Когда же Нийло построит свой дом? — осторожно поинтересовался отец.

— Когда будет работа и деньги.

Отец опять помолчал, потом сказал:

— Я прошу тебя, Мирья, только не забывай маму.

— Ну папа... Ну зачем ты такое...

Мирья повернулась к отцу. На глазах ее были слезы.

— А как ты здесь, в городе?

— Что я... Госпожа Халонен заботится обо мне, иногда даже слишком.

— Так, так. Хорошо, — но по голосу отца чувствовалось, что это не так уж хорошо.

— И Танттунен хорошо ко мне относится. Напрасно ты его ругаешь. Его нужно понимать.

— Я-то его знаю. Было бы неплохо, если бы и ты поняла его по-настоящему... Но мне, пожалуй, пора на автобус.

— Может, зайдем в госпоже Халонен? Кофе попьем.

— Да нет, не стоит. Да и некогда уже. Ну, всего хорошего.

Матикайнен попрощался с дочерью и, не оглядываясь, вышел. Мирье стало грустно. Она решила про себя, что все следующее воскресенье проведет с матерью. Может, забежит к Лейле, но только на минутку.

Потом задумалась: что же отец имел в виду, говоря, что Танттунена надо понимать по-настоящему. И что же он за человек?

Когда-то давно Танттунен работал токарем, потом учился в коммерческом училище, но коммерсантом не стал, а пошел в социал-демократическую газету. Во время войны он отмежевался от социал-демократов, но к коммунистам не примкнул.

Казалось, Танттунену никакого дела нет до того, что происходит в городе. Но стоило кому-нибудь нелестно отозваться о Советском Союзе, как секретарь преображался. Он весь выпрямлялся, серые глаза его загорались огоньком, который не предвещал ничего хорошего. Правда, и в этих случаях он старался говорить вялым голосом, даже зевал. Но Мирья знала, что это спокойствие напускное — внутри у секретаря все клокотало и кипело.

Однажды вечером — было это в первые дни работы Мирьи — они остались вдвоем. Секретарь, весь в густых клубах табачного дыма, что-то старательно писал, потом вдруг отодвинул бумаги в сторону и долгим, пристальным взглядом, посмотрел на девушку. Мирье даже стало не по себе.

— А ты, говорят, советская? Что ж, это очень хорошо.

— Я же ничего не помню, — призналась Мирья.

— Это ничего. Я тоже в свое время ничего не знал, что это за страна, а теперь, как видишь, плохо или хорошо, работаю окружным секретарем общества, которое должно разъяснять людям, что это за страна и в каких отношениях с ней нам выгоднее быть. Да, Мирья, твоя страна, я говорю — Советский Союз, была для меня когда-то что быку красная тряпка. На зимнюю войну пошел как бык на красное — пригнув морду к земле и выставив вперед рога, с мычанием и ревом. И мне было плевать, какие козни строились против этой страны, и какая незавидная роль отведена в них нашей Суоми. А я ведь как-никак считал себя журналистом и с умным видом поучал других.

«С чего он это мне?..» — Мирья не понимала, почему он исповедуется перед ней, молодой, неопытной девушкой. Словно угадывая ее мысли, Танттунен промолвил:

— Финляндия может жить только в дружбе с Советским Союзом. Я к тому, чтобы ты понимала, для чего существует наше общество.

Танттунен полистал бумаги какой-то рукописи.

— А почему ты теперь редко пишешь? — спросила Мирья. — Люди охотно читают твои статьи.

— Пописываю иногда. Да получается вроде Нового завета. Человеку, видишь ли, легче учить других, чем самому учиться. Когда учишь других, тебе за это платят, а когда сам учишься, то не один пот прольешь, да к тому же нередко учат битьем. Я это на своей шкуре познал. Меня много били. Был маленький — отец ремнем учил, стал большим — от Красной Армии досталось... Вот и научили уму-разуму.

От отца Мирья слышала, что Танттунен ночи напролет сидит за книгами. Да и сама она видела, что секретарь приходит на работу с припухшими веками. Говорили, что он удивительно хорошо знает все, что касается Советского Союза. Он самостоятельно овладел несколькими языками, свободно читал по-русски, но сам посмеивался: что за чертовщина — русские никак не могли его понять, когда он в Москве пытался обойтись без переводчика. А в Москве он бывал не раз — то в составе разных делегаций, то туристом.

— Вот к чему я это, — повторил под конец секретарь. — Уж кто-кто, а ты должна больше читать. Тебе надо знать Советский Союз. Тем более что работаешь у нас. Это такая страна, о которой есть что изучать, есть над чем подумать. Зайди-ка вечером к нам, я выберу тебе что-нибудь для начала.

— Как мне хотелось бы учиться! — вырвалось у Мирьи. — Правда, что в Советском Союзе не нужно быть богатым, чтобы попасть в институт? Ты ведь знаешь...

— Правда, Мирья, правда. И не только это ты должна знать. Но раз уж ты оказалась в другой стране, то с ней ты, видимо, и должна связать свою судьбу. Слышала, наверно, один старый девиз. Теперь бы я его переиначил так: «Мы — не советские, американцами не станем, так что будем финнами». Каждый должен помнить это, исходить из этого. Даже в учебе.

После этой беседы Мирья часто ходила к Танттунену за литературой. Его дом буквально был набит книгами. Стены обеих комнат небольшой квартиры заставлены книжными полками.

Шумливая детвора вертелась даже на кухне.

— Своих-то у меня всего четверо, — пояснил Танттунен, — а это соседские заходят в гости... И пусть ходят, баловники.

— А читать они не мешают?

— У нас так заведено: в десять чтобы все до единого спали.

В городской квартире госпожи Халонен у Мирьи была своя маленькая комната и свой письменный стол. В гостиной находилась большая библиотека, которой она могла пользоваться, с условием ставить книги на свое место.

Вскоре на столе Мирьи стали появляться книги, которых не имелось в библиотеке госпожи: «История СССР», «История КПСС», произведения Ленина, книги советских писателей. Однажды, вернувшись домой, Мирья обнаружила на столе иную литературу. Правда, книги о Советском Союзе были только сдвинуты в сторону и аккуратно сложены на краю стола. Но в самом центре стояла другая стопка книг: «История Финляндии», несколько книг об «освободительной войне», а в самом низу оказалась толстая книга в красном переплете. Мирья когда-то держала ее в руках, но она была так напичкана антисоветчиной, что девушке стало противно читать. Мирья поняла, что значит появление этих книг на ее столе, и на следующий день унесла всю литературу о Советской стране, которой ее снабдил Танттунен, в общество, где и читала, иногда засиживаясь до поздней ночи. А на квартире госпожи Халонен она знакомилась с другой литературой, притом так же внимательно. Только к одной книге она не прикасалась — к толстой книге в красном переплете. Мирья отнесла ее в библиотеку госпожи и сунула на полку. Пусть госпожа сама читает!

Однажды в отделение общества пришел инженер, живший в одном доме с Мирьей. Тот самый, которому она показала язык на стройке. Мирья удивилась: каким ветром его занесло? А Танттунен встретил его как старого знакомого.

— Здравствуйте, господин Иокивирта. Рад вас видеть. Садитесь, пожалуйста.

Господин Иокивирта сел, обвел комнату критическим взглядом и начал:

— Вы, конечно, читали, как коммунисты обливают грязью меня и нашу компанию.

— Да, что-то такое случайно бросилось в глаза.

— Но это ведь клевета, правда?

— Да я ведь... так, мельком... Не обратил внимания.

— Это сплошная инсинуация. Я и пришел, чтобы вы посоветовали им воздерживаться от этого, а еще лучше — оставить в покое нашу компанию.

— Да я вот... Я занят делами общества. Уж постарайтесь сами постоять за себя.

Мирья улыбнулась: секретарь ответил этому реакционеру почти теми же словами, как и ее отцу-коммунисту, когда он приходил посоветоваться по вопросам заработной платы.

Танттунен был Танттунен.

Господин Иокивирта занимал большую, прекрасно обставленную квартиру в самом центре города, хотя и служил всего лишь прорабом на стройке. Видимо, не случайно поговаривали, что он в компании не просто инженер, а имеет куда больший вес.

В столовой сидели гости. Ужин уже заканчивался, и гостям подали кофе с коньяком. Один из них, коммерции советник, низкого роста, лысый, лет пятидесяти, отказался от коньяка, заметив, что врачи запретили ему пить. Он пил кофе маленькими глотками, просматривал пачку отпечатанных на машинке листов.

— Вот она, наша свобода слова, — ворчал Иокивирта. — Даже свои говорят, что нельзя опубликовать...

— Ну, ну, — сочувственно повторял коммерции советник. — Значит, так и говорят?

— Внешняя политика! — усмехнулся Иокивирта. — А по-моему, свобода печати — это внутренняя политика!

— Да, но я... Я ведь не читал, — замялся советник. — А вы и раньше что-нибудь писали?

— Только очерки о боях во фронтовые газеты.

— Да, да. Тут, очевидно, нужно и уменье, и навыки. Я, конечно, не разбираюсь в этих делах. Я только читаю, а писать не пишу... Разве что деловые письма. Да и то пишу не сам, лишь подписываю... А вот у вас тут сказано: «Так финский солдат покинул землю соплеменников, утомленный и удрученный, но не упавший духом, хоть крылья и были сломаны...» Что это за крылья? И аллитерация? Почти как в «Калевале». Или вот... «И след остался на болотах, неизгладимый, обвиняющий; и крик в сердцах немым укором: почему мы не дошли до цели...» Какой цели? Нет, так это уже не то... Особенно теперь. Времена не те. Не знаю, не знаю, не читал всего. — Коммерции советник завязал шнурки папки и вернул рукопись хозяину, добавив: — Да, чтобы писать, надо тоже иметь навыки. А то у вас что-то вроде патоки получилось. Финны же предпочитают соленую салаку, правда ли? Хе-хе!

Иокивирта взял рукопись и опять заговорил о том, о чем шла речь за обедом:

— Хорошо еще, что хоть Танттунен дает нашему брату сказать свое слово о соседней стране.

— Он так просил меня... Почему бы не выступить... — отрывисто вставил коммерции советник.

— Слушал я как-то одного туриста, — рассказал Иокивирта. — Сплошные восторги. Точно его подкупили. Я, конечно, не берусь утверждать такое. Может быть, он просто из идейных. Так пусть услышат, что представляет та страна в наших глазах...

— Да, да, — соглашался коммерции советник. — Я смотрел и видел, что не то... Если бы наш брат там жил, то... Да, да, зубы на полку... Хе-хе...

— Так и скажите.

— Да, да, но, кажется, пора идти. — Коммерции советник вытащил из кармана жилета старинные золотые часы-луковицу.

Шум в зале еще не утих, когда слово предоставили коммерции советнику, и Мирья толком не расслышала его фамилию. Что-то вроде Вялляри или Рялляри. Сердце у Мирьи тревожно сжалось. Что же будет говорить этот коммерции советник? Отец относился к таким затеям очень скептически. Танттунен, наоборот, не боялся приглашать в качестве лекторов и явных реакционеров. Лишь бы они говорили правду. Если же они начинали извращать факты, Танттунен обладал достаточными знаниями и достаточно острым языком, чтобы осадить клеветника. «Что же будет сегодня?» — подумала Мирья с тревогой: коммерции советник пришел в сопровождении господина Иокивирта. Поднявшись на трибуну, он долго протирал очки. Наконец опустил очки на стол и, больше уже не трогая их, начал сухо, казенно:

— Милостивые дамы и господа. Господин секретарь отделения общества «Финляндия — СССР» любезно просил меня рассказать о поездке в Советский Союз. Прошу господина секретаря извинить меня, если я не смогу выполнить вашу просьбу именно так, как вам, может быть, хотелось бы...

«Ну, начинается. Напрасно я Нийло с собой взяла», — Мирья с неприязнью посмотрела на лысую голову господина.

Коммерции советник говорил медленно, взвешивая каждое слово.

— Я не успел подготовить более обстоятельного отчета о поездке, за что еще раз прошу извинить меня, но я охотно отвечу на все вопросы, если таковые будут у уважаемой публики. Для начала я только вкратце остановлюсь на маршруте нашей туристской группы...

Он перечислил несколько московских музеев, фабрик, театров, потом перешел к Киеву, с трудом произнося непривычные слова, назвал несколько колхозов и южных курортов.

— Вот в двух словах наш маршрут. Мы всюду встречали исключительное гостеприимство, но иностранцев принято во всех странах встречать хорошо, так что об этом я не буду распространяться...

Мирья взглянула на господина Иокивирта. Тот сидел, полный злорадства, и наблюдал за Танттуненом, председателем собрания. Коммерции советник закончил:

— Пожалуйста, задавайте вопросы.

С последних рядов раздался женский голос:

— Разрешите спросить, ваше общее впечатление о Советском Союзе — положительное или отрицательное?

Коммерции советник замялся:

— Видите ли, на этот вопрос я не могу ответить одним словом. Мы видели всякое. В каждой стране есть хорошее и плохое. О своих общих впечатлениях я могу коротко сказать следующее: мое отношение к Советскому Союзу всегда было отрицательным. Признаю это откровенно. Я очень высоко ценю таких русских гениев, как Толстой и Достоевский. Я считаю, что они отобразили свою страну и эпоху в правдивых и запоминающихся образах. Я думал, что если в такой стране победил большевизм, то легко представить, что там творится. Я поехал туда больше из любопытства, потому что в последнее время слышал и читал много такого, что никак не соответствовало моим представлениям о той стране. Теперь могу сказать, что либо Толстой и Достоевский неверно отобразили свою страну, либо там произошли грандиозные перемены. Пожалуй, скорее — последнее. Там все новое — заводы, целые города, в деревнях современное механизированное сельское хозяйство. В распоряжении народа научно-исследовательские институты, университеты и школы. Там новый, вполне цивилизованный народ, которого не было при Толстом и Достоевском. Это все — положительное. Отрицательное — это то, что у них нет никакой возможности для частного предпринимательства. Где-где, а у них было бы, где развернуться хорошему бизнесмену... Меня просили сказать, что там нашему брату пришлось бы, пожалуй, положить зубы на полку, — он усмехнулся. — И я скажу: да! Нам бы пришлось там протянуть ноги. Но такова у них система. Можно, конечно, покритиковать и то, что там создают. Они строят очень много, но не успевают всё отделывать так, как мы привыкли отшлифовывать. Следующий вопрос?

— Смотри-ка ты! — изумленно прошептал Нийло Мирье.

— Ну, что ты скажешь? — спросила Мирья.

— Что я... Такие люди знают, что говорят.

Господин Иокивирта, испуганный и растерянный, выглядел комично. Он вытянул руку и поспешил задать вопрос:

— Господин коммерции советник, разрешите вас спросить, вернее, заметить, — не однобоко ли вы говорите?.. Истины ради... мы просили бы вас показать и другую сторону.., Что вам не понравилось там? Может быть, вам показывали только лучшее и скрывали что-то? Была ли вам предоставлена свобода передвижения? Ведь гостеприимство, которое вам было оказано, не мешает вам говорить правду. Вот что мы хотели бы узнать.

Коммерции советник смотрел на Иокивирту сначала серьезно, потом загадочно улыбаясь.

— Запомните, господин Иокивирта, что этот вопрос задаете вы, чтобы потом не жалеть. Гостеприимство, которое оказали мне, разумеется, не мешает говорить правду. Показывали ли мне только хорошее и скрывали ли что-либо? Отвечаю. С вашего позволения, я расскажу о том, как вы меня принимали сегодня. Мы раньше не были знакомы, но вы любезно пригласили меня в гости. Разрешите вас публично поблагодарить за это. Вы провели меня в гостиную, самую лучшую из ваших комнат. Так и должно принимать гостей. Ваша гостиная действительно обставлена со вкусом. Но ведь вы не показали мне вашу кухню, кладовую и — простите — грязное белье, которое собираетесь отдать в стирку. Я вас не упрекаю за это, ибо гостю не положено совать свой нос в такие места. Вы угостили меня хорошим обедом, и, наверное, коньяк тоже был высшей марки, но врачи мне запрещают пить. За все это я очень вам обязан. Однако вы справедливо заметили, что, как бы хорошо ни принимали, надо говорить правду и о том, что мне не понравилось. Я воспользуюсь вашим разрешением. Мне не понравилось то, что вы, обыкновенный инженер, и ваши друзья, которых я не имею чести знать, битых два часа учили меня, коммерции советника, как я должен говорить о том, что я видел своими глазами, но чего ни вы, ни ваши друзья не видели и совершенно не знаете. Такое отношение к гостю оскорбляет его, о чем я, с вашего разрешения, должен вам и заметить... Вы удовлетворены ответом?

Иокивирта и пятеро других господ, пришедших вместе с ним, поднялись, обиженно и гордо зашагали к выходу. Кое-кто захихикал, потом грянул общий смех. Мирья так заливалась, что даже коммерции советник, глядя на нее, заулыбался.

Мирья очень жалела, что отец не пришел на этот вечер. И как интересно было бы, если бы госпожа Халонен тоже пришла!

В обществе обсуждали план ближайших мероприятий. Матти Матикайнен предложил пригласить из Хельсинки одного из профессоров, которые в порядке обмена ездили лекторами в Москву. Было бы интересно послушать, доказывал Матикайнен, как человек науки смотрит на достижения соседней страны. И надо, чтобы он выступил с лекцией не только в городе, но и в сельской местности.

Гул одобрения прошел по комнате. Госпожа Халонен поддержала предложение, но усомнилась в целесообразности проводить научные лекции перед неподготовленной аудиторией.

— Я имел в виду популярные лекции, — пояснил Матикайнен. — А что Танттунен скажет?

Танттунен, словно никого не слушая, делал на бумаге какие-то расчеты, потом решительным движением провел жирную черту и сказал:

— Я, разумеется, поддержал бы идею о популярной лекции, посвященной научным достижениям Советского Союза, но только не знаю, откуда мы возьмем деньги. Или, может быть, еще раз обратиться за помощью к акционерному обществу, к господину Халонену? Что Матти скажет на это?

Госпожа Халонен отвернулась к окну и с любопытством высматривала что-то на улице. Матикайнен поморщился, как от зубной боли.

План в общих чертах утвердили, но от лектора пришлось отказаться, никто не захотел идти клянчить денег у Халонен а.

Совещание окончилось, а люди не спешили расходиться, благо время было не позднее. Танттунен открыл настежь окно и попросил у госпожи Халонен разрешения закурить.

— Пожалуйста, тем более что мне, кажется, можно и уйти.

Госпожа, попрощавшись, удалилась, а другие остались поговорить о своих житейских заботах. Кряжистый седой строитель рассказывал, как падают заработки. Рабочие стройки давно поговаривают о забастовке, и похоже, что профсоюз поддержит их. Вопрос заинтересовал не одних только строителей. Матикайнен сказал, что такое же положение с заработками и на их лесопильном заводе. Если строители объявят забастовку, это поможет и рабочим других отраслей, а те, в свою очередь, будут поддерживать забастовщиков.

— И мы снова проявим солидарность, единство рабочего класса, — заключил он.

— А что скажет на это Танттунен? — кряжистый рабочий обратился к секретарю общества «Финляндия — СССР».

Танттунен слушал разговор, нетерпеливо ерзая на стуле. Теперь он встал и решительно заявил:

— Знаете, ребята, я не буду вмешиваться в эти дела. И помещение нашего общества — неподходящее место для таких разговоров. Не пойти ли нам по домам? У меня, кроме того, еще дела.

Рабочие не обиделись: Танттунен есть Танттунен, ничего с ним не поделаешь.

Кряжистый строитель и Матикайнен вышли вместе, за ними и Мирья. Отцу предстояло поехать на автобусе домой. В ожидании его они сели на скамейку в скверике напротив остановки. Веяло теплом. Небо прояснилось. Впервые за много дней обещала быть хорошая погода. Рабочий промолвил:

— Я понимаю: Танттунену нельзя вмешиваться в такие дела. Но одно из двух: либо он подлизывается к буржуям, либо он порядочный трус.

Тут уж Мирья не вытерпела:

— Нет, он не подлизывается к буржуям и не трус. Вот что я вам расскажу...

Мирья вспомнила историю, очевидцем которой она сама была несколько дней тому назад, в воскресенье.

...В пятнадцати километрах от города на живописном берегу стоят летние избушки активистов общества «Финляндия — СССР». Общество купило участок, принадлежавший когда-то богатому немецкому предпринимателю. На участке возвышаются два флагштока — для флагов Финляндии и Советского Союза, как символ той дружбы, за которую борется общество. И вот в воскресенье неожиданно к участку примчалась незнакомая моторка. В ней сидело пять человек. Когда мотор затих, и лодка уже была у берега, Танттунен и другие вышедшие навстречу узнали господина Иокивирта. Не здороваясь, он громко заявил:

— Мы к вам по пустяковому делу. Хотим узнать, потрудитесь ли вы сами немедленно спустить вон ту красную тряпку или, может, помочь вам? Нам это недолго.

Танттунен был внешне спокоен, даже вежлив:

— О, какие любезные господа! Не будете ли добры подождать секунду, пока я сбегаю за фотоаппаратом? Разве можно упустить такой замечательный снимок для нашей газеты. А вы, ребята, — обратился он к своим друзьям, — запишите тем временем фамилии этих господ.

Господа растерянно переглянулись, потом застучал мотор, лодка отошла от берега, развернулась и удалилась.

— Вот это — Танттунен! — одобрительно добавил Матикайнен, уже слышавший об этом событии. — Есть, конечно, и трусы, но только не Танттунен.

Мирья покраснела. Что отец имел в виду? На берегу с Мирьей тогда был и Нийло. Когда лодка подошла к берегу, он старался спрятаться за спины других. Оказалось, один из сидевших в лодке господ обещал ему работу.

Прошла неделя, и этот господин действительно выполнил свое обещание. Контора строительной компании прислала Нийло открытку. Ему предлагали работу в бухгалтерии и просили немедленно явиться для переговоров.

Нийло не медлил ни минуты. Он быстро облачился в новый костюм и побежал на автобус.

Его провели к господину, которого он видел в моторке у дачи общества. Господин Варьонен — Нийло знал и его фамилию, — видимо, тогда не заметил парня. Он вежливо предложил стул, угостил папиросой и похвалил Нийло, когда тот сказал, что он не курит. Потом Варьонен перешел к делу:

— Обычно поступающий на работу должен представить рекомендации, но от вас мы их не требуем. Я вчера позвонил на ваше прежнее место работы, и мне сказали, что вы добросовестный и способный человек. Они сожалели, что вынуждены были отказаться от ваших услуг. Что поделаешь — времена тяжелые. Простите, а спиртные напитки вы употребляете?

— Да что вы, господин директор! — Нийло даже испугался. — Никогда даже в рот не брал...

— Охотно верю. Спросил только формы ради. У вас есть жилье в городе?

— Временно снимаю угол у одного знакомого. Но собираюсь приобрести свой дом. Участок для застройки уже купил.

— Вот это уже речи мужа! — похвалил Варьонен. Потом заявил: — Будете получать в первое время двадцать пять тонни в месяц. Потом оклад повысится. Вас это устраивает?

— Да, конечно... — нерешительно протянул Нийло.

Это было, конечно, мало, но что же делать?

Варьонен закончил разговор:

— Какой сегодня день недели? Вторник. Итак, в понедельник утром приступите к своим обязанностям.

Нийло был разочарован. Он надеялся начать работать уже сегодня, сразу.

— Только в понедельник? — переспросил он.

— Да, нам нужно найти еще людей.

— Так у вас есть и еще свободные места? — удивился парень.

— В данный момент — да. Но только в данный момент... Итак, до понедельника.

Нийло поблагодарил и попрощался.

Выйдя на улицу, он все еще не мог поверить, что это правда. Было приятно, что о нем так хорошо отзывались с прежнего места работы. Хотя что тут удивительного — трудился он добросовестно и так будет относиться к делу и впредь. И Варьонен был так любезен. Он наверняка поможет ему получить ссуду для строительства дома. Конечно, об этом не стоит просить в первые дни, может быть даже в первый месяц. Сперва нужно показать себя на работе.

Заметив телефонную будку, Нийло завернул в нее. Надо, конечно, немедленно сообщить Мирье. Он пытался говорить как можно беззаботнее:

— Да нет, ничего особенного. Просто скучно стало, и решил позвонить. Что нового у тебя? У меня ничего особенного. Только вот полчаса назад мне предложили работу. Я согласился.

— Работу? А ты не шутишь? Правда? Ой как хорошо! А где?

— В конторе строительной компании, в бухгалтерии. В понедельник приступаю...

— Что! — В голосе девушки вдруг прозвучал испуг. — Слушай, Нийло, иди скорей сюда. Или подожди, приходи через полчаса. Обязательно. Слышишь!

Парень ничего не понимал. Но делать было нечего — через полчаса все станет ясно. Но все стало ясно уже через несколько минут: проходя мимо газетного киоска, Нийло мельком взглянул на газеты и заметил броско отпечатанный заголовок: «Забастовка рабочих строительной компании». Он купил газету и быстро пробежал глазами сообщение. Действительно, строители объявили забастовку. К ним присоединились служащие компании. Дирекция намерена уволить всех служащих и комплектовать новый штат. Ведутся переговоры с уполномоченными рабочих. Забастовщики требуют повышения расценок на пятнадцать процентов и соответствующей прибавки к почасовой оплате... Газета предостерегала, что, если компания не пойдет на уступки, забастовка может охватить всю страну.

Нийло бросило в пот, Он с досадой подумал, что напрасно надел теплый костюм, но костюм, конечно, был здесь ни при чем. Парень в смятении подошел к отделению общества «Финляндия — СССР», завернул в сквер напротив и сел на скамейку. Надо было собраться с мыслями. Он пытался хладнокровно взвесить все. Какое ему, собственно, дело до забастовки? Он не входит ни в какие рабочие организации, ни в профсоюз служащих. Если они не хотят работать, это их дело. А он готов работать там, где ему дают работу. Если он сейчас откажется, его больше никто и никуда не будет рекомендовать как добросовестного работника. И устроиться будет намного труднее. Кроме того, Варьонен ни словом не обмолвился о забастовке. А он, Нийло, не обязан читать все газеты, тем более эту, рабочую.

Решение созрело. Беспокоило только одно — как отнесется к нему Мирья. Но ведь не обязан же он слушаться ее во всем. Он мужчина и не позволит женщине командовать собой. Лучше это дать почувствовать вовремя, чтобы потом не было никаких недоразумений.

Минутная стрелка двигалась медленно. Через полчаса Нийло пошел к Мирье.

Девушка бросила на него озабоченный взгляд.

— В чем дело? — с невинным видом спросил он.

— Дело очень серьезное. Но здесь не место говорить об этом. Пойдем в сквер.

Танттунен проводил их усмешкой. «Девчонка-то знает свое дело», — думал он.

В сквере Мирья села на скамейку, держась на расстоянии от Нийло.

— Ты что, хочешь стать штрейкбрехером? — спросила она в упор.

— Штрейкбрехером? Ну и словечко выдумали! — усмехнулся Нийло. Слово, конечно, было ему знакомо, но он никогда не вдумывался в его смысл. — Что тут плохого, если они не хотят работать, а я хочу? Нам нужно построить дом...

— Не говори ничего о нашем доме, Нийло. Тут дело серьезное. — Голос девушки прерывался. — У рабочих вопрос стоит о куске хлеба. Большинство бастующих — люди семейные. А ты, молодой человек без семьи, собираешься отнять хлеб у их детей.

— Мирья, зачем преувеличивать? Забастовка — это политика. А я не хочу вмешиваться в такие дела. Не собираюсь отнимать ни у кого и ничего. Я всегда был и останусь честным финном и буду работать там, где мне дадут работу.

— Тогда ты не понимаешь, что такое честность! — вспылила девушка. В глаза ей попала газета, торчащая из кармана Нийло, и она еще больше разошлась. — А, так ты, оказывается, знал о забастовке. И все равно согласился...

— Газету я только что купил. Но это не меняет дела.

— Ах, не меняет? Ну, тогда я ухожу.

— Мирья, подожди, послушай, что я скажу.

Но Мирья не хотела ни ждать, ни слушать. Не оглядываясь, она перебежала через улицу. Только золотисто-желтые волосы развевались по ветру.

«Порох, а не девушка! — пожимая плечами, подумал Нийло. — Интересно, какой была у нее настоящая мать?»

Он старался не думать ни о забастовке, ни о своей работе. Он думал только о Мирье. Ничего, она прибежит еще обратно, как только одумается и успокоится. Сейчас ему, Нийло, ни в коем случае нельзя поддаваться.

Вечером Мирья не вытерпела и решила поделиться с госпожой Халонен мыслью о том, что Нийло собирается стать штрейкбрехером. Госпожа как раз читала газету, где говорилось о забастовке. Когда Мирья сказала ей о Нийло, она вздохнула и отложила газету:

— Неужели?!

— Может быть, он еще передумает.

— Но все-таки он хотел стать штрейкбрехером. Мне даже это слово не нравится. Оно звучит вульгарно.

— А как госпожа полагает, рабочие правы?

— Не знаю. Конечно, живут они неважно. Мне приходилось бывать во многих семьях. Да, иного выхода у них нет. Но эти штрейкбрехеры... — брезгливо произнесла госпожа. — Самое страшное, что в таком маленьком народе, как финны, нет единства. Это ужасно. — И она поднесла пальцы к вискам.

— Значит, и среди конторских служащих есть безработные. Помните, вы мне говорили...

— Мирья, если ты собираешься попросить меня устроить такого, как Нийло, то я ничем не могу помочь. И не хочу.

— Нет, нет, я не собиралась, — поспешила сказать девушка.

Нийло не хотел поддаваться, но, видимо, что-то заставило его передумать. Утром следующего дня он позвонил Мирье:

— Слушай, Мирья, ладно, я не пойду... Может быть, работа еще найдется. А не найдется, так... что поделаешь...

— Хорошо, Нийло, спасибо тебе. — Голос девушки стал нежным. — Подожди меня на скамейке в сквере. Вместе поужинаем, потом сходим в кино.

На следующий день был митинг бастующих. Мирья звала Нийло с собой, но он согласился не сразу. Что ему там делать? Еще приметит кто-нибудь. Потом выкручивайся, если опять найдется работа. Он долго размышлял, колебался, а утром все же позвонил Мирье:

— Ну давай сходим на этот митинг, что ли. Я ведь теперь тоже вроде бастующего. Хотя и не получаю пособия...

Мирье тоже было не просто идти на митинг. Танттунену не нравилось, что сотрудница общества участвует в таких делах. Но Мирья решила, что не от имени общества же она пойдет туда, а от своего собственного.

Они пришли на площадь перед стройкой задолго до начала. На краю площади уже собралась толпа — в основном дети и женщины. Были и мужчины. Иные из них нерешительно направлялись к стройке, останавливались и словно разглядывали леса; потом медленно возвращались обратно. Господин Иокивирта стоял у ворот, на которых было прикреплено издали заметное объявление о том, что нужны рабочие.

Какой-то приземистый человек нерешительно расхаживал по площади, потом, набравшись храбрости, зашагал к воротам. Один из строителей, очевидно пикетчик, остановил его:

— Куда?

— А какое твое собачье дело, куда и зачем?

— Брось ругаться. Даже в Библии это запрещено, — незлобиво сказал строитель. Потом спросил в упор: — В штрейкбрехеры захотел?

— Я не обязан перед каждым отчитываться, — препирался тот, но уже остывая. Потом снова стал ругаться. — А что мне делать, перкеле!.. Восемь месяцев без работы. Швейную машину жены продали. Я не говорю уже о своих тряпках, их давно проели. А вот машину-то... Жена у меня шить мастерица, а чем шить? Ну что мне остается делать! Вешаться, что ли. У меня трое детей, их же надо кормить... Ты понимаешь? Покурить не найдется?

Строитель достал сигареты и, пристально глядя на собеседника, спросил:

— Так ты и есть Матти Копонен?

— Откуда ты меня знаешь?

— У нас был разговор о машине твоей жены и трех твоих детях. Значит, это ты и есть. Ты что, туда собирался? — он показал большим пальцем через плечо на стройку.

— Да нет, не пойду, раз мы с вами знакомы. Ну пока. Спасибо за сигарету.

И Копонен побрел обратно к толпе.

— Подожди, Матти, — окликнул его строитель.

— Ну что еще? — Копонен неохотно обернулся.

— Знаешь, что... Я-то один не могу решить, но поговорю с ребятами. У нас есть кое-какие деньги в забастовочном фонде. Но ты вот не бастующий... Как бы это устроить?

— Да разве я был бы в стороне, если бы работал!1 — воскликнул Копонен. — Конечно, теперь-то мне не положено...

Строитель черкнул на сигаретной коробке адрес.

— Загляни завтра с утра. Я поговорю с нашими.

Только теперь Мирья заметила в толпе старого Нуутинена, товарища отца по тюрьме. Седой, но стройный, он стоял, опираясь на палку, и осматривал слезящимися глазами толпу. Когда Копонен приблизился к нему, он взял его за руку и молча пожал.

— Ты что, тоже знаешь меня? — спросил тот.

— Теперь знаю. Я слышал все. Нельзя идти против своих.

— Так я же...

— Теперь хорошо, правильно.

Мирья чуть не вскрикнула. Нуутинен подошел к отцу. Когда же отец приехал? Она хотела подбежать к нему, но ее схватила за руку... Лейла.

— И ты здесь?

— А где же? — Лейла даже удивилась. — Дело-то общее. Ох мы и дадим сейчас!..

На улице, ведущей на площадь, показалась колонна бастующих. Впереди развевался финляндский государственный флаг с синим крестом, потом шел оркестр, а за ним несли красное знамя профсоюза. Уже издали были видны поднятые над колонной транспаранты со словами: «Дорогу нашим знаменам!», «Забастовка победит!», «Тому ничего в стране не дадут, кто сам не добьется!»

Колонна была небольшая, человек двести. Ровно столько, сколько работало на стройке. Зрителей было намного больше. Бастующие выстроились вокруг трибуны. Оркестр заиграл знакомую всем мелодию, и сотни голосов подхватили ее:

Вставай, проклятьем заклейменный, Весь мир голодных и рабов! Кипит наш разум возмущенный И в смертный бой вести готов.

Нийло дернул Мирью за рукав:

— Это советский гимн?

— Ошибаешься, — шепнула девушка. — Это гимн рабочих всего мира. «Интернационал».

Председатель забастовочного комитета открыл митинг:

— Товарищи!

Это звучало громко, гордо и тепло. Мирья наблюдала за отцом. Тот стоял почти рядом с оратором, за ним — старый Нуутинен и конечно же Лейла.

— У нас хватит сил и мужества бороться до победного конца. Нас поддерживают все, у кого мускулистые руки и детей которых, так же, как и нас, паразиты общества лишают последнего куска хлеба...

Старый Нуутинен слушал оратора, одобрительно кивая головой. Матикайнен поднял руку, словно шло великое голосование, и вот уже он очутился на трибуне.

— Ты слушай, слушай, Мирья! Он от наших рабочих, — уговаривала Лейла, будто Мирья этого не знала.

— Они не дрогнули в 1918 году, — отец повысил голос и показал на старого Нуутинена. — Они не повесили голову даже после поражения. Они передали нам знамя борьбы и единства рабочего класса, и мы это знамя пронесем своими мозолистыми руками через все испытания. Пусть эксплуататоры знают нашу силу. Не сдавайтесь, товарищи, мы все поддерживаем вас в вашей борьбе...

Мирья оказалась совсем рядом с трибуной. Вдруг она почувствовала на себе пристальный взгляд и увидела господина Иокивирта.

— Слушай, Нийло, нам нужно немедленно убраться отсюда. Вон стоит человек, который обязательно поднимет шум, что, мол, работники нашего общества были на митинге.

— Интересно бы послушать, — молвил Нийло, но пошел за Мирьей.

Дома Мирью ожидало письмо. Марка была советская, а на штемпеле стояло по-русски и по-фински: «Туулилахти». Значит, ее письмо дошло до госпожи Айно! И вот ответ.

Мирья Матикайнен получила письмо с прежней родины.