Первая, кого увидела Айно Андреевна, была Валечка. Девочка стояла на перроне, крепко держась за руку Оути Ивановны, и боязливо смотрела на громыхающие вагоны.

— А, вот и наша интуристка! — засмеялся своим громовым басом Степаненко и подхватил огромной ручищей чемодан Айно Андреевны.

Айно Андреевна схватила дочку, стала целовать в глаза, в лоб, в щеки. Только потом она вспомнила, что надо поздороваться и с другими, и заметила, что среди встречающих нет Елены Петровны: «Наверно, ее смена».

Если Оути Ивановна вышла к поезду, значит, в ее доме уже шумит самовар и все должны идти к ней. Стол был накрыт по старому карельскому обычаю — калитки и рыбники, отварная и жареная рыба, лепешки и пироги. Николай уже выздоровел. Он только что вернулся с утренней смены. Пока усаживались за стол, Айно Андреевна осмотрела лицо Николая. Осталось несколько небольших шрамов. «Со временем и они исчезнут», — заверила она парня.

Люди приходили и уходили. Всем хотелось услышать, что она расскажет. Уже успели договориться, что завтра вечером она выступит в клубе и поделится впечатлениями о поездке. Но разве дотерпишь до завтра! Ведь Айно Андреевна своими глазами видела страну, которая принесла многим карелам горе и слезы. Все, конечно, читали, что в той стране идет борьба за мир, но всем хотелось услышать своими ушами от своего земляка, что же там делается и как ведут себя люди.

— Я была только туристкой, — пояснила Айно, будто другие этого не знали. И она опять вспомнила слова Павла Ивановича. — Гость видит только праздничный стол и не заглядывает на кухню. Правда, мы встречались и с рабочими, и земледельцами, и предпринимателями, и чиновниками. Я разговаривала с одной старушкой. Ее сын погиб у нас, в Карелии. Старушка расхваливала свою страну и вспоминала сына, но ко мне относилась дружески. За всю поездку я не слышала ни одного враждебного слова, не видела ни одного неприязненного взгляда. Одна богатая госпожа всей душой отдается работе в обществе Финляндия СССР», хотя и смотрит на мир совсем по-другому, чем мы. Главное — она за мир и дружбу...

Это звучало уже как официальная речь, но именно в таком духе она и хотела выступить завтра в клубе. Подумав, Айно добавила:

Конечно, и Финляндии есть немало и таких, кто замком, и, конечно, при случае они постараются напасть, но времени уже не те: народ держит их в узде.

Она сползла с колен матери и копалась в ее чемодане. Никто не заметил, когда она успела открыть его. Вдруг девочка восторженно воскликнула:

— Кукла!

Она держала в руках подарок Мирьи. Кукла с надутыми щечками и в финском национальном костюме лежала на руках Валечки, открывая и закрывая большие ярко-синие глаза. Айно Андреевна хотела вручить подарок дочке только дома. Но, может быть, так даже было лучше. Она собрала с полу вещи, сложила в чемодан и стала раздавать подарки. Степаненко достался подаренный Мирьей деревянный старик с трубкой в зубах.

— Ну точь-в-точь тот день, с которым мы в трясине боролись, — усмехнулся Степаненко и поставил фигурку на комод.

Оути Ивановна получила шаль, оказавшуюся в пакете Куосманена, Воронов — небольшой финский нож, пуукко, в красиво отделанных ножнах. Для других тоже нашлись сувениры.

Дома у Айно Андреевны было тихо и все в таком же порядке, как в день отъезда. Только пол Оути Ивановна вымыла к ее приезду. Айно Андреевна хотела уложить дочку спать, а потом заглянуть в больницу. Но девочка ни за что не согласилась лечь в кровать, пока не уложит свою куклу.

— А как ее зовут? — засунув палец в рот, задумалась Валечка.

— Прежде всего вынь палец изо рта, — велела мать. — Эту куклу тебе послала одна тетенька из Финляндии. Ее зовут Мирья. Может, так и назовем куклу. Смотри, какая она тоже милая и красивая.

Тогда Валечке пришла мысль:

— Помнишь, мама, тетя Елена рассказывала, что у нее была маленькая Мирка. И кукла будет Миркой, маленькая хорошая Мирка.

— Ну пусть будет Миркой, — согласилась мать. — Будь теперь и ты хорошей девочкой и поиграй с Миркой. Маме нужно сходить в больницу. Ты хочешь кушать? Нет? Ну что ж, поиграй.

Вернувшись из больницы, Айно Андреевна нашла девочку спящей на диване. Мирка тоже заснула в объятиях Валечки, закрыв свои большие ярко-синие глаза. Девочка не проснулась, даже когда мать раздела ее и осторожно перенесла в кроватку. Рядом с дочкой она уложила Мирку — первую в Туулилахти гостью из Финляндии.

Айно Андреевна решила проведать Елену Петровну. Та уже вернулась с вечерней смены и успела поужинать. Нины не было дома.

Елена Петровна обрадовалась приходу Айно. Нет, она не вскрикнула от радости и не бросилась на шею подруге. Она просто сказала:

— А, это ты! Я слышала, что ты вернулась. А ведь кажется, что уехала совсем недавно.

— Мы пробыли в Финляндии десять дней, с дорогой — почти две недели.

— Да, время летит. Мы тоже пробыли в Петрозаводске почти неделю.

— Что там нового? — спросила Айно.

— Я участвовала в республиканской конференции сторонников мира. Это не простое собрание. Я не думала выступать, а потом тоже разволновалась и поднялась на трибуну. Рассказала о себе. Там все говорили о судьбе человеческой, о судьбах народов. Хорошо! Есть вещи, о которых нельзя забывать...

— Знаешь, что мне кажется, — ее перебила Айно. — Наши с тобой поездки были одинаковы. По смыслу. Я их видела, когда они шли к нам с оружием в руках. Я почему-то думала, что они встретят нас вежливо, но холодно. Что мы будем ходить с этакой важностью, с любезными улыбками на лицах, но постоянно чувствуя себя в напряжении... Словом, как парламентеры. Я их видела в кино, не помню в каком...

Елена Петровна засмеялась:

— Ты — и парламентеры!

Айно Андреевна сперва тоже засмеялась, потом настороженно спросила:

— А почему тебе смешно?

— Да потому, Айнушка, что не умеешь ты улыбаться по обязанности и вообще не умеешь никого играть.

Айно насупилась как обиженный ребенок, гадая, похвала это или осуждение, потом тоже заулыбалась.

А получилось совсем иначе. Люди там как люди. Ну, одеваются, конечно, иначе, по-иному обставляют свои комнаты, иные у них заботы, у них строго разграничено — это твое, а это мое, а в остальном — такие же, как мы: любят песни, шутки, у них много цветов, наряжают детей как кукол и туг же шлепают их за шалости. И мы чувствовали себя как в гостях у друзей.

— А как у них строят? Некоторые хвалят, говорят — красиво.

Елена Петровна поставила чайник на плиту и села слушать.

Айно начала рассказывать о Тапиоле. Елена Петровна слушала внимательно, а потом не выдержала:

— Да, это хорошо. А мы иногда забываем о качестве внутренней отделки. Лишь бы скорее сдать дом... Что ж поделаешь! Такой размах, а квалифицированных строителей не хватает... Вот Михаил Матвеевич был на совещании строителей. Подумай только: все, что мы здесь в Туулилахти делаем, — это вроде кустарщины, мелочи... Представляешь, что на севере будет! Знаешь Топозеро? Оно — как море, с середины берега не видно. Не меньше и Пяозеро, но оно намного ниже. Эти озера соединят. Уровень воды в Топозере понизится, а в Пяозере поднимется. Вот где энергия будет! Самая большая гидростанция на севере. А потом Западно-Карельская дорога, поселки и города вдоль нее. Село Юшкозеро станет новым промышленным центром...

Обо всем этом Айно Андреевна уже читала и слышала, но из уст задушевной подруги воспринимала как важные новости. Спросила же она совсем о другом:

— Ты выглядишь утомленной и подавленной. Что случилось?

— Да ничего особенного. — Елена Петровна махнула рукой. — Вот ругаюсь с трестом, с Вороновым, со всеми. Нас ставят ни во что. Туулилахтинская стройка ведь во всех планах и списках есть, а пойдешь требовать стройматериалы, механизмы или специалистов, то на тебя глядят словно ты с неба свалилась. Что это, мол, еще возомнили о своем Туулилахти, — подумаешь, стройка... Ну, рассказывай дальше, где была, кого видела.

Айно начала по порядку. Елена Петровна слушала, а потом опять перебила:

— Что это за Павел Иванович? Ты уже третий раз говоришь о нем.

— Павел Иванович?

Айно Андреевна встала и, расхаживая по комнате, рассказала то, о чем ее спутник поведал в последние минуты перед расставанием.

Хозяйка заварила чай. Айно стала накрывать на стол. Елена Петровна рассеянно разливала чай. Когда сели за стол, Айно заметила:

— Иногда даже представить невозможно, что человеку доведется вынести в жизни.

— И не всегда знаешь, как человек выдержал все испытания и на что он способен...

На комоде стояла фотокарточка — Елена Петровна в молодости. Айно Андреевна взяла карточку в руки и стала пристально, словно впервые, рассматривать ее. Потом достала кожаный бумажник с финским пейзажем:

— Вот тебе подарок от одной финской девушки. Ее зовут Мирья. Между прочим, она очень похожа на тебя... Как ты на этом снимке.

— Да? Интересно. Бывает, — рассеянно проговорила Елена Петровна и стала рассматривать подарок. — Да, они неплохо делают такие вещички.

— И у Валечки есть подарок от Мирьи — кукла. Валечка сразу дала имя ей. Угадай — какое? Говорит, у тети Елены была когда-то маленькая Мирка, так давай и куклу назовем Миркой.

— Какая она у себя славненькая, твоя Валечка!

— А у куклы большие-большие голубые глаза, — продолжала Айно.

— У Мирки глаза тоже были большие, голубые...

Обе замолчали. Из раскрытого окна было видно, как на молодую сосну откуда-то выпорхнула маленькая птичка. Взмахнув крыльями — белыми с голубыми полосками, она перепрыгивала с ветки на ветку и так громко зачирикала, что Елена Петровна, усмехнувшись, заметила:

— Будто хочет что-то радостное сказать, да не умеет.

— А иногда так хотелось бы понимать их, — согласилась Айно.

Вместе убрали со стола, еще немного поговорили о том о сем, и Айно Андреевна пошла домой. Елена Петровна стояла у окна и машинально смотрела ей вслед. И вдруг она увидела, как навстречу Айно торопливо шел Воронов, словно у них было назначено свидание. Елена Петровна не хотела подглядывать и отвернулась, но минуту спустя опять выглянула в окно. Они стояли и оживленно беседовали. И какое, казалось бы, ей дело до того, кто, где и с кем разговаривает, но ничего она не могла поделать с тем, что эта встреча Айно с Вороновым была ей чем-то неприятна.

Елена Петровна поставила обратно на комод свою фотокарточку. Потом задумчиво раскрыла альбом и стала рассматривать пожелтевший снимок на первой странице. Тоненькая блондинка в голубом летнем платье. Неужели это она? Когда она успела превратиться в полную женщину средних лет, на висках которой уже появилась седина, лицо огрубело, покрылось морщинами? Огрубело не только лицо. Она уже не вздыхала, как прежде, вспоминая прошлое. Да, сильно она изменилась. Хорошо еще, что она блондинка — седина не так заметна. Мало же в ней осталось от той молодой и красивой женщины с маленьким ребенком на руках, которая изображена на фотографии, слишком мало... Но это ее ребенок. Навсегда ее. Она помнит о Мирке все до самых мельчайших подробностей, как может помнить только мать. По глазам, большим и голубым, как у нее самой, она всегда видела, когда девочка собиралась заплакать или засмеяться. Нет другого ребенка на свете, у которого были бы такие пухлые ручонки, словно перехваченные в запястье тонкой, невидимой ниточкой...

Рассматривая снимок, она опять вспомнила маленькую избушку. Однажды Мирка, карабкаясь на стол, упала на спину, задела за стул, и из-под левой лопатки пошла кровь. Как они с Колей тогда испугались! А Мирка и тогда почти не плакала. Рана зажила быстро, но маленький рубец остался.

И снова, как всегда, когда она смотрела на этот снимок, Елена Петровна как наяву увидела себя в кузове грузовика, крепко прижимающей Мирку к груди... Когда засвистели бомбы, Мирка в страхе закричала: «Мама-а!» Больше ничего Елена Петровна не слышала... Она пришла в сознание только в полевом госпитале. Оказалось, партизаны подобрали ее на дороге среди убитых женщин и детей и переправили через линию фронта.

А молодой человек, который стоит за креслом, — ее Коля, единственный и навсегда ее.

Их уже нет — ни маленькой Мирки, ни Коли. И никогда не будет.

Елена Петровна не прослезилась, даже не вздохнула, рассматривая снимок. За шестнадцать лет она уже выплакала все слезы.

Потом она стала разогревать ужин для Нины. Девушка прибежала румяная, веселая. Оказалось, по пути из клуба Нина успела выкупаться в реке. «Ванны-то у нас нет», — объяснила она смеясь. Жадно уплетая ужин, она рассказала Елене Петровне, что звонила в Петрозаводск и угрожала «поднять бузу», если не привезут плиты. Ведь из-за них задерживается монтаж многих машин. Ей ответили, что поднимать шума не надо — плиты уже посланы.

Однако, раньше, чем поступили плиты, на стройку нагрянула рейдовая бригада республиканской газеты вместе с комиссией из районных организаций. На месте в состав рейдовой бригады включили рабочего Петрикова Николая Карловича, на основании письма которого и начато было расследование положения дел на стройке. Кроме него к работе по сбору материалов хотели привлечь инженера Нину Венедиктовну, но она отказалась, сославшись на свою занятость и на то, что она уже сказала все на производственном совещании.

Приезд всяких комиссий нервирует и будоражит людей, нарушает их привычный ритм работы. Так и теперь, комиссии и рейдовой бригаде нужны были материалы и различные данные почти от всех отделов — больше всего от производственного отдела, отдела снабжения, от бухгалтерии. Часами они беседовали с секретарем партийного бюро.

Много отнимали члены комиссии времени у председателя месткома, единственного человека, который отнесся к приезду комиссии совершенно спокойно. Председателем месткома работал инвалид Отечественной войны, пенсионер Маккоев Осип Трофимович. Получая приличную пенсию, он отказался от оклада председателя месткома. Работал он с душой, правда почти не вникая в производственные проблемы; большую часть времени он проводил в клубе, библиотеке, занимался с кружками художественной самодеятельности. Своей единственной рукой он удивительно хорошо рисовал лозунги, придерживая другим плечом холст или бумагу. На концертах он был остроумным конферансье.

Но комиссии от него не было почти никакой пользы, потому что проверяли в основном именно производственную работу, а культмассовой работы касались лишь мимоходом. С Маккоевым попытались поговорить об интересовавших комиссию людях, узнать его мнение о них. Но по данным им характеристикам все, о ком бы ни заводили речь, оказывались и волевыми, и отзывчивыми, и талантливыми: Воронов — волевой, принципиальный, отзывчивый командир производства, который только тем и занимается, что прислушивается к мнению всех подчиненных, а потом самые мудрые советы применяет на практике. Прораб Елена Петровна — самая душевная женщина на стройке, много пострадавшая и потому понимающая нужды и заботы других. Новый инженер Нина Венедиктовна — это настоящий представитель нового поколения: в ней сочетается талант, преданность делу, трудолюбие со скромностью...

Такую же характеристику он дал секретарю партийной организации, хотя о том не спрашивали, главному инженеру, начальнику отдела снабжения, всем, кроме главного бухгалтера, который, по словам Маккоева, оказался единственным бюрократом, грубияном, зажимщиком критики, оторванным от жизни и окружившим себя только цифрами и директивами. Из беседы с Маккоевым члены комиссии не могли сделать никаких выводов относительно интересовавших их людей. Вывод был сделан лишь в отношении самого председателя месткома: что профсоюзная организация оторвана от производственной жизни коллектива, конкретно не руководит социалистическим соревнованием и что в этом прежде всего виноват Маккоев, поэтому предлагалось подумать о замене председателя месткома, а мягкосердечному и доброму Маккоеву следует поручить работу с кружками художественной самодеятельности.

Ко всем выводам комиссии люди отнеслись по-разному: одни полностью поддерживали их, другие всё отрицали, третьи одобряли лишь некоторые пункты. Многие были недовольны, что все это делалось по инициативе Петрикова, человека, который на работе себя ничем хорошим не проявил, а только успел прослыть любителем выпить; другие, наоборот, считали, что Петрикову просто в жизни не везет, а что он человек с широким, государственным взглядом на жизнь и к нему надо прислушаться и его надо поддержать.

Начальник стройки Воронов принял комиссию со скептическими усмешками: знаем, мол, мы эти комиссии, не первая и не последняя, только мало от них толку.

Однако, как дисциплинированный руководитель, он распорядился, чтобы все отделы оказали комиссии всяческую помощь. Сам он тем не менее старался быть в стороне и заниматься по возможности своим делом. Когда его ознакомили с выводами, которые содержали ряд критических замечаний и по его адресу, он ободрился и подписал все, что надлежало ему подписать, потому что комиссия требовала от совнархоза и от других поставщиков немедленного выполнения своих обязательств по обеспечению стройки необходимым оборудованием, стройматериалом и запасными частями. Елена Петровна даже ахнула.

— Да ведь вас же упрекают несправедливо: как же вы могли обеспечить для стройки производственную воду, если до сих пор насосная станция не оборудована, и не по вашей вине. Не ведрами же таскать воду.

Воронов махнул рукой:

— Ерунда! Умные люди поймут этот документ как надо и ускорят отправку оборудования, а дуракам что ни пиши, они все равно останутся дураками.

Елена Петровна тоже была рада выводам комиссии: какой-нибудь след все-таки останется, какая-нибудь помощь будет. Рада она была и за Петрикова. Правда, кое- кто поговаривал, что то, что он написал, просто кляуза. Но дословного содержания письма никто, кроме членов комиссии, не знал, и что бы там ни было написано, от него большая польза. Одно дело, когда пишет начальник стройки или прорабы — к ним привыкли, а к голосу простого рабочего должны прислушаться. Елена Петровна не могла не похвастаться перед начальником:

— А ты говоришь — надо судить. Человек раз выпил, с кем не бывает. Ведь я правильно сделала, что задержала материал?

Воронов буркнул неопределенно:

— Как знать.

Елена Петровна продолжала:

— И я тоже думаю, что Маккоев не на своем месте. Провалит он дело со своей добротой.

— И кого ты хочешь на его место? Того же Петрикова, да?

— А что вы смеетесь? Почему бы и нет? Человек он, видать, боевой, с организаторскими способностями, с опытом. А каменщик он так себе. И лучше вряд ли уже будет: поздно его учить.

— Добрая ты душа, Елена Петровна! — Это «ты» означало, что разговор неофициальный. — Тебе бы только благотворительностью заниматься. Ну ладно, я пошутил. Не нам с вами решать этот вопрос, но предложить мы можем.

Вскоре после отъезда комиссии наступили горячие дни: доставили железобетонные плиты, и теперь пришлось наверстывать упущенное. Люди словно встрепенулись, увидя, что дело сдвинулось с мертвой точки. В строительстве — как в жизни вообще. Проходят недели утомительного однообразия — и нет никаких ощутимых сдвигов, хотя люди работают не покладая рук. Но их труд не напрасен: где-то что-то наполняется, растет, потом наступает час, и все словно выливается наружу, быстро, зримо. Так воздвигаются дома — кирпич к кирпичу, так протягиваются магистрали стальных путей — рельс к рельсу, так рождаются книги и картины, так в одну весеннюю ночь воды озер ломают льды.

Люди по-разному проявляют рвение в работе. Однажды, проходя по двору стройки, Елена Петровна застыла при виде странного зрелища. Бульдозер Павла Кюллиева, который ровнял землю у кладки, намертво засел между двумя валунами. Павел, весь красный от злости и напряжения, лежал на земле и старался плечом вывернуть огромный камень. Это было настолько безрассудно, что Елена Петровна испугалась: в своем ли уме парень? Она подошла ближе. Слезы текли по его измазанному грязью, потному лицу. Елена Петровна дотронулась до плеча бульдозериста:

— Павел, что с тобой? Так ничего не выйдет, брось!

— Иди-ка ты!.. — истерически вскрикнул парень.

Она велела Павлу встать с земли и не валять дурака. Парень послушался, хотя и весь дрожал. Елена Петровна позвала рабочих со стройки. Общими усилиями камень сдвинули с места. Николай Никулин сел на бульдозер и столкнул камни в яму. Павел хотел снова забраться в кабину, но Елена Петровна уговорила его пойти домой. Она решила вечером сходить к Айно Андреевне и посоветоваться, что такое творится с парнем.

Но во время перекура у рабочих зашел разговор о Павле, и то, что Елена Петровна услышала от одного из старожилов поселка, во многом объяснило и сегодняшний случай и вообще странности в поведении Павла.

Павел был совсем маленьким, когда началась война. Отец ушел на фронт, а матери, тяжело больной, с маленьким сыном на руках, пришлось эвакуироваться. Бомбили. На остановках матери теряли детей, дети — матерей. А мать Павла лежала в бреду. На какой-то станции ее сняли с поезда. Маленький мальчик стоял около матери, лежавшей в зале ожидания, и держал ее за руку, пока та не окоченела. Потом пришли какие-то люди и унесли мать. Мальчик побежал следом. Его не пустили, но он как-то все же пробрался в холодную, темную комнату, где лежала мать. Он увидел там покойников, лежавших неподвижно в странных позах, и среди них мать. С диким криком выбежал мальчик из этой жуткой комнаты, побежал на вокзал, вскочил в какой-то вагон, к незнакомым людям, а потом снова отстал от поезда. Голодного и больного его подобрали у водокачки небольшой станции. Мальчик попал в больницу и с трудом выжил. Его отвезли в детдом, но он вскоре сбежал. Несколько месяцев скитался беспризорным, пока его не поймали и снова не отправили в детдом. После войны прошло несколько лет, прежде чем отец нашел сына. В поисках сына отец встретился с Марией Андреевной, бывшей санитаркой, которая ухаживала за ним во время войны, когда он лежал тяжелораненым. Отец привез сына домой, а полгода спустя съездил за Марией Андреевной. В семье появилась новая мать. Теперь она работала учительницей в Туулилахти. У Павла стали появляться маленькие братья и сестры — целых пять. Тем более одиноким чувствовал себя парень в своей семье. Вдобавок ко всему он часто хворал. Из-за слабого здоровья его не взяли в армию, а это еще больше угнетало Павла. Характер у него был неуравновешенный: то он неукротимо веселый, а через минуту уже такой мрачный, что слова не добьешься. Работал он хорошо, но иногда, правда редко, случались вот такие истерические припадки, как сегодня.

Следы войны — это не только мины, таящиеся под землей, и не только воспоминания, неожиданно бередящие душу. Это и старые раны, ноющие перед непогодой, это и душевные травмы, вот такие, как у Павла. Парень даже не успел побывать на фронте, а война уже успела покалечить его, и, пожалуй, больше, чем некоторых из тех, кто был на фронте.

Рабочие молча курили, думая каждый о своем. Многие из них знали, что такое война. Этот рассказ напомнил им о тяжелых днях войны. Бывшие фронтовики вспоминают войну чаще всего про себя, молча. Рассказывать о ней любят обычно те, кто выдает чужие подвиги, страдания за свои.

Первым нарушил молчание Петриков. Но его беспокоила не война, а дела более близкого времени. До него дошли смутные слухи, что будут перевыборы месткома и что вроде бы в председатели месткома собираются выдвинуть кандидатуру его, Петрикова, и поэтому можно было уже говорить о профсоюзе. Он заговорил:

— Да, многие пострадали в войну. И им нужно помогать. Это дело всей общественности, а прежде всего — профсоюзов. Меня удивляет равнодушное отношение к таким пещам. Вот, например, в земле полно мин, а стройку начинают, даже не проверив, есть ли мины. Или, вот вы говорите, Кюдлиев... Павел, кажется, его зовут. Он нуждается безусловно в лечении. А скажите, ставился ли хоть раз у нас в профсоюзной организации вопрос о медицинской помощи лому парию? Его нужно направить к специалистам, выхлопотать ему путевку в санаторий. Или вот квартирные условия? Такому человеку, как Кюллиев, нужно в первую очередь, или, вернее, вне всякой очереди, устроить квартиру. А он живет в получужой семье, где шумят дети...

Правильно говорил Петриков.

В заключение он добавил:

— Кровь проливать мы умели, а вот раны войны по- настоящему залечивать еще не научились.

Он взглянул на часы и встал: перекур затянулся, и поэтому рабочие стали дружно подниматься. Но не успели разойтись по местам, как раздался вопрос:

— А интересно, сколько капель своей крови ты, Петриков, пролил и где?

Это был старый сплавщик Койвунен, уже много лет на ушедший на пенсию. Он сидел в сторонке на бревне, сутулый, морщинистый, в клетчатой рубашке и жилете. Никто не заметил, с каким вниманием старик слушал Петрикова, попыхивая своей неразлучной трубкой-носогрейкой.

В поселке Койвунена хорошо знали и в то же время как-то не всегда замечали его. Знали его потому, что вся его жизнь, начиная с двадцатых годов, когда он приехал в Советский Союз, была на виду, а замечали его не всегда потому, что он не вмешивался в жизнь других, жил одиноко в своей комнатушке.

Вставал он каждое утро неизменно в семь часов, готовил себе завтрак, а потом начинал свой обычный обход. Сперва он шел к сплавщикам. Долго стоял и смотрел, как идет сортировка древесины, покуривал и молча кивал или покачивал головой, в зависимости от того, как спорилась работа у того или другого сплавщика. Здесь ему все было знакомо — каждый человек и каждое движение. Если кто-нибудь пытался завязать с ним более длительный разговор, старик отвечал:

— А ты, видать, считаешь, что ты и работа в неравном положении: мол, работа от тебя никуда не уйдет, а ты можешь ее бросить и лясы точить. Ты, пожалуй, даже спать можешь лечь с ней в обнимку.

На него не сердились — в свое время он сам работал, не думая о передышках, а перекуры ему были ни к чему: трубка постоянно была у него в зубах, а если она гасла, то стоило ему только сунуть ее в карман, как она опять была полна табаку, зажечь ее было делом одной секунды, так что для этого он от работы не отрывался.

От сплавщиков он шел к строителям. На стройке никого не хвалил и не упрекал — здесь работа была ему менее знакома и строителей он гоже знал меньше. Строители привыкли к его ежедневным обходам и почти не обращали на него внимания, и поэтому теперь все немало удивились, когда старик подал голос. Вася Долговязый от удивления даже снова сел на бревно.

Петриков пристально посмотрел на старика и, нахмурив брови, спросил:

— Вы, собственно, кто? И что вы тут делаете?

— Кто я? — У старика в глазах мелькнула веселая искорка. — Неужто не помните? Да ведь мы же с вами на одном солнце портянки сушили. Забыли? Как вы кровь проливали, а мы прохлаждались.

Петриков, все еще рассматривая старика, признал:

— У вас действительно что-то подозрительно знакомое лицо.

— Во-во, припомнили — именно подозрительно. Помните историю с одной женщиной?

— С женщиной! — вырвалось вдруг у Елены Петровны. Ей даже стало любопытно. — С какой же?

— Ну, с одной там... — Койвунен замялся, глубоко затянулся и, пуская дым колечками, сосредоточенно стал следить за ними. Потом тихо сказал: — Да с тобой, Елена Петровна.

— Со мной! — Елена Петровна даже заморгала от удивления. — Со мной! Нет у меня никаких историй!

У нее был такой растерянный вид, на лице ее было написано столько удивления, что старик не мог не добавить:

— Да это когда мы тебя из финского тыла притащили...

Теперь Елена Петровна была настолько поражена, что даже больше ничего не спросила. Мысли ее зароились, перебивая одна другую. Значит, здесь, в Туулилахти живут люди, знавшие ее еще в годы войны, знающие ее судьбу. Ведь она почти никому о себе не рассказывала, разве только кое-что Айно Андреевне. И зачем рассказывать? У многих жизнь сложилась не легче. А интересно, какое участие Койвунен и Петриков приняли в ее спасении и что у них за конфликт случился на этой почве? Все это так странно, так неожиданно. Надо бы спросить...

Но ничего спросить она не успела. Петриков опередил ее:

— Давайте потом поговорим о делах давно минувших дней. А сейчас — за работу. А то перекур у нас Затянулся. Или как, Елена Петровна?

Елена Петровна только кивнула в ответ. Когда все разошлись, Петриков подошел к Койвунену и, хлопнув того по плечу, сказал дружески:

— Заглянул бы ко мне вечерком. Посидим, потолкуем. Или лучше я зайду к тебе.

На небольших стройках и лесопунктах люди в свободное время часто собираются в конторе. Они приходят послушать полуофициальную беседу начальника с прорабами, мастерами и бригадирами, чтобы быть таким образом и курсе производственных дел, они приходят и просто покурить, поделиться новостями, воспоминаниями.

Заглядывают сюда и люди, которые давно уже ушли на пенсию и могли, казалось, спокойно отдыхать, не волнуясь, сколько на сегодня выдано «кубиков» или как обстоит дело с каким-то там монтажом. Вот и сегодня сидели два ветерана — Койвунен и Степаненко.

Закончив деловой разговор, Воронов вдруг обратился к Койвунену. Он спросил таким тоном, словно тот в чем-то провинился:

— Что за история у тебя там с Петриковым и при чем Елена Петровна?

Койвунен молча встал, неторопливо прошел к печке и, тщательно выбив трубку и заправив ее табаком, коротко ответил:

— Да ничего особенного.

— Ну все-таки?

— Пусть этот ваш Петриков не говорит, что кровь проливал. А еще метит на место Маккоева. Уж кто действительно воевал, так это он, Маккоев наш.

— Если уж ты начал, так не тяни, — попросил Вася Долговязый.

— Не я — он начал, Петриков. Воевал он знаете как? Под кроватью. Как завыла бомба, он — шмыг под кровать. И так сразу запахло, что дышать невозможно стало. Известное дело: как бывает в таких случаях. А потом он запасся бумажками, всякими врачебными справками — больной, мол. Ну и устроился в газете, в Пудож подался, подальше от фронта. А какой из него газетчик? Если уж и напишет пару слов, то — всё из чужих статей. Выперли его из редакции или сам ушел — чего не знаю, того не знаю. Я скажу только: кишка просто у него тонка да душа в пятках — вот и все его хвори...

Елена Петровна заерзала на стуле, потом прервала старика:

— Почему ты так зло говоришь о человеке? Что он тебе плохого сделал? Что, личные счеты у тебя с ним, да? Я не думала, что у тебя такая натура.

Койвунен вынул трубку изо рта и, удивленно мигая слезящимися глазами, уставился на Елену Петровну:

— Натура, говоришь? Личные счеты, говоришь? Эх вы, люди! Но раз я начал, так скажу до конца...

Закончив свой рассказ, старик встал, снова выбил золу из трубки и молча направился к выходу.

— Но ты-то хоть узнал меня? — спросила Елена Петровна.

Люди сидели молча, стараясь из отрывочных фраз старого сплавщика и партизана представить себе более или менее цельную картину случившегося, хотя многое для них оставалось неясным.

Как могло случиться, что человек, показавший себя трусом и даже симулянтом, сумел настолько войти в доверие командования, что смог распоряжаться судьбами настоящих патриотов, сохранивших в жестокой борьбе гуманные чувства? Демагогией ли он добился этого или это случилось благодаря прежним его заслугам? Да и были ли у него вообще заслуги? Старик Койвунен не знал и не интересовался, какую должность тогда получил Петриков. Но он хорошо, слишком даже хорошо помнил, как встретил Петриков их, партизан, доставивших Елену Петровну через линию фронта. «Почему вы, такие-сякие, отвлеклись от выполнения боевого задания?» — кричал Петриков. Он обвинял их в дезертирстве, в том, что они просто воспользовались случаем, чтобы спасти свою шкуру. Он даже угрожал им трибуналом. «А кто она, эта женщина? — спрашивал их Петриков. — Может, она сама хотела остаться на оккупированной территории, а под бомбу попала случайно. А может, даже хуже того, — может, она получила контузию по специально разработанному плану. Война есть война, все может быть. И вообще неизвестно, выживет ли она и стоило ли тащить ее через линию фронта».

Так говорил тогда Петриков. Он не знал ни по имени, ни по фамилии Елену Петровну, он даже не видел ее в лицо, — она в это время лежала уже в госпитале, все еще не приходя в сознание. И шесть партизан, в том числе Койвунен, просидели под арестом, пока отряд не вернулся из рейда. Могли бы просидеть и дольше, если бы, скажем, не вернулся из похода командир отряда, под свою личную ответственность отправивший их сопровождать Елену Петровну, и, если бы рейд оказался не столь удачным.

Петрикову, по-видимому, не раз приходилось заниматься подобного рода делами. Даже Койвунен запомнился ему лишь «подозрительно знакомым лицом».

Елена Петровна усмехнулась:

Ведь каждый день встречаемся, а он молчит, — и кивнула вслед вышедшему Койвунену.

Старик услышал ее слова и бросил с крыльца:

— А чем тут хвастаться? Да еще говорите — личные счеты. Эх вы, люди!

И он ушел.

Остальные тоже стали расходиться — кто пошел домой, кто поспешил в клуб, на репетицию нового спектакля.

Вася Долговязый и Воронов долго еще говорили о предстоящих в понедельник работах и, продолжая начатый разговор еще на улице, сами не заметили, как очутились у клуба.

— Заглянем, — предложил Воронов, кивнув в сторону клуба.

Они вошли в клуб через служебный вход и тихо пробрались в зал, где сидел один Маккоев. Взмахом руки он велел вошедшим сесть и не мешать репетиции.

— Да умеет ведь командовать, черт, — шепнул Воронов, улыбнувшись своему спутнику.

Маккоев не разобрал, о чем они шепчутся, но сердито зашипел на них. Вид у него был очень довольный: видимо, репетиция шла гладко. Только библиотекаршу Лиду Воробьеву, читавшую монолог, он прервал:

— Давай снова! Больше огонька. Ты должна негодовать, кипеть от злости. А ты как говоришь «ненавижу»? Рассеянно и вяло. Ну, попробуй снова.

Наконец репетиция кончилась. Вася Долговязый и Воронов гулко захлопали в ладоши. В зале включили свет.

— Ну как? — Маккоеву хотелось узнать мнение единственных зрителей.

Не получив от них ответа, он сам пояснил:

— Как будто ничего. Только Лидия какая-то сегодня рассеянная. Что-то другое у нее на уме.

Вася Долговязый добродушно проворчал:

— А у тебя только спектакли на уме. Ты бы почаще заглядывал на стройку. Итоги соревнования, доску показателей — все это надо хранить не в папках. Да и в папках их у тебя, кажется, нет. У меня два месяца членские взносы уже не уплачены — и никто ни слова.

Маккоев беспомощно смотрел на Воронова:

— Так ведь... Я же... Перевыборы ведь... Я и сам знаю... Не справляюсь...

Воронов оборвал его:

— «Перевыборы, перевыборы»... Чушь ты несешь! Будет срок — будут и перевыборы. А тебя заставим работать. Понятно? Или мне тоже сказать — «не справляюсь»? Развалил работу и ждет, когда выгонят ко всем чертям? Нет, мы тебя заставим работать!

— Так Петриков же... — запинался Маккоев.

— Кто?! Что? Петриков? — теперь вспылил Вася Долговязый. — Черта с два!

— Кто же так решил? — удивился Маккоев.

— Мы, — твердо заявил Вася Долговязый.

Воронов подтвердил:

— Понятно тебе?

И они вышли, оставив недоумевающего Маккоева посередине пустого зала.

Елена Петровна пришла домой необычайно рассеянная и задумчивая.

— Случилось что-нибудь? — забеспокоилась Нина.

Елена Петровна не ответила, Она бесцельно переставляла безделушки на этажерке, поправляла книги.

— Неприятности какие-нибудь, да? — не отставала Нина.

— Да нет. — Потом Елена Петровна заговорила: — Представь себе, живет рядом с тобой человек, который спас тебе жизнь. И молчит. И вдруг ты узнаёшь. Вот такого человека я встретила сегодня. Знаешь Койвунена? Пенсионера, с трубочкой?

Она рассказала Нине, что случилось в конторе. Девушка слушала-слушала, потом встала и начала ходить по комнате из угла в угол.

— Негодяй, вот негодяй! — воскликнула она. — Это у него и на физиономии написано! А ты Петрикова вечно защищаешь.

Я? Но мне-то он зла не хотел.

— А кому же?

— Вообще. Он до сих пор даже не знал, что это была я.

— Это самое ужасное, когда — вообще. Понимаешь? Это же человеконенавистничество.

— Ну, ты перехватила. Не все одинаково понимают свой долг.

— У тебя всепрощение какое-то. Толстовщина.

— Эх ты, Ниночка! — улыбнулась Елена Петровна и ласково провела рукой по волосам девушки. — Интересно, какой бы была теперь Мирка.

Нина притихла. Поужинали, а потом Елена Петровна сказала, как бы извиняясь:

— Ну я зайду все-таки к Койвунену.

У Койвунена сидел Петриков. Видимо, разговор у них шел серьезный. Когда она вошла, Петриков продолжал развивать свои мысли, снисходительно поучая старика:

— Вот так, братец, бывает на войне. Война — это суровая школа. Тут, брат, не до нежностей. Будешь сентиментальничать — без головы останешься. Почему мы выиграли войну? Потому что были суровыми, стойкими, беспощадными. Не так ли?

Койвунен, по-видимому, отмалчивался. Приходу Елены Петровны он заметно обрадовался. Он даже счел нужным ответить Петрикову:

— Ерунду говоришь. Суровым надо быть к врагу, стойким — в бою.

Койвунен стал вытирать и без того чистый стол и придвинул к нему стул для Елены Петровны.

— А как вы полагаете, Елена Петровна? — спросил Петриков.

— Я же не знаю, о чем вы говорили.

— О вас мы тут толкуем. Тогда мы не были знакомы, но вообще...

— Вообще о людях, значит, — Елена Петровна невольно повторила слова, сказанные Ниной.

— Вот именно. — Петриков не уловил иронии. — Главная задача была — громить врага, выполнить боевое задание. Вот этим мы все жили.

Койвунен выпрямился:

— Кто жил этим, а кто и нет. А если нет, так нечего языком трепать.

— Каждый на своем посту, на малых и больших... — Петриков начал говорить властным тоном, но, заметив ехидную усмешку Койвунена, осекся.

Койвунен вытащил из духовки закопченный кофейник, поставил на стол две чашки, сахар, печенье, приговаривая:

— Не осуди, Елена Петровна, у мужика угощение не ахти какое. Зато кофе у меня хороший.

Петриков искоса посмотрел на стол, ожидая, достанет хозяин третью чашку или нет. Койвунен придвинул чашку Елене Петровне, вторую — поставил перед собой. Петрикову осталось только встать.

— Надеюсь, ты меня понял, — сказал он в дверях. — Такие вещи надо понимать. Широко. С умом. С партийных позиций. Учитывая обстановку. Не так ли, Елена Петровна? Или как, Койвунен?

Не дождавшись ответа, Петриков попрощался и вышел.

— С партийных позиций, говорит. — У Койвунена чуть не вырвалось ругательство. — Это у него-то партийные позиции!

Елена Петровна задумчиво помешивала ложечкой сахар. Кофе был горячий. Выпив несколько глотков, она подняла глаза на старика и тихо спросила:

— Скажи мне одно. Меня нашли на дороге. А Мирка? Дочь моя, ей было три годика. Она была у меня на руках?.. Что с ней? Ты не помнишь?

Койвунен опустил чашку на стол недопитой и стал набивать трубку. Елена Петровна пристально, немигающим взглядом смотрела, на него, потом заметила:

— Ты молчишь. Ты понимаешь, как мне это важно. Скажи мне правду. Я не буду реветь. Нет у меня больше слез. Я знаю, что она погибла. Но как она лежала? Рядом со мной, да?

Койвунен стал зажигать трубку. Убедившись, что она закурилась, он посмотрел прямо в глаза Елены Петровны и ответил:

— Не было ребенка, Елена Петровна. Чего не было, того не было. Врать не могу.

— Что ты говоришь?! А Мирка?

— Не было Мирки.

— Но ты сам меня подобрал или другие.

— Сам. Не один, конечно.

Елена Петровна посмотрела на него так недоверчиво, что старик замялся и начал объяснять:

— Может быть, ее отбросило Взрывная волна, она ведь... Мы думали: все мертвые. Тут ты и застонала. Вот тебя и подобрали.

— Но Мирку нельзя было не заметить. Таких маленьких у других не было.

— Елена Петровна, ночью дело было. Ночь, правда, белая, но небо было в тучах. И потом, мы спешили. В тылу врага как-никак. Война, одним словом. Но ребенка я не видел. Может быть, другие видели.

— А после у вас разговора не было?

— Был, конечно. Идем и разговариваем — вот она, война...

Увидев надежду в глазах матери, старик заявил уверенно:

— Но о ребенке никто не говорил. Чего не было, того не было.

Опять сидели молча. Потом Койвунен помрачнел:

— А он говорит — кровь проливал, Петриков то есть. Сказал бы я, что он проливал, не будь ты женщина.

Елена Петровна была поглощена своими мыслями. Она встала и протянула руку:

— Спасибо тебе, большое спасибо!

— Не за что. — Старик тоже встал. — За что спасибо- то? У мужика угощение не ахти какое.

— За угощение — тоже спасибо.

Елена Петровна зашла к Айно Андреевне.

— Что ты хочешь, Елена Петровна? Ночь, темно, люди спешили. Могли не заметить. Война, — утешала ее Айно.

И Елене Петровне пришла мысль, что лучше бы Койвунену вообще молчать. А то теперь она потеряла покой и вряд ли сумеет вновь прийти в душевное равновесие. Чтобы отвлечься от этих назойливых мыслей, она стала рассказывать о Павле. Как думает Айно Андреевна, что поможет парню?

Айно Андреевна хорошо знала Павла и всю семью Кюллиевых. Ну что поможет Павлу? Конечно, ему нужно полечиться в санатории. О путевке уже был разговор с Маккоевым. Очень полезно было бы парню заниматься и спортом. А кроме того, конечно, нужно ему сменить обстановку. Вот он женится и, по-видимому, станет уравновешеннее.

— Павел — женится?! Да что ты! Неужели за него кто пойдет? Он еще совсем ребенок! — Эта новость никак не укладывалась в голове Елены Петровны.

— Боже ты мой! — теперь настала очередь удивиться Айно Андреевне. — Ничего ты не знаешь, что делается в поселке. За него пойдет, да еще кто! Лучшая девушка. А Павлу — давно за двадцать перевалило.

Елена Петровна никогда не интересовалась подобными делами, и никто с ней не делился 4ими. Но не надо было быть любителем сплетен, чтобы знать кое-что о Павле. Весь поселок знал, что Павел и библиотекарша Лидия Воробьева встречались уже много лет. Бывали, правда, и размолвки, когда казалось, что они порывали навсегда, а потом снова мирились. Елена Петровна не знала, что в поселке над ними уже давно добродушно посмеивались. Не знала она, что, например, Койвунен поучал Павла, посасывая свою неразлучную носогрейку:

— Красота — вещь не постоянная, быстро уходит. Потом только жалеешь. Не гонись ты, парень, за красивыми, а женись-ка на некрасивой. Тут уж с годами ничего не пропадет, а, наоборот, ее только больше становится, некрасивости то есть.

Но Павел не послушал совета старика, а остановил свой выбор на черноглазой и стройной библиотекарше. Правда, у него были опасные соперники. Один молодой лесоинженер, побывавший здесь на практике, воспылал такой любовью к девушке, что прямо прохода ей не давал, а уехав, буквально засыпал ее письмами. Лида сперва отвечала, потом перестала. Тогда инженер снова приехал в поселок в командировку. Увидев его из окна библиотеки, Лида бросилась к заведующей клубом Анни Никулиной, умоляя отпустить ее на несколько дней: «Мне надо уехать куда угодно. Срочно!»

Павла она не избегала, хотя и не обнадеживала. Иногда она позволяла проводить себя от клуба до дома, порой же бросала сердито и резко:

— Чего за мной бегаешь? Отстань!

И Павел отставал. Несколько дней он словно не замечал ее. Тогда Лида останавливала его где-нибудь и лукаво спрашивала:

— Чего зазнался?

Павел сам ходил приглашать гостей на свадьбу. Старик Койвунен тоже получил приглашение. Поблагодарив жениха, старик продолжал подтрунивать:

— Вот ты женишься, а мошна-то у тебя тугая? Видишь ли, у меня в этом есть кой-какой опыт. С пустым карманом нечего за такой подряд браться, как женитьба. Была и у меня невеста в Финляндии, да, наверно, и сейчас есть. Красивая девушка, из богатого дома. Вот ее папаша мне и сказал: «Взвесь-ка, парень, сперва свой кошелек, а потом уж приходи свататься». Ну, я взвесил. Вижу: мало в нем весу. Отправился я тогда в Америку за долларами. Да только моя поездка немного затянулась: прошло всего-навсего лет пятьдесят. Долларов я так и не раздобыл, приехал в Советский Союз. Теперь-то у меня и деньги есть на книжке, вот только не знаю, ждет ли еще невеста меня, хотя и клялась и божилась. Ведь бабы такой народ, что на них особенно полагаться нельзя...

Смеясь, жених признался, что на книжке у него нет ничего, на свадьбу денег хватит, а там, глядишь, и получка опять. Завхоз обещал дать им во временное пользование кой-какую мебель.

Вася Долговязый почему-то заинтересовался, кто приглашен на свадьбу, Павел стал перечислять, тот кивал, словно одобряя кандидатуры гостей.

— Петриков с женой...

— Постой-постой, а он зачем?

— Как — зачем? Вместе работаем...

— Знаешь что, — заявил Вася Долговязый, — если он будет, я не приду. Койвунен если и придет, то тоже уйдет.

Павел растерялся:

— Отец тоже против.

— Вот видишь. А жену его пригласи. Понимаешь?

Павел кивнул головой, хотя ничего не понял.

По настоянию Анни Никулиной свадьбу играли в клубе.

— Есть же в больших городах целые дворцы бракосочетания. Чем Туулилахти хуже? Хоть и дворца особого нет, зато есть клуб, — говорила она.

За свадебным столом Вася Долговязый вдруг спросил у Павла:

— Скажи-ка, жених, неужели ты ни одного стиха Лидии не посвятил? А еще поэтом считаешься.

Лидия со смехом выскочила из-за стола, бросилась в соседнюю комнату, где помещалась ее библиотека, и принесла кипу листов толщиной в две ладони.

— Вот они!

Павел смотрел на невесту умоляющим взглядом, но, по настоянию гостей, ему пришлось разрешить Анни прочитать несколько стихотворений. Шутки и смех затихли, когда слушали стихи, посвященные Лидии. Стихи были хорошие, но, прочитав их вслух, Анни, вместо того чтобы хвалить, вдруг обрушилась на автора:

— Слушай, Павел, почему у нас на литературном объединении ты читаешь только плохие стихи? И в райгазете неважные печатаешь? А хорошие отдаешь прямо в библиотеку. Все ты делаешь наоборот. Стихи надо сначала опубликовать, и только потом они должны попадать в библиотеку. Так поступают настоящие поэты.

После свадьбы молодожены уехали в Крым. Маккоев проявил необычную для него энергичность и быстро выхлопотал им путевки в санаторий. А Воронов обещал к их возвращению устроить им квартиру.

— Спасибо, спасибо! — только и мог промолвить парень.

— А ты говоришь — неотпетый покойник, дурак из дураков, — проворчал Воронов. — Помнишь?

— Когда я такое говорил? Шутите.

— Ну и память у тебя! — засмеялся Воронов. — Ладно, может быть, ты и прав. Учту критику. Долго не буду неотпетым покойником.

Дни шли незаметно, но корпуса с каждым днем заметно росли.

Однажды вечером к Елене Петровне пришла Ирья — заплаканная, сердитая.

— Что с тобой, Ирья?

— «Что, что»?! Да когда же это кончится?

— Что кончится?

— Уехал.

— Куда, когда? — Елена Петровна сразу догадалась, о ком идет речь. — Днем он был на работе.

— Был, а потом пошел в контору, взял расчет и укатил.

— Куда, зачем?

— А кто его знает — куда. Поеду, говорит, счастья искать. Настоящих людей, говорит, дружный коллектив.

Елене Петровне все стало ясно. За последнее время вокруг Петрикова создалась обстановка открытой неприязни, нескрываемого холодка. Это и ей уже бросилось в глаза. Правда, она сама тоже не чувствовала к нему какой- либо симпатии, но старалась относиться к нему доброжелательно. Она даже собиралась поговорить с Вороновым, с рабочими. Нельзя же от человека так отворачиваться. Мало ли какой у кого характер, мало ли что он делал в прошлом. Надо поддержать, помочь ему стать другим. Думала — и ничего не успела предпринять. Так бывает часто: спохватишься, а уже поздно, уже ничего не исправишь. Железобетонные блоки, балки перекрытия часто отнимают столько времени и внимания, что забываешь о судьбе живого человека.

— Мне надоело мотаться, — всхлипывала Ирья. — Не будет с ним счастья. Не любит он людей, и люди платят тем же.

— Так останься здесь, устройся на работу. А там, глядишь, и он вернется.

— Об этом я и хотела с тобой поговорить. Думаешь, вернется?

— Должен. Не такой он плохой, чтобы семью бросил. А работу мы тебе найдем. Только не падай духом.

Оставшись одна, Елена Петровна горько усмехнулась. Она тоже собиралась покинуть Туулилахти. Только совсем по другим причинам, чем Петриков. К ней все относились хорошо. И ей тоже все здесь нравилось — и люди, и природа, и работа. Но работа... Работать ей за последнее время стало труднее. С расширением строительства, с механизацией его процессов, с поступлением готовых железобетонных конструкций она все чаще и чаще терялась, чувствовала себя беспомощной. Как ни обидно было признавать, но не хватало знаний, опыта. Строительство деревянных домов — это другое дело... Конечно, она учится, но ей еще столько лет надо заниматься, изучать такие вещи, о которых в дни ее молодости даже не подозревали. Она никому об этом не говорила, но в ней подспудно созревало решение. «Надо бы посоветоваться с Вороновым, как он думает», — промелькнула мысль, и она усмехнулась: слишком часто она стала ловить себя на том, что думает о Воронове. И ей стало почему-то грустно.

Утром по пути на работу она зашла в контору. Воронов разговаривал по телефону, выглядел он крайне сердитым. Опять не хватало железобетонных конструкций нужной формы. Ему терпеливо объясняли, что всё пришлют, как только будет возможность. Надо подождать несколько дней. Значит, работы опять затягиваются. Воронов так кричал в телефонную трубку, что птички, прыгающие на подоконнике, испуганно вспорхнули на провода. Он как раз бросил трубку, когда вошла Елена Петровна. Воронов посмотрел на нее исподлобья так свирепо, словно наконец нашел виновника.

Елена Петровна была не из тех, кто боится гневного начальнического взгляда.

— Что вам?

— То самое, что вы кричали по телефону. Что делать сейчас? — спокойно ответила Елена Петровна.

Воронов измерил ее с ног до головы презрительным взглядом, потом выпалил:

— А у вас что, головы нет на плечах? Что, я должен думать за всех вас?

— Во-вторых, — так же спокойно продолжала Елена Петровна, — я хотела сказать вам, собираюсь уехать отсюда. Куда-нибудь. С вами мне очень трудно работать.

— Скатертью дорога.

Елена Петровна хотела что-то ответить, но не нашла слов и, круто повернувшись, вышла. Но тут же она успокоилась, даже усмехнулась про себя. Она хорошо понимала, что Воронов сказал совсем не то. «Просто брякнул не подумав. Нервы. Я-то не лучше: сразу — в двери как ошпаренная, — думала она. — Ну поглядим, как ты будешь извиняться».

С реки веяло холодом. Казалось, его принесли с собой из далекой лесной глухомани плывущие бревна. Пахло смолой, свежими опилками и известью. Напротив, на другом берегу, лежал поселок. Кое-где дома уже потемнели от дождей и морозов, между ними желтели недавно возведенные здания, а дальше возвышались окруженные строительными лесами будущие дома. За поселком виднелись заросшие сосняком песчаные берега, а за ними — безбрежная ярко-синяя водная гладь.

Немало мест переменила Елена Петровна за свою беспокойную жизнь и теперь удивлялась, каким близким, родным стал для нее Туулилахти, с этими вот крутыми берегами, с высокими холмами... Нет, дело не только в берегах и холмах. Всюду они по-своему красивы. В Туулилахти она больше сблизилась с людьми — быть может, потому что успела прожить здесь после войны дольше, чем где-либо. Здесь она впервые за все эти годы почувствовала особенную привязанность к чужому человеку — к Нине, беспомощной в житейских вопросах, но в общем-то деловой и разумной. Здесь Айно Андреевна, здесь старый Койвунен... И вдруг ей стало больно от мысли, что опять поссорилась с Вороновым...

Ей казалось, что она уже хорошо изучила своего начальника. На первый взгляд могло показаться, что действительно с таким руководителем очень трудно работать. Он мог быть грубым, до невозможности самоуверенным, недоверчивым, вспыльчивым. Елена Петровна понимала рабочих, которые после стычки с начальником ругали его последними словами. Но она понимала этих же рабочих и тогда, когда они, подавляя свою обиду, шли к нему с новыми предложениями и идеями. Они не обижались, если Воронов хорошую мысль принимал без всяких похвал и мог даже проворчать:

— Тоже мне рационализатор... А ты взвесил ли вот что? — и начинал спорить, проверяя все доводы. И, если уж убеждался в своей неправоте, заключал беседу: — Ладно, подумаем.

Такой ответ можно было считать почти одобрением. Доброе начинание он обязательно претворял в жизнь и с самим рационализатором впредь разговаривал уважительно, хотя и без видимых похвал. Иной начальник — а Елена Петровна повидала на своем веку всяких — мог быть отзывчивым и задушевным, восторгаться по малейшему поводу, но ничего не доводил до конца и на деле оказывался беспомощной тряпкой. Воронова можно было понять, тем более что он жил одной только работой.

Елена Петровна зашла к плотникам, а потом направилась в другой конец здания, где устанавливали перекрытия потолка. К ней подошел Воронов и с невероятно серьезным видом спросил ее совета, как лучше вести работы, если не хватает необходимых конструкций. Елена Петровна почувствовала, что это и есть извинение: иначе ее начальник извиниться не может. И выглядел он усталым, одиноким.

Деловая беседа опять восстановила между начальником и прорабом дух товарищества, который был нарушен стычкой в конторе.

Они вместе отправились на пилораму, которая по-прежнему находилась в двух километрах от стройки. Сначала шли молча, потом Воронов заговорил о том, что, видимо, все еще не давало ему покоя:

— То ли возраст сказывается, то ли нервы испортились.

Елена Петровна молчала. Начальник продолжал:

— Нашему поколению пришлось много пережить...

— Нашему поколению... — Елена Петровна презрительно поморщилась. — Войны нет уже больше двенадцати лет, а мы все свои грехи сваливаем на нее.

А Воронову все хотелось помириться.

— Помните, я рассказывал о своем фронтовом друге? Вернее, о своем учителе. О генерале Морозове. Так вот, он обещал приехать ко мне в гости к Октябрьским праздникам.

— Это очень хорошо, когда есть кого ждать, — только и ответила Елена Петровна.

Другую новость ей сообщила Айно Андреевна за вечерним чаем:

— Помнишь, я тебе говорила, что встретила в Финляндии девушку? Ну, Мирью? От которой привезла подарки. Неужели не помнишь?

— Конечно, помню. Ну и что?

— От нее письмо. Читай.

На бумаге в большую клетку было написано мелким, красивым почерком по-фински:

«Дорогой друг Айно!

Разрешите вас называть так, хотя мы и виделись всего несколько минут. Госпожа Импи Халонен, с которой вы ездили в лесное хозяйство, так много рассказывала о вас, о вашей жизни, и рассказала так тепло, что мне очень хотелось бы просить вас включить в список ваших друзей и меня. О, если бы я знала, что это письмо дойдет до вас! Правильно ли я запомнила адрес? Мне хотелось бы рассказать о себе столько, сколько знаю о вас. И даже больше. Вы единственный человек в Советском Союзе, с кем я встретилась. Если бы вы знали, что для меня значит Советский Союз! Гораздо больше, чем для кого-нибудь другого здесь. Я бы рассказала вам обо всем — как мы здесь живем, как работает общество «Финляндия — СССР». С нетерпением жду вашего ответа и заранее благодарна.

Ваша Мирья».

— Тепло пишет, правда? — спросила Айно Андреевна, когда Елена Петровна вернула ей письмо.

— Да, интересно. Сколько же ей лет?

— Двадцать с чем-то.

— Молодость, — определила Елена Петровна. — Романтика. Им все интересно. Особенно переписка с заграницей.

— А ты что, не хочешь, чтобы я ответила ей? Странно. Там такие хорошие люди...

— Знаю. Испытала.

— Елена Петровна, да ведь времена другие и люди другие.

— Так я же не спорю. Тебе, конечно, надо ответить. Она так просит. И напиши от меня благодарность за подарок.

— Обязательно.

Задумавшись, Елена Петровна спросила:

— Так ты говоришь, что она похожа на меня?

— Очень, очень даже похожа.

— Сколько же ей лет?

— Ты только что спрашивала. Около двадцати.

— И Мирке было бы столько же. Интересно — даже имена похожи: Мирка и Мирья. А ведь Койвунен говорит, что Мирки не было на дороге.

Айно Андреевна сразу поняла, что пришло в голову Елене Петровне. Она знала по себе, как больно душе, если построишь себе иллюзии, поверишь в них, а потом вдруг жизнь безжалостно разрушит их. И она сказала:

— Нет, ты не связывай эти имена. Сходство-то, может быть, случайное. Мирья — финка. У нее родители, кажется, живут в Финляндии. И госпожа Халонен ее хорошо знает. Она бы мне сразу сказала, если Мирья — Мирка.

Конечно, Елена Петровна и сама понимала все это. Нет, она никаких иллюзий не строит. Просто пришла в голову такая мысль. Конечно, лучше не думать об этом, лучше поговорить о чем-то другом. Она пила горячий чай маленькими глотками.

— После сессии заочников думаю поехать в санаторий. На этот раз — в Сочи. Как думаешь?

— Конечно. Но тебе лучше — Кисловодск.

— В Сочи — море. Слушаешь рокот моря, и кажется — сидишь с мудрым другом.