Ну и народу!

Елена Петровна не привыкла к такому скоплению людей. Ей казалось, что ее что-то давит. И на душе было как-то неспокойно.

Она зашла в кафе и села за столик. Посетителей было мало. Она не испытывала нетерпения, хотя официантка долго не подходила. Спешить было некуда. До отхода поезда оставалось почти шесть часов. А еще вчера каждая минута была на счету. Ничего не поделаешь, так уж повелось: обычно спохватываешься перед самым экзаменом и начинаешь жалеть, что слишком много времени потратил впустую. Тогда даешь себе клятву, что к следующей сессии будешь готовиться так, чтобы в последние часы и минуты быть спокойным и уверенным. А как только экзамены сданы, клятва забывается. Конечно, Елена Петровна могла достать из портфеля книги и прочитать что-нибудь к следующей сессии, которая будет через полгода. Но ей даже и в голову это не пришло.

Окно выходило на Невский проспект. От нечего делать Елена Петровна стала подсчитывать, сколько людей пройдет мимо окна за минуту. За десять секунд она успела насчитать пятьдесят. Значит, в минуту — триста, в час — восемнадцать тысяч, а за десять часов — сто восемьдесят тысяч человек. И все куда-то спешат, у всех неотложные дела. А сколько еще пронеслось мимо окна на машинах и троллейбусах. Вот если бы можно было подсчитать, что двести миллионов человек смогут сделать за одну минуту, за час, за сутки?

Подошла официантка и взяла заказ. В ожидании обеда Елена Петровна достала из портфеля открытки и решила черкнуть пару слов Нине, потом Айно Андреевне, сообщить в Туулилахти, что она сдала экзамен и сегодня в восемь вечера выезжает на Кавказ, в санаторий. Елена Петровна хотела послать открытку и Воронову, но передумала: еще вообразит, что она скучает по нему. Кому же она еще напишет, человек, у которого на всем белом свете ни близких друзей, ни родственников?

Потом Елена Петровна вышла на улицу и затерялась в людском потоке. Она шла по Невскому проспекту и, рассматривая дома, невольно чувствовала гордость за свою профессию» Труд строителя остается на века, служа людям, украшая их жизнь. «И все-таки, — думала она, — не все в этом мире справедливо». Вот старое красивое здание... В лучшем случае люди помнят имя строившего его архитектора, но никто никогда не узнает, кто возводил стены, штукатурил, красил, кто был прорабом на стройке — тех, кому, строя этот дом, пришлось пролить немало пота. На обложке книги тоже ставится только имя писателя, и читатели так и не узнают, благодаря кому у автора возникло желание написать эту книгу, кто послужил прообразом его героев, и кто помогал ему советами. Внимательный читатель может запомнить имена художника, редактора и корректоров, но никогда не узнает, кто набирал ее, верстал, печатал, переплетал. Елене Петровне самой стало смешно — какой длинный перечень пришлось бы приложить к книге. На свете и без того много скучных книг.

Только в поезде она почувствовала, что бессонные ночи и напряженные дни перед сессией не прошли бесследно. Как только принесли постель, она легла и сразу же уснула. В полночь проснулась, словно для того, чтобы почувствовать, как сильно хочется снова уснуть. Монотонно, усыпляюще постукивали колеса, вагон плавно покачивался, в коридоре тихо разговаривали. Потом голоса отдалились, затихли.

С берега белоснежное здание санатория с колоннадой и балконами, окруженное кипарисами и пальмами, произвело на Елену Петровну приятное впечатление. «Вот где можно безмятежно полеживать да поправляться!»

Дежурная сестра спала, склонившись над столом. Когда вошла Елена Петровна, она вздрогнула и долго протирала глаза, виновато улыбаясь. Елене Петровне стало даже жаль ее. «Сотни людей приезжают сюда бездельничать, а бедной женщине даже ночами спать не дают».

Ее провели в светлую комнату, где одна стена сплошь состояла из стеклянной двери, выходившей на балкон. Оттуда открывался вид на безбрежное море, такое синее-синее в лучах утреннего солнца, что было непостижимо, почему его назвали Черным.

В комнате стояло две кровати, на одной кто-то спал.

— Простите, что разбудили, — извинилась сестра, — привела вам соседку.

Лежавшая в постели женщина накинула халат и встала. Новые знакомые пожали друг другу руки и улыбнулись. Они были одинакового роста, одинаково полные и примерно одних лет. Только волосы были разные. У соседки были густые блестящие черные косы, открытое лицо с маленьким вздернутым носом и двумя симпатичными ямочками на щеках. Она назвалась Людмилой Степановной. Узнав, что Елена Петровна из Карелии, затараторила:

— Ой, лышенько, никто бильше в этот покой не влезет, раз мы обе таки здорови. Дывлюсь, яки в Карелии родятся. Мий брат служыв в Карелии и прывиз оттуда таку худущу жинку, що до сих пор никак не может откормить...

Елена Петровна не осталась в долгу:

— А вы пошлите их обоих к нам обратно. Мы их откормим.

— Чем? — всплеснула руками Людмила Степановна. — У вас же ничого не растет — тилькы бульба та брусныка.

— А рыба? Да и мясо у нас повкуснее вашего сала.

Так началось их знакомство. В таком духе оно шло и дальше. Людмила Степановна подпускала шпильки всем, кто оказывался в ее компании. По вечерам она пела украинские песни, иногда очень печальные, потом вдруг вскакивала и бежала на танцы. Сначала Елена Петровна думала, что ее соседка идет танцевать, чтобы посмешить людей, но потом убедилась, что украинка, несмотря на свою полноту, танцует грациозно и легко.

Людмила Степановна была дояркой в каком-то большом колхозе на Киевщине и тоже заочно училась. Как и Елена Петровна, она еще несколько дней назад сдавала экзамены в сельскохозяйственном институте.

Елена Петровна быстро научилась разыгрывать свою соседку:

— И зачем с твоей профессией учиться? Дать сено корове да выдоить ее — вот и вся наука. Это умели делать уже тысячи лет назад. Вез всяких институтов.

Людмила Степановна охотно поддерживала шутку:

— А знаешь, з яких пор в мире нэ стало хватать жытла? С того часу, когда строители навчились читать и считать.

Говорили они и серьезно. Однажды в тихий час, когда не спалось, Людмила Степановна вдруг сказала, задумчиво глядя в потолок:

— Я дуже багато слыхала про Карелию... Мий чоловик сгубыв там ногу у сорок другом роци. Писля вийны мий двоюродный брат служыв у вас. Прывиз жинку-карелку. Ее батько литом прыизжав до нас. Лисоруб, зараз вин на пенсии. Дви недили погостыв и опять до дому потянуло. И що вас так туды тягнэ?

— Привычка. Родина, — ответила Елена Петровна. — Здесь, в Сочи, хорошо, правда? А заставь меня здесь жить, я бы на карачках уползла в Карелию. Наверно, тебе Украина так же дорога?

— Може, воно так и е, — согласилась Людмила. — Усю вийну я працювала на Волге, а томилась по Днипру.

Днем стояла жара. Отдыхающие плескались в море и загорали, хотя была осень — листья желтели и с шелестом падали при малейшем дуновении ветра. Днем море было ласковое, теплое и спокойное. А когда наступал вечер — он приходил быстрее, чем на севере, и стоило солнцу коснуться водной глади, как оно уже исчезало за горизонтом, — море начинало шуметь, словно взволнованное утонувшим в нем солнцем. Шумело оно успокаивающе, величаво. Елена Петровна могла часами слушать море.

Они были вдвоем — она и море. Море тихо и спокойно делилось с ней великими, вечными тайнами. Каждая волна — будто живая, со своей судьбой, своим характером. Маленькие волны незаметно рождались среди больших, росли, вздымались, пенились. Одни с грохотом, гулом и шипением налетали на скалы; другие, обессилев, падали, не достигнув берега. «Они, как и люди», — думала Елена Петровна.

Море пробуждало в ней поэта. Шумит оно и шумит, могучее, гордое свободное. Пусть не все волны докатываются до берега, а море все шумит и шумит. А сколько мы порой ропщем на жизнь, если не достигнем своей цели! Будь сильным, стремись к своей цели, а если не можешь, не мешай другим. Волны катятся в одном направлении, как и народ — каждый по себе и все вместе стремятся к счастью, к лучшей жизни.

Сегодня море спокойно поведало ей свое мудрое сказание. Быть может, его вода стала соленой от крови и слез, пролитых русскими, украинцами, болгарами, абхазцами, грузинами, турками. На этих берегах, как и всюду, народы отстаивали свою свободу, терпели поражения и побеждали. Здесь нашли свою смерть незваные пришельцы — греки, французы, немцы...

А море шумит и шумит... Много могло бы рассказать Черное море! «Если карелам пришлось нелегко, то досталось и жителям этих берегов», — думала испытавшая много горестей карельская женщина.

И мысли ее все чаще возвращались к Карелии. Как там, в Туулилахти?

Другие получали письма ежедневно. Елене Петровне пришло письмо от Нины и потом открытка, подписанная Айно Андреевной и Вороновым. Ничего особенного в ней не сообщалось — работы идут хорошо, все живут по-прежнему. Елене Петровне не нужно ни о чем беспокоиться, пусть отдыхает и поправляется. «Уже и открытки вместе пишут», — с невольной горечью подумала она.

Однажды, придя с обеда, она нашла на своей тумбочке еще одно письмо. Адрес был написан рукой Айно Андреевны. «Что же в нем может быть? — подумала Елена Петровна, не спеша распечатывая конверт. — Наверно, какое- либо письмо из института? Но с какой стати она переслала его сюда, да еще авиапочтой?»

Письмо оказалось не из института — из конверта выглянули большие листы бумаги, исписанные красивым бисерным почерком. Письмо было из Финляндии, а почерк... Елена Петровна узнала почерк Мирьи. Записка от Айно была удивительно короткой:

«Милая Елена Петровна! Прочитай это письмо из Финляндии, только читай спокойно. Знаю, что перечтешь его тысячу раз, но сперва прочитай место, отмеченное мною красным карандашом на третьей странице. Я могла бы написать о жизни в Туулилахти, но тебе сейчас не до этого...»

Из письма выпала фотокарточка. Елена Петровна подняла ее и вздрогнула: у нее никогда не было такой кофточки, она никогда не носила такой прически, но это была она. Она в молодости. Чувствуя, как заколотилось сердце, Елена Петровна открыла третью страницу и стала читать слова, отмеченные красным карандашом:

«...Я родилась в Советской Карелии. Мне было три года, когда меня привезли в Финляндию с военнопленными... Моя мама осталась где-то на дороге, убитая... Тогда меня звали Мирка, теперь я — Мирья...»

У Елены Петровны вырвался протяжный стон. Людмила Степановна перепугалась:

— Елена Петровна, що з вамы?.. Одну хвылыночку... я сбигаю за врачом... — И она торопливо надела босоножки.

— Не надо... Иди сюда... Не надо врача... Иди...

Елена Петровна рыдала как ребенок, показывая письмо:

— Возьми, читай, читай, вот здесь.

Людмила Степановна наклонилась к письму, потом смущенно сказала:

— А я ничого нэ розумию. Ничого.

Откуда украинке знать финский язык? Огорченные глаза Людмилы Степановны светились участием.

— У меня дочка! Жива! Смотри... В Финляндии, оказывается, тоже есть добрые люди, они вырастили ее. Смотри, какая вымахала... А была совсем маленькая. Три годика... Уже семнадцать лет, как...

Елена Петровна смеялась и плакала. Потом снова читала письмо. Читала и перечитывала весь вечер, весь следующий день, еще несколько дней, находя все новые подробности и новые мысли. Теперь она знала приемных родителей Мирки, госпожу Халонен так, будто знала их всю жизнь.

В тот же вечер она принялась за письмо. Перед ней лежал адрес ее родной дочери!.. И все же ей не верилось, что это — правда. Может быть, просто ошибка, совпадение имен, сходство... В жизни все случается... Человеку трудно поверить в счастье, если оно приходит внезапно. Она в сотый раз смотрела на фотокарточку. Нет, это — Мирка. Ее Мирка!

«Моя родная доченька Мирка!..»

Многим ли матерям приходилось писать такое письмо?!

В Туулилахти выпал снег, но залив еще не замерз. Только вдоль берега тянулась ледяная кромка, и мальчишки тайком от родителей катались на коньках. Они уходили за лесок, но дома, не утерпев, все-таки проговаривались. Кое- кто получал взбучку и, наверно, про себя удивлялся: почему в этом мире наказывают даже за откровенное признание?

Однажды в такой вечер начальник строительства Михаил Матвеевич Воронов, порядочный и серьезный человек, получил пощечину — и тоже за откровенное признание. Правда, посторонние этого не видели.

Воронов пришел проведать семью своего покойного друга Петра Ивановича. Что в этом плохого? Валечка спала в обнимку с куклой. Айно Андреевна читала толстую книгу, делая из нее выписки. Завидев Воронова, она облегченно вздохнула и, захлопнув книгу, бросила ее вместе с тетрадью на стол. По-видимому, изучение новинок медицинской литературы в этот вечер для нее не было самым приятным времяпрепровождением.

— Что-то меня сегодня лень обуяла, — потянулась Айно. — Чай пить будем?

— Кто же пьет один чай да чай! Давай-ка для разнообразия попробуем что-нибудь другое. — И, развернув пакет, Воронов поставил на стол бутылку вина.

— Это еще что такое? — насупившись, спросила Айно.

— «Массандра», крымское, — с невинным видом ответил Воронов.

— А разве сегодня праздник?

— Но ты только не обижайся, — пытался уговорить ее Воронов. — Вечера такие длинные, что хоть волком вой...

Айно Андреевне пришлось принести чистые стаканы. Она сухо заметила, что рюмок в ее доме нет. Обычно непринужденный, Воронов сегодня не знал, о чем говорить. Или, может быть, ни о чем? Посидеть бы просто так и молчать. Бывают моменты, когда любые слова — фальшь. Человеческая душа не патефонная пластинка, которую поставишь — и она запоет или заговорит.

Айно Андреевна тоже молча глядела на стол. Наконец она спросила, как идут дела на стройке, что нового.

— Да ничего. — Воронову не хотелось вдаваться в подробности. — Скорее бы приехала Елена Петровна. Она очень нужна нам сейчас.

— Елена Петровна, наверно, помешалась от радости, — заметила Айно. — А ведь у меня было смутное предчувствие, когда я увидела Мирью в Финляндии. Уж очень они похожи. Жаль, что Мирья тогда не успела рассказать о себе...

— Да, слишком одиноко жила Елена Петровна, — согласился Воронов. Он налил вино в стаканы. — Одиноко и пусто. Так и мы с тобой, Айно, правда?

Айно поднесла стакан к губам. Морщась, допила до половины и закашлялась.

— Не идет — не пей, — согласился Воронов, осушив свой стакан. — Помнишь, Айно, как мы катались на лодке на Пуорустаярви?

Айно помнила, ничего особенного тогда не случилось, но почему-то оба удивительно ясно вспомнили это далекое летнее утро.

Айно тогда была у больного в деревне Пуорустаниеми, оттуда пришла к сплавщикам. Рано утром Воронов перевез ее на лодке к электростанции, где ее ждала машина. Вот и все. Озеро было так спокойно, как может быть только ранним летним утром, так тихо и зеркально, что Зорька, собака Воронова, залаяла, увидев свое отражение в воде.

Айно еще не была замужем.

— Тогда у меня была хоть Зорька, — грустно усмехнулся Воронов. — Теперь и ее нет.

— Заведи, — посоветовала Айно, опять нахмурившись. Она встала и выплеснула остатки вина в помойное ведро. — Никогда больше не приноси мне этой гадости.

А Воронов говорил теперь уже от души:

— Я частенько бываю на Пуорустаярви и всегда вспоминаю то утро...

Айно вернулась к столу с пустым стаканом в руке. Воронов встал и неожиданно обнял ее за талию, рывком притянул к себе и пытался поцеловать. Айно вырвалась и с размаха ударила его по щеке. Не столько от боли, сколько от удивления Воронов схватился за щеку, встал и начал натягивать пальто.

— Заберите свою бутылку!

Это «вы» звучало как вторая пощечина.

Воронов машинально взял бутылку и ушел. К счастью, никто не видел его в тот момент — никогда еще бывший начальник Туулилахтинского сплавного рейда и нынешний начальник стройучастка не выглядел таким жалким, ошеломленным, как сейчас.

Оставшись одна, Айно уткнулась в подушку и дала волю слезам. Она сама не могла объяснить, что ее так огорчило. Может быть, то, что так поступил лучший друг ее Пети... «Но Пети уже давно нет...» После бурной вспышки настроение меняется быстро. Айно поднялась и посмотрела в окно. «Неужели Михаил Матвеевич ушел навсегда?»

На темной улице ничего не было видно.

Спустя четыре дня Воронов случайно встретил Айно на улице. Они остановились, избегая глядеть друг другу в глаза, и даже не поздоровались. Воронов сказал нерешительно:

— Айно Андреевна, я хотел бы поговорить с вами.

— Пожалуйста.

— Не сейчас. Может быть, вы позволите мне зайти к вам домой?

— Ладно, заходите, — после мгновенного замешательства согласилась Айно. — Но только без вина.

Вечером Воронов, смущенный и покорный, стал извиняться. Должна же Айно понять его. Он не имел в виду ничего дурного, он не из таких, он все годы думал о ней, с самыми чистыми помыслами...

И Айно понимала его. Ее сердце тоже не было каменным. Она тоже думала о нем, хотя и старалась этого не делать из уважения к памяти Пети. А потом еще — ведь где-то есть Ольга...

— Нет, Ольга уже не вернется в мою жизнь, — сказал Воронов.

Было так приятно помириться, когда оба хорошо понимали друг друга. Айно даже прослезилась и уткнулась лицом в плечо Михаила Матвеевича.

В этот вечер начальник стройки уже не получил пощечины...

Елена Петровна возвращалась домой. Она не смогла вытерпеть до конца и уехала из санатория на неделю раньше. На два дня задержалась в Москве: ходила в Министерство иностранных дел. Пришла туда полная решимости немедленно поехать за дочерью. Ей даже в голову не пришло, что это не так просто: государственная граница — не просто красная полоса, проведенная на картах мира. Граница есть граница. Она разделяет два государства, два разных мира, две жизни. Она может проходить даже между матерью и ребенком. В Министерстве ей вежливо объяснили, что для получения заграничного паспорта и визы требуется определенное время. Кроме того, ни Елена Петровна, ни Министерство иностранных дел не компетентны решать, переедет ли девушка к матери в Советский Союз или останется в Финляндии. Этот вопрос должна решить сама Мирка с согласия своих приемных родителей. Если решение будет положительным, то еще потребуется согласие финляндских властей, ибо речь идет о гражданке Финляндии.

Для матери это было непостижимо.

— Ребенок, увезенный на чужбину во время войны, должен быть возвращен на родину! Это нужно было сделать давным-давно! Разве это не ясно?

— Не совсем. — Молодой сотрудник Министерства иностранных дел ласково успокаивал расстроенную мать.

Тогда была война, теперь — мир. И все, даже более важные, вопросы разрешаются мирным путем.

Для Елены Петровны этот вопрос был самым важным, но законы есть законы, и ей пришлось удовлетвориться тем, что делу был дан ход, анкеты заполнены и оставлены на рассмотрение. Многое нужно было еще выяснить перепиской.

Что за люди приемные родители Мирки, от которых теперь зависит так много? Читая письмо дочери, Елена Петровна думала о них с большой благодарностью, но теперь в ней заговорила ревность матери. Мирка пишет о них так тепло, — неужели они сумеют оставить ее навсегда у себя?

С этими тревожными мыслями Елена Петровна села вечером на мурманский поезд и, попросив у проводницы постель, сразу легла спать. Ей не хотелось вступать в разговоры с попутчиками. Правда, никто с ней и не пытался завести разговор. Как только поезд тронулся, пассажиры легли спать и свет в купе потушили.

Елена Петровна лежала в темноте, слушая однообразный перестук колес. Если бы в купе горел свет, она опять достала бы из сумки карточку Мирки, хотя все эти дни она любовалась фото.

Поезд шел на север. За окном мелькали огни станций, на перронах уже лежал снег. Елена Петровна стала засыпать. Снегу на перронах становилось все больше и больше... Выросли большие сугробы. А за этими бесконечными сугробами стояла Мирка, маленькая, беспомощная, с большими голубыми глазами, и протягивала руки к Елене Петровне. «Мама сейчас придет, мама возьмет тебя», — и Елена Петровна брела изо всех сил, утопая в снегу, обливаясь потом. А сугробы становились всё глубже, а расстояние между ней и дочерью не уменьшалось.

Елена Петровна проснулась вся в поту. В вагоне было слишком жарко. «Надо приоткрыть окно», — подумала она и заснула. И опять перед ней пошли снега, бесконечные сугробы, а за ними стояла маленькая девочка и ждала мать.

Когда она проснулась утром, довольно моложавая брюнетка сидела напротив и с интересом смотрела в окно. Взглянув на Елену Петровну, она улыбнулась:

— Ну и мечетесь вы во сне. Даже простыню на пол сбросили.

— Жарко было, — неохотно ответила Елена Петровна и, попросив закрыть дверь, стала одеваться.

Брюнетка оказалась словоохотливой. Она тут же рассказала, что возвращается с курорта и что каждый год ездит на юг отдыхать, а муж остается дома.

— А у вас есть семья? — вдруг спросила она.

— Только дочь, — ответила Елена Петровна. Ей не хотелось рассказывать подробности незнакомой попутчице. Разве понять той, что значит для нее дочь? И она сказала, взглянув в окно: — Уже зима пришла.

Но наступающая зима не интересовала спутницу.

— А муж? У вас нет мужа?

— Погиб... Вы чай уже пили?

— Чай скоро будет... Но ведь с войны столько мужчин вернулось. Давно могли бы обзавестись новой семьей. Вы такая здоровая, молодая.

— Молодая, здоровая, — усмехнулась Елена Петровна. — И то и другое весьма сомнительно... А там умываться очереди нет?

Пока Елена Петровна умывалась, подали чай. Спутница сидела и ждала ее, словно для того, чтобы заявить:

— А я замужем второй раз.

— Да?!

Пока Елена Петровна доставала дорожные припасы, спутница успела рассказать, что первый муж ее ушел к другой, помоложе и покрасивее: война испортила мужчин.

«Наверное, устал от твоей нескончаемой болтовни?» — подумала Елена Петровна, а вслух сказала:

— Не всегда виновата война.

— Нет, война! — не уступала брюнетка. — В наше время мужчин стало меньше, чем женщин. Вот и разбаловали их. Мой нынешний благоверный тоже ушел от жены. Наверно, на этот раз я оказалась моложе да красивее. Так что я свое взяла...

В купе ехал еще один пассажир — старый, весь седой, но еще статный мужчина. Он стоял в коридоре и курил. Обернувшись, он вмешался в разговор:

— Я тоже так думаю, что война тут ни при чем. Значит семья была шаткая еще до войны. Здоровая семья — как и народ — в войну только крепче становится...

— О да, я где-то читала нечто подобное, — усмехнулась женщина. — Я говорю о жизни.

— Наверно, я прожил больше вас, — невозмутимо заметил старик. — И тоже говорю о жизни.

— Что вы стоите? Садитесь, пожалуйста. — Елена Петровна обрадовалась новому попутчику.

Старик потушил папиросу и сел рядом с Еленой Петровной.

— В жизни всякое бывает, — обратился он примирительно к брюнетке. — Старики, вроде меня, любят поучать или осуждать, часто даже не зная, о чем идет речь... Смотрите, опять снег пошел.

— А это плохо, если еще не было морозов. — Елена Петровна поддержала новую тему. — Очень плохо для лесозаготовок. Болота не замерзнут.

— Вы из Карелии? — спросил старик. — Очень приятно! Я тоже еду туда. Впервые, правда.

Поезд остановился, и разговор прервался. Старик пошел за газетами.

— Вы не захватите нам лимонаду? — попросила брюнетка. После его ухода она сказала Елене Петровне: — Он, наверно, отставной полковник или генерал. Видите, какая стать!

— Может быть, — безразлично ответила Елена Петровна.

— Знаете, я обычно отгадываю профессии людей. — • Брюнетка не хотела прерывать разговора. — Вы, например, скорее всего партийный или советский работник районного масштаба.

— Мы все должны считать свою работу партийной или советской.

— Отгадала! — Женщина посчитала слова Елены Петровны за утвердительный ответ и тут же спросила в упор у старика, вернувшегося с газетами и двумя бутылками лимонада: — Я отгадываю профессии. Вы, наверно, полковник в отставке или даже генерал.

— За мои годы кем только не успеешь побыть, — уклончиво ответил старик и стал просматривать газеты. — Вот когда человечество добьется прочного мира на земле, тогда генералам и офицерам придется приобретать другую профессию. И, видимо, так в конце концов и будет.

Елена Петровна тоже взяла газету, но, прежде чем просмотреть ее, спросила у попутчицы:

— А вам самой придется сказать, кто вы. Я не умею отгадывать.

— О, у меня весьма благородная профессия, — засмеялась женщина. — Мужчины, видите ли, хотят быть красивыми. Вот я и помогаю им в этом...

Старик машинально пощупал тщательно выбритый подбородок. Все засмеялись.

— И неплохо работаю, — похвасталась брюнетка. — Мое фото висит на доске Почета артели. Приходите — увидите. — А потом она вдруг сказала задумчиво: — Вот хочу в партию вступить. Наш секретарь партийной организации не против, но просил подождать годик-другой. Дело, говорит, серьезное.

Старик опустил газету.

— Да, это дело серьезное. Тут нельзя спешить.

— А если человек хорошо работает? — спросила женщина.

— Это, конечно, главное, но одного еще мало. Надо еще взвесить, на что ты готов и на что нет, куда идешь и какие требования себе ставишь.

— Вы, наверно, партийные?

— Старался быть партийным по мере своих сил, — ответил старик и спросил: — Не знаете, в Туулилахти поезд когда приходит?

— В Туулилахти? — воскликнула Елена Петровна. — Так я же оттуда! Вы в командировку или к родным?

— Почти как к родным.

— К кому, простите? Я там всех знаю.

— Пионеры позвали меня в гости, — улыбнулся старик. — И есть у меня там фронтовой друг — Воронов Михаил Матвеевич. Знаете его?

— Тогда я вас знаю. Вы... Простите, забыла фамилию. Воронов о вас много рассказывал. Вспомнила: Морозов! Правильно?

Старик кивнул и продолжал:

— Пионеры так просили приехать. А это народ, которому нет сил отказать. Да и друга своего хочу повидать. Как он там?

— Воронов? Ничего. Работает. И неплохо. Правда, мы с ним иногда ругаемся, но, по-видимому, у нас должности такие — он начальник, а я прораб.

— Из-за чего же вы ругаетесь?

— Да так. Ничего особенного. Когда что-нибудь не ладится, отведем душу, и будто все снова пойдет хорошо.

Брюнетка разочарованно протянула:

— Прораб? А почему вы сказали — партийный работник?

За Елену Петровну ответил старый большевик:

— Это тоже партийная работа, если хотите знать. — Елене Петровне он не давал покоя: — А как он вообще?

Все один?.. М-да... Значит, Ольга так и не вернулась? Характером как он? Тяжелый?

— Каждый человек с характером, — в свою очередь уклончиво ответила Елена Петровна. — Один с одним, другой с другим — вот уже два, а там, глядишь, и коллектив образуется. Только живи и работай.

— Я вас понял, — заключил старик. — Что ж, почитаем газеты.

Выходя из вагона на станции Туулилахти, Елена Петровна улыбнулась: никогда не видела такой торжественной встречи. На станции выстроились пионеры со знаменами. Когда поезд остановился, раздалась барабанная дробь, потом заиграл горн. Елене Петровне хотелось задержаться в вагоне, пока не кончится эта торжественная церемония, но поезд стоял всего три минуты, и ей пришлось выйти из вагона следом за Морозовым.

Глядя на пионеров, застывших в строю, она вдруг представила себе, как бы выглядела Мирка среди них. «Вряд ли Мирке пришлось носить красный галстук», — подумала она.

Елену Петровну тоже встречали. Нина бросилась на шею, Айно Андреевна обнимала, как влюбленная школьница.

Когда пионеры ушли, Воронов подошел к Морозову почтительно и как-то застенчиво. Старик протянул сперва руку, потом вдруг крепко обнял, отступил шаг назад, снова обнял и заговорил одобрительно:

— Смотри, какой орел! Даже не постарел.

— И вы тоже не постарели.

— Ну-ну, говори правду или молчи. Вот так, значки! А прораба своего почему не приветствуешь?

Воронов подошел к Елене Петровне и крепко пожал ей руку.

— Поздравляю тебя, дорогая Елена Петровна! — Он сказал так искренне и дружески, что та растрогалась.

В эту минуту она от души пожалела, что была с ним иногда чересчур резкой. Как-никак, но он старший товарищ по работе и в конечном счете прямой, хороший человек. А какой он теперь застенчивый перед своим наставником, старым фронтовым другом!

Воронов объяснил Морозову:

— Вот Елена Петровна нашла свою дочь. Чуть ли не двадцать лет считала, что у нее никого нет...

— Все знаю. Мы же вместе ехали. Что только не случается в жизни! — ответил старик.

Воронов повел Морозова к себе. Елена Петровна потащила Айно с собой, не спрашивая, есть у нее время или нет. В комнате было тепло и уютно. Кажется, Нина научилась быть хозяйкой. Не успели они толком раздеться, как посыпались вопросы:

— Расскажи о Мирке. Какая она?

Айно раньше рассказывала ей о встрече с Мирьей. Но теперь ее спрашивали о Мирке. Небольшое различие в именах имело необычайное значение. О встрече с Мирьей, которая длилась считанные минуты, Айно пришлось вспоминать теперь несколько часов, и все равно она не сумела передать всего, что интересовало мать. Какие у Мирки глаза? Как она одета? Какой у нее голос?.. Не помогла даже фотокарточка, которую сообща изучали заново. Елена Петровна совсем другими глазами смотрела и на кожаный бумажник — подарок дочери и жалела, что не взяла его с собой на юг.

Потом они пошли к Айно Андреевне на чай. Валечка в тот вечер изумлялась, что большая и взрослая тетя Елена так любит играть в куклы, возиться с ее Миркой.

Вдруг Елена Петровна заметила плащ Воронова, висевший на вешалке у Айно Андреевны, и удивленно уставилась на него. Хозяйка, поймав ее взгляд, покраснела, потом смущенно сказала:

— Ты как раз успела на свадьбу.

— Чью?

— Нашу. С Михаилом Матвеевичем.

Елена Петровна невольно вздрогнула, хотя и старалась казаться спокойной. Она стала внимательно изучать шов на юбке куклы. Юбка была хорошо сшита, нитки подобраны по материи. Чулки тоже хорошо связаны.

— Мы решили пожениться... — Она снова услышала голос Айно.

Конечно, надо было что-то ответить, и Елена Петровна сказала то, что и принято говорить в таких случаях:

— Поздравляю, желаю счастья!

Айно села рядом, обняла и прижалась лицом к груди подруги.

— Так получилось, Елена, — Айно словно извинялась. — Честное слово, я сама не поверила бы, если бы мне сказали об этом раньше.

— Я-то знала и раньше, — говорила Елена Петровна, поглаживая Айно по плечу. — Из вас получится хорошая пара, очень хорошая.

Айно выпрямилась:

— Знаешь, а мне почему-то казалось, что ты тоже была неравнодушна к Михаилу. Признайся хоть себе, если мне не хочешь. Правда?

— Чепуху ты мелешь! — рассердилась Елена Петровна.

Но Айно Андреевна со смехом продолжала:

— Только не сердись на меня, не ревнуй!

— Ты перестанешь болтать глупости или...

Был уже поздний вечер, когда Елена Петровна и Нина сидели за шумящим самоваром в теплой и светлой комнате. Самовар они купили сегодня. Он придавал дому уют... Теперь Елене Петровне особенно хотелось, чтобы в ее доме было уютно.

— А Мирка приедет сюда?

Голос Нины был грустный. Елена Петровна удивилась: неужели ревнует? И она сама не замечала, как опустила руку на плечо девушки и притянула ее к себе.

— Как хорошо, Нина, что у тебя есть мама... Мать нельзя забывать.

— Ну что ты, Елена Петровна!

И Елене Петровне стало неловко за свои «нежности». Она убрала руки и сухо сказала:

— Надо помыть посуду.

Шестого ноября в клубе был торжественный вечер, посвященный сороковой годовщине Октябрьской революции. Заодно отмечали пуск лесозавода. На этот раз секретарь партийной организации сказал очень короткую речь, чтобы дать больше времени гостю, старому большевику. Морозову действительно было о чем вспомнить, но оказалось, что за короткое время он успел поразительно глубоко вникнуть в дела Туулилахти. И, как бывший партийный работник, он счел нужным сказать и об этом. Морозов говорил о том, что ему понравилось, а еще больше о том, на что следовало обратить внимание. Политическая учеба среди коммунистов и молодежи велась, по его мнению, формально, в отрыве от жизни. Порядок в общежитии молодых рабочих оставляет желать лучшего. Торговля в поселке отстает от растущих потребностей людей...

Павел Кюллиев написал стихотворение, посвященное пуску лесозавода. Когда ему предоставили слово, он растерянно пошел к сцене, но Лидия вернула его назад, при всех поправила галстук и шепнула:

— Иди и не размахивай руками.

Павел начал стихотворение со взрыва, случившегося во время строительства:

Взметнула осколки последняя мина.

И снова кошмарное время мне снится.

Нет, нет, не должно оно повториться!

Пусть ярче горят огни мира!

Седьмого ноября после митинга старый большевик пошел в гости к пионерам. Кроме детей в клубе собрались родители — далеко не всем хватило мест. И конечно же сюда пришла Елена Петровна. Теперь она тоже чувствовала себя матерью, хотя ее Мирка и не училась в этой школе. С материнской заботливостью она расправила помявшуюся юбочку белоголовой девочке, поправила узлы на галстуках, а одну первоклассницу даже причесала.

Морозов поднялся на трибуну — седой, высокий, прямой. Перед ребятами предстала частица живой истории. Старый большевик рассказывал о прошлом, и голос его менялся: то он был тихий, спокойный, по-отечески мягкий, то твердый как сталь.

— Я хотел бы рассказать вам, ребята, что такое настоящий коммунист. Но жизнь все время вносила дополнения, заставляла все по-новому понимать это слово.

Летом 1917 года наш полк стоял в Петрограде. И вдруг у нас стали появляться большевистские листовки. В них писали такую правду, которая заставила солдат задуматься. Никто не знал, откуда они брались, кто их приносил в полк. Но листовки всё появлялись. Их печатали и распространяли пять коммунистов-солдат. Потом их стали подозревать, но поймать не могли. Они знали, что за ними следят, но продолжали свое дело. Если бы они перестали выпускать листовки, наверно, их и не поймали бы. Наконец ребята попались, их, приговорили к расстрелу. Но солдаты отказались расстреливать и пошли за ними. Большевистская правда сделала свое дело. Тогда я подумал, что именно таким должен быть настоящий коммунист.

Прошло время, и я понял, что этого мало. В годы военного коммунизма я видел, как коммунисты голодали, но не брали ничего из продуктов, которые везли в город. Тогда я подумал: «Вот это и есть настоящие коммунисты».

Я видел, как взрослые люди, толком не знавшие грамоты, засели за книги и стали грызть гранит науки. Им было очень трудно, но они сидели, читали дни и ночи — и стали учеными. «Так поступают настоящие коммунисты», — подумал я. Потом я видел, как двадцать пять тысяч большевиков-рабочих оставили свои городские квартиры, свой завод, товарищей и уехали в деревню руководить колхозами. Им нужно было самим учиться и учить других. И они перевели сельское хозяйство на социалистические рельсы. Так поступают коммунисты.

В годы Великой Отечественной войны я видел, как на самые опасные задания, в разведку боем, добровольно шли коммунисты. После войны, когда наш народ сам жил в нужде, мы посылали целыми эшелонами продовольствие голодающим народам освобожденной Европы. Почему мы так делали? Коммунист должен уметь объяснить это сначала себе, а потом другим. Коммунист понимает, что так нужно было.

Так жизнь год за годом расширяла мое понимание слова «коммунист». Вы живете в иные дни, а впереди у вас еще более чудесное время. У вас будут свои трудности, и вам придется в новой обстановке решать, как должен поступить коммунист. Когда люди полетят на Луну или Марс — вы это несомненно увидите, — много будет и тогда трудного. Коммунист — это такой человек, который в самую трудную минуту идет впереди, и тогда он имеет право звать за собой других...

Нина тоже пробралась в клуб. Она сидела рядом с Еленой Петровной.

— А почему он не говорит о себе? — спросила она шепотом. — Я читала о нем. Он был одним из пяти солдат, которых за распространение листовок приговорили к расстрелу, затем стал командиром продотряда, уехал двадцатипятитысячником в деревню, был секретарем райкома... Почему он говорит только о других?

— Старые большевики не любят говорить о себе, — ответила Елена Петровна.

— Есть ли вопросы, юные друзья? — спросил старый большевик.

Вопросов было много.

— Скажите, пожалуйста, а Ленина вы видели?

— А Зимний вы брали?

Морозов улыбался:

— Мне повезло, ребята. Я и Зимний брал, и Ленина видел не раз. Выполнял его небольшие поручения и докладывал о них. Но я должен сказать, юные друзья, что тысячи и тысячи революционеров не участвовали в штурме Зимнего и не видели Ленина, но для революции сделали гораздо больше, чем я. И вот когда советский человек поднимется в космос, а он обязательно поднимется, хотя и не всем вам будет суждено подняться вместе с ним, но уверяю вас, что вам всем хватит места для подвига — в космосе, на земле, под землей, в море...

Пионеры выстроились. Раздался барабанный бой, и знамена вынесли перед строем.

Когда в рядах стало тихо, старый большевик сказал традиционные торжественные слова:

— Юные ленинцы, к борьбе за дело коммунизма — будьте готовы!

— Всегда готовы!

«Думают ли ребята, какое обещание они дают?» — размышляла про себя Елена Петровна. Она тоже когда-то была пионеркой, тоже носила красный галстук и отвечала: «Всегда готов!» А потом нашему поколению пришлось быть не только готовым, но и вынести такие испытания, о которых даже не подозревали. И они выдержали их, одни — хуже, другие — лучше. У многих Родина потребовала жизнь, и они отдали ее. А какие испытания предстоят в жизни этому поколению, которое сегодня клянется быть готовым к борьбе за дело коммунизма? Пусть их жизнь будет большой и прекрасной, без крови и слез.

Вечером старые фронтовые друзья сидели в комнате Воронова, вспоминая прошлое, и расспрашивали друг у друга про общих знакомых. О многих не знали, о других слышали, с некоторыми переписывались. Воронов, правда, признался, что он не любит писать письма, поэтому многим не отвечал и постепенно растерял бывших друзей.

— Да, у тебя — дела, — соглашался Морозов. — Где тут до друзей?

— Простите, — замялся Воронов, уловив иронию в словах друга. — Быть может, одиночество сделало меня нелюдимым?

— Конечно, одиночество. Такой поселок и завод построить одному — это не шутка. Тут родную мать забудешь. Знаешь, чтобы под старость лет не забыть, мне пришла на ум поговорка: человек, влюбленный в себя, имеет то преимущество, что у него нет соперников.

— Боже ты мой! — застонал начальник стройки. Он побарабанил пальцами по столу, потом спросил в упор: — Вы переписываетесь с Ольгой, да? — Это он сказал тихо, воспользовавшись моментом, когда Айно Андреевна пошла за водой.

— Переписывался, — признался старик. — Ольга тренировалась в составлении характеристик на людей. Ничего не скажешь, своего бывшего командира она определила очень удачно. Только поздновато Ольга занялась этим полезным делом, поздновато. Я уговаривал ее вернуться под начальство к своему бывшему командиру. Мой совет, по-видимому, ей не понравился, и она не ответила.

С лестницы послышались шаги: Айно Андреевна пришла с ведром воды. Морозов поднялся ей навстречу с упреком:

— Как же так, Айно Андреевна? Я и не заметил, когда ты ухватила ведро. А я-то — вроде мужчина — сижу и покуриваю. Нет, так нельзя. А дрова тут где? Я сбегаю.

Никто не успел удержать его, Морозов выскочил на улицу и вернулся с охапкой дров.

Воронов сидел растерянный и пристыженный. Айно Андреевна нарезала булки. А старик поддавал жару:

— Я расставлю чашки, Айно Андреевна. Где они? Не будем тревожить начальника стройки. К тому же он будущий глава семьи.

— Да хватит вам! К чему это? — Воронов встал и неуклюже стал вытирать стол полотенцем.

Только они успели сесть за стол, как в дверь постучали и в комнату вошла Нина. Нетерпеливое выражение легло на лицо Воронова: «Неужели даже в такое время меня тревожат по служебным делам?» Он поднялся ей навстречу и сказал тихо:

— Видите, у меня гости.

— Так я же... Тут записка от Елены Петровны. Она хотела... Послезавтра вечером приглашаем вас всех в гости... — Девушка так растерялась, что выглядела смешной. Она сунула Воронову записку и хотела уйти.

Морозов окликнул ее:

— Минутку, это вы москвичка?

— Да, я из Москвы...

— Я вас не отпущу, землячка. Давайте сюда. Вот вам стул.

Нина с испугом взглянула на Воронова: как же теперь быть?

— Садитесь, садитесь, вот стул. — Начальник уже взял себя в руки.

Девушке осталось только повиноваться.

— Ну, как вам нравится здесь? — расспрашивал старик Нину. — Не обижают? Не давайте себя в обиду, землячка. Вот что, будем на «ты». Можно? У нас же с тобой нет служебных отношений. — И старик опять многозначительно взглянул на Воронова.

Понемножку скованность у девушки прошла. Отвечая на вопросы Морозова, она рассказывала: сперва было непривычно, потом освоилась, никто ее не обижает, здесь очень хорошие, душевные люди...

— Слышишь, начальник? Молодец, землячка, что говоришь правду.

Нина покраснела, гадая, откуда старик узнал, как Воронов ее принял. А Воронов сидел потупив глаза, как школьник, не выполнивший домашнего задания. Айно Андреевна вся содрогалась, сдерживая смех. А старик уже обратился и к ней с советом:

— Бывает, что в семье так распределяют обязанности: муж занят большими делами, а жена решает мелкие вопросы. При таком порядке лучше всего считать все вопросы мелкими.

Айно Андреевна ушла с Ниной. Фронтовые друзья остались вдвоем. Воронов молчал. Морозов долго изучающе смотрел на него, потом хлопнул по плечу и сказал:

— Ладно, я верю тебе.

Во что он верил, было понятно обоим.

Восьмого ноября в Туулилахти играли свадьбу Воронова и Айно Андреевны. Ее устроили в клубе, как и свадьбу Павла Кюллиева, но прошла она спокойнее, тише: женились-то люди немолодые. А на следующий вечер собрались у Елены Петровны. Пришли Морозов, Айно Андреевна и Воронов. Комната Елены Петровны и Нины сразу стала тесной. Морозов был молчалив. Елена Петровна спросила, как бы извиняясь:

— Мы вас совсем утомили?

— От чего же мне утомляться? — махнул рукой Морозов. — Поездка к пионерам — вот теперь, собственно, и вся моя работа. — Он говорил тихим, ровным голосом. — Конечно, и это нужно. Нас, стариков, уже маловато осталось. Я люблю ребят и всегда охотно еду к ним. Им ведь тоже намного интереснее послушать самих участников событий, чем читать о них в книгах.

— Вы давно на пенсии? — спросила Елена Петровна.

— Года четыре. Я еще, правда, попытался работать, но уже не то... Секретарю райкома надо быть крепким не только духовно, но и физически. Старому человеку трудновато поспевать за временем в наши дни... Пошел я на завод парторгом. Завод как раз освоил производство телевизоров. Я, правда, в телевизорах не разбираюсь, но партийная работа, думаю, мне знакома. Оказывается, одно дело было — вести партийную работу в годы первых пятилеток, и совсем другое — сейчас, когда чуть ли не каждый рабочий — без пяти минут инженер. Был я на заводе года два. Потом устроили банкет, поблагодарили меня самыми теплыми словами за многолетнюю работу, пожелали здоровья, долгих лет жизни, поднесли кучу подарков... Словом, вежливо, тактично дали понять, что пора, старик, пора...

Морозов грустно улыбнулся. Он выпил две рюмки вина и заявил, что с него хватит. Настроение его немного улучшилось, и он пел вместе со всеми приятным баритоном. Потом он стал напевать тихо, про себя:

Орленок, орленок, взлети выше солнца И степи с высот огляди...

— Хорошая песня, — согласился Воронов.

— Конечно, хорошая, — сказал Морозов. — Но мне она нравится особо. Когда я слышу ее, мне кажется, что я опять молодой, опять на коне и лечу в атаку с шашкой в руке. Правда, временами тогда было не до песен. И по шашкам мы не скучаем. А вот молодость все вспоминается, вспоминается... Ничего не поделаешь.

Старик растрогался. Его взгляд потеплел и голос стал мягким.

Профессия строителя — самая беспокойная. Не успеют еще жильцы справить новоселье, как строитель уже оглядывается кругом, намереваясь все начать сначала. И опять он роет котлованы, укладывает кирпич, устанавливает железобетонные конструкции, строит и иногда перестраивает, спорит и ругается, огорчается и радуется. На строительных площадках посторонний слышит только рокот моторов, грохот тягачей и мощных машин с прицепами, да издалека видно, как многотонные конструкции с легкостью спичечной коробки поднимаются в воздух. Надо узнать строителей ближе, чтобы почувствовать за всем этим биение человеческого сердца, его горести и радости, напряженные поиски решения сложных, еще никем не решенных задач.

Отзывчивый клиент благодарит официантку за поданное блюдо и даже дает «на чай» гардеробщику за то, что он подает нам наше же пальто. А когда мы получаем новую хорошую квартиру, нам и в голову не приходит разыскивать строителя и поблагодарить его за напряженный труд, за дерзания. И пойди разыщи его — ведь он уже роет котлованы для нового здания, отделывает квартиру новым жильцам...

Переезжая в новую квартиру, люди обычно расставляют мебель надолго, иногда навсегда. А строитель махнет рукой на свое жилье, соберет пожитки и отправляется на новое место, чтобы опять возводить дома.

Так поступили и Воронов, и Елена Петровна.

Зима выдалась снежная. В январе ударили сильные морозы, и на улицах Туулилахти все заскрипело — шаги, лыжи, полозья, колеса.

Небо было безоблачно. Чуть взойдя над горизонтом, солнце быстро пряталось снова за лес.

На платформу грузовика погрузили чемодан, узлы, мебель. Правда, мебели было немного. Все имущество двух домов — Воронова и Елены Петровны — уместилось в одной машине. Грузчиков оказалось больше, чем нужно, еще больше провожающих ушло заранее на станцию.

Айно Андреевна с хорошо укутанной Валечкой села в кабину, Михаил Матвеевич и Елена Петровна забрались в кузов и расположились на вещах. Перед ними как на ладони лежал Туулилахти, а Айно Андреевна видела из кабины только свою больницу. Да и та уже была для нее не своя. Она со всеми распрощалась, хотя почти весь персонал больницы, в том числе и новый врач, ждал ее на станции.

Из кузова было видно, как дым из труб поднимался вверх прямо, как свеча. Он поднимался над клубом, магазинами, больницей, жилыми домами — почти двести свечей над поселком. Стоял крепкий мороз, а люди любят тепло. На другом берегу реки возвышалась огромная труба, и над ней поднимался в безоблачный простор большой столб дыма.

Глядя на поселок, Воронов вспомнил, каким был Туулилахти лет десять назад, когда он приехал сюда: величественный нетронутый лес, а на берегу реки несколько землянок, оставшихся с войны.

Намного позднее приехала Елена Петровна, но и она сейчас видела перед собой плоды своих трудов. Вот дымит лесозавод, и от него тянется домостроительный цех. И вон в тот, и в тот, и в тот дом, над которыми теперь поднимается дым, вложен ее труд. Чем теперь не жизнь в Туулилахти?! Ей было как-то не по себе оттого, что Оути Ивановна стояла у машины и плакала, Степаненко хмурился, а Нина выглядела такой несчастной, что казалось — вот-вот расплачется. Что им печалиться?

Они провожали двух строителей поселка, главного врача и одну из самых молодых жительниц Туулилахти, Валечку, на новую стройку. Что же тут печального? Наоборот, хорошо, когда строятся новые поселки и города, где люди могут жить в тепле и где им хорошо трудиться. Но что поделаешь, если наш человек так устроен — плачет, когда и плакать- то нет причины, а когда приходится туго, ни одной слезинки из него не выдавишь. Странно, что и сами отъезжающие были печальны: ведь их никто не заставлял уезжать, им и здесь хватало бы тепла и работы. Они сами согласились поехать, даже напросились. Почему же они выглядели такими унылыми?

Воронов упорно старался что-то проглотить. Елена Петровна сидела с покрасневшими глазами, а по щекам Айно Андреевны текли слезы. Только Валечка держалась мужественно и даже радовалась. Ей не часто доводилось кататься на машине, а кроме того, она знала, что теперь поедет и на поезде, в этих грохочущих вагонах, которые увезут их с куклой Миркой далеко-далеко. А потом — Валечка слышала от взрослых — к ним приедет и взаправдашняя Мирка. Та Мирка теперь уже большая. Но она все равно будет играть с Валечкой и куклой Миркой. Там, куда они едут,' будет очень интересно: нет домов, и можно бегать на улице сколько хочешь, а если будет холодно, подбежишь к костру и погреешься. Только вот эти взрослые не понимают, что интересно, а что нет...

Вещей было немного, а людей, помогающих грузить, оказалось больше, чем было места у багажного вагона. Потом подошел пассажирский поезд, в расписании которого не было учтено время для прощания. Он постоял три минуты и опять с грохотом исчез за морозным лесом.

Поезд шел, пока не кончились рельсы. Потом он остановился и пошел обратно. А строители сели в машину и поехали дальше в нетронутый лес. Машина взвывала, скрежетала, взвизгивала тормозами. Дорога была такая, что пешеход легко поспевал бы за машиной, а местами и ему бы надоело плестись так медленно. Айно Андреевна с Валечкой на руках сидела рядом с шофером. Валечке поездка уже разонравилась: все-таки дома было лучше, но взрослые ведь не понимают, что хорошо, а что нет, и не догадались вовремя повернуть назад, — так что Валечке волей-неволей приходилось ехать вместе с ними. Она, конечно, покапризничала, но, когда и это не помогло, она заснула. Машину трясло и бросало, спать было трудно. Девочка временами просыпалась и опять засыпала.

Наконец приехали. День уже клонился к вечеру, и в лесу стало темнеть. Машина остановилась — дальше ехать было некуда. Но пешком еще можно было идти: в лес вели тропинки, по которым ходили люди в ватниках. Издали казалось, что они бредут по пояс в снегу, но почему-то без особого труда. Тропинки лежали глубоко в снегу и были такие узкие, что трудно разойтись. Одна тропинка пошире, вроде дороги, привела их от машины к костру. От костра шел густой дым и взлетали искры. Дыму было, казалось, лень подниматься выше деревьев, и он стлался над самым лесом.

Валечка смотрела, широко раскрыв глаза. Все это, конечно, интересно, но дома лучше. Там можно было бы раздеться, сбросить с себя тяжелую и тесную шубку.

Когда глаза привыкли к темноте, освещенной слабыми бликами огня, из-за костра выплыл длинный ряд палаток. Над каждой торчала жестяная труба, из которой в морозный воздух летели искры и валил дым. За палатками виднелся длинный, низкий барак — единственное солидное сооружение. Когда-нибудь впоследствии его приспособят под склад, а потом разберут на дрова. Но пока это — центр будущего поселка. Здесь находились контора, столовая, больница, в нем же отвели маленькую комнатку новому начальнику стройки.

Так Валечка оказалась все же в доме, хотя ее заверяли, что никаких домов здесь нет. Стены были смешные — из круглых бревен, между которыми торчал мох. Валечка первым делом занялась мхом, но он никак не отдирался, а потом мама сказала, что нельзя вырывать мох — будет холодно. Еще смешнее был дом у тети Лены: стены и потолок из брезента, который колыхался на ветру. Пол тоже из материи и устлан хвоей. Посередине комнаты — маленькая печурка, но такая горячая, прямо красная. Пальцем к ней нельзя притронуться. В этой комнате жили и другие тети, их Валечка не знала. Но тети были добрые, они поздоровались с ней за руку и стали наперебой угощать конфетами. Потом Валечку увели кушать, а затем уложили спать. Засыпая, она еще раз украдкой попыталась отодрать мох от стены, потому что он торчал очень некрасиво.

Новый начальник стройки Михаил Матвеевич Воронов приступил к своим обязанностям. Ознакомившись с положением дел, — а знакомиться-то, в сущности, было почти не с чем, все нужно было начинать сначала, — он созвал прорабов и бригадиров. Помещение, именуемое конторой, было так мало, что участники летучки могли уместиться в нем только стоя. Воронов стоял за своим столом. Он вспомнил, что вот так, стоя, выслушивали солдаты во время войны перед наступлением боевой приказ командира.

Летучка была одновременно и открытым партийным собранием. Все, о чем говорилось, было так знакомо Елене Петровне, что она улыбнулась. Не хватает рабочей силы. Дорога все еще в таком состоянии, что доставка бетонных и металлических конструкций затруднена. Надо корчевать лес, а заодно бросить часть людей на дорожные работы. Положение выправится, когда сюда дойдет железная дорога, но она будет готова лишь к весне. Строители поселка не могут сидеть сложа руки до весны. Зато техники здесь было много, больше, чем когда-либо встречала Елена Петровна в начальной стадии работ. Были бульдозеры, экскаваторы, буровые машины, автомобили, грейдеры, краны, прожекторы, передвижные электростанции. Туулилахти строился более десяти лет. Новый поселок, которому еще не успели дать имя, а называли пока по километровому столбу, будет больше, чем Туулилахти. Здесь предстоит возвести деревообрабатывающий комбинат и химическую фабрику. Но никто не даст им на строительство десяти лет — надо все сделать быстрее.

— Давайте, друзья, с самого начала договоримся, что все наши дела будем решать сообща. Я назначен начальником, но я такой же исполнитель, как и все другие, — исполнитель вашей воли, воли вышестоящих органов...

Воронов осекся, уловив одобрительную улыбку на губах Елены Петровны.

— Вопросы есть, или перейдем к конкретным заданиям каждой бригаде на ближайшие дни? — заключил начальник.

Вечером были танцы. Нельзя же без них — строители в основном народ молодой. Правда, танцевать приходилось небольшими группами, по очереди, потому что помещение столовой, служившее заодно и клубом, было очень невелико. Обедать тоже ходили по очереди. Но и те, кому приходилось ожидать на морозе, не обижались. Парочки гуляли по глубоким тропинкам, таким узким, что поневоле приходилось идти, прижавшись друг к другу. «Скоро потребуется много квартир, — улыбнулась Елена Петровна, глядя на них. — А там и садики, и ясли».

Когда Елене Петровне хотелось поговорить о Мирке, она шла к Айно Андреевне. Она уже все продумала. Весной она поедет за Миркой, а потом вместе — на Черное море. С недельку проведут в Москве, походят по музеям, театрам, потом в Ленинград... В Петрозаводске тоже побудут, заедут на пару дней в Туулилахти. И потом — сюда. Здесь Мирка привыкнет к новой обстановке, научится говорить по-русски и потом поедет учиться. Мирка должна учиться — так хочет она, мать. Она все-все продумала.

Айно Андреевна немного засомневалась:

— Я, конечно, не успела узнать, в каких условиях выросла Мирка, но, может быть, ей тяжело будет привыкнуть к такому... — она показала на окно, за которым стояла тайга, освещенная прожекторами, вся в дыму и искрах.

— Но она ведь моя дочь! — возразила Елена Петровна.

Вернувшись в палатку, она опять села за письмо. Мирка должна заранее знать, куда она едет. Мать хотела рассказать дочери о ее родине суровую, но прекрасную правду.