Государственная граница…

Айно Андреевна с любопытством смотрела из окна. Окажись она здесь за грибами или ягодами, наверно, никакой бы границы не заметила. Мало ли просек в лесу! По обе стороны ее росли одинаковые сосны, ветерок шелестел в листве берез, и с безоблачного неба светило весеннее солнце.

У железнодорожного полотна — два столба. Один с гербом СССР, другой — Финляндии. Около них стоят пограничники. Айно Андреевна засмотрелась на маленькую птичку, прыгавшую на полотне. Птичка вспорхнула и уселась на вереск, росший на финской стороне, покрутила головкой и перелетела на сосну на советской стороне. Потом снова поднялась и полетела вдоль границы куда-то на север — наверно, к птенцам.

Пограничники не обращали внимания на птичку. У нее были свои заботы, и она не признавала границ, которые устанавливали и охраняли люди.

Вайниккала — первая станция на финской стороне. В вагон вошли двое в форме — офицер-пограничник и таможенник. Офицер молча собрал паспорта советских туристов, а таможенник, человек более пожилой и довольно тучный, вежливо спросил на ломаном русском языке, что у пассажиров в чемоданах. Айно Андреевна открыла чемодан и ответила по-фински:

— В чемоданах, как и у всех женщин, обычно предметы дамского обихода... Показать?

— О, госпожа говорит по-фински? Прекрасно! — обрадовано сказал таможенник.

После Вайниккала Айно Андреевну окружили товарищи по поездке и наперебой стали расспрашивать, что и как в Финляндии, словно она знала больше их. Услышав, что она работает врачом на сплавном рейде в Карелии, один из туристов, темноволосый мужчина с бледным лицом, отрекомендовался «почти коллегой». Оказалось, что Павел Иванович — лесоинженер.

В соседнем купе ехали двое финнов... Услышав, что Айно говорит по-фински, один из них остановился около нее:

— А вы раньше бывали в Финляндии?

Айно ответила отрицательно.

— Может, зайдете к нам в гости?

Айно заколебалась. Тем более что от финна попахивало вином. Но все-таки решила пойти. В купе сидел второй финн, в роговых очках. Товарищ представил его:

— Мой друг — почти господин, он из ученых. Электротехник Куосманен. А я Пентикяйнен, простой рабочий. Мы около месяца отдыхали в Крыму.

Куосманен бросил укоризненный взгляд на своего слишком разговорчивого спутника. Он чувствовал себя неловко: на столе стояла начатая бутылка водки. Пентикяйнен объяснил, ничуть не смущаясь:

— Купили в Выборге — надо же было куда-то девать последние рубли!

Пентикяйиен закурил и начал рассказывать:

— Да, вот едем из Крыма. Ну и море там, и горы, все стоит посмотреть. Но финские спины не выносят крымского солнца, хотя и продублены на банном пару...

— А как вы справлялись, не зная русского языка? — спросила Айно. — Или у вас был переводчик?

— Переводчик был, но мы объяснялись и на пальцах. Удивительно приветливый народ эти русские, должен я сказать. Однажды я проговорился, что когда-то уже бывал на советской земле, только с оружием в руках, — на Свири. Думаете, они посмотрели на меня с неприязнью? Ничего подобного. Только посмеялись да пальцем погрозили: мол, больше не приходи с оружием в руках, а то мы тебе... Потом они повели меня к ларьку и угостили стаканом водки.

Куосманен опять поморщил брови и попытался направить разговор в другое русло:

— Глядите, какое красивое озеро!

Направо тянулось продолговатое и узкое озерко. На его зеркальной поверхности отчетливее, чем на небе, вырисовывалось облачко. Промелькнула маленькая красная банька на берегу, наличники и углы ее были окрашены в белый цвет. Повыше, на горе, около раскидистой березы, стоял домик тоже с белыми наличниками и углами. На берегу сидел мальчик с удочкой в руках.

Айно Андреевна опять подумала о Валечке. «Дочурка, наверно, удивляется, куда это девалась мама. Но Оути Ивановна знает, как обращаться с детьми», — успокоила она себя.

Пентикяйнен твердил свое:

— Да, они угостили меня водкой. А ведь мне и на Свири пришлось побывать... В войну... Пробыли мы там, сколько русские позволили... Потом они дали понять, что не пора ли убираться, дорогие гости... И тогда мы дали тягу... А этот парень, хотя он строит из себя господина, оказался похрабрее меня. Он смылся в лесную гвардию...

— Да хватит тебе о войне... Вы, очевидно, учительница?

— Врач.

— Врач? — Пентикяйнен почему-то так смутился, что убрал под столик бутылку с водкой.

— Это же чрезвычайно интересно! — воскликнул Куосманен и стал расспрашивать Айно Андреевну о жизни и работе советских врачей.

Пентикяйнен немного послушал, потом встал и вышел в коридор курить.

— Значит, правда, что в Советском Союзе медицинское обслуживание бесплатно? — спросил Куосманен.

— Конечно. Никто же не болеет ради собственного удовольствия.

Пентикяйнен заметил из коридора:

— А у нас — за всё деньги гони... Болеть — слишком дорогое удовольствие в Финляндии. Госпожа доктор, надеюсь, извинит меня, что я тут наговорил всякой чепухи. Откуда знать, с кем имеешь дело? Удивительный у вас народ! — заключил Пентикяйнен.

— Народа-то мы еще не успели узнать, — возразил его товарищ.

В Коувола финны должны были сделать пересадку. Пока они укладывали вещи, Айно сходила в свое купе и принесла портсигар из карельской березы и рюмочку — сувениры.

— Вот на память о Советском Союзе, — она протянула Пентикяйнену портсигар, и рюмка досталась Куосманену. Тот рассмеялся:

— Видишь, брат, на что намекает госпожа? Запомни и больше не кури при женщинах. А я должен пить не из горлышка, а из рюмки... Конечно, я шучу, но не знаю, как отблагодарить вас. Это очень трогательно с вашей стороны. А у нас нет ничего, чтобы подарить в ответ: всё уже раздарили.

В Коувола Айно вышла прогуляться на перрон и увидела, что Пентикяйнена встречает высокая худощавая женщина средних лет. «Жена», — подумала Айно. Женщина бросилась навстречу мужу. Он обнял ее за плечи, и тогда выражение ее лица вдруг изменилось. Она стала громко укорять:

— Вот в каком виде ты едешь из-за границы! Неужели даже из такой поездки ты не мог вернуться, не нализавшись?

Айно улыбнулась: жены во всех странах одинаковы!

Поздно вечером поезд прибыл в Хельсинки. Туристов встретили работники общества «Финляндия — СССР». На привокзальной площади их ждали машины.

Площадь как площадь, дома как дома, но было что-то в них чужое, непривычное. На стенах и на крышах — краски и свет: все должны знать, что нейлоновые чулки «Атлас» — лучшие в мире. Огромная реклама зубной пасты... «А что, если бы на деньги, ушедшие на эту рекламу, купить зубной пасты, ее, наверное, была бы целая гора», — с усмешкой подумала Айно.

Чемоданы погрузили в машину. Вокруг разговаривали и перекликались:

— Слушай, Пекка, мы же договорились...

— Лиза, подожди, сядем на тройку...

— Вон свободное такси...

— Я загляну вечером, посмотрю, что за шляпку ты купила...

«Странный город — все говорят по-фински!» — Айно Андреевна сама усмехнулась своей мысли.

Темноволосая миловидная девушка подошла к Айно и на ломаном русском языке пригласила ее сесть в машину.

— Кийтос, — ответила Айно по-фински. — А нам далеко? Может, пойдем пешком.

Девушка остолбенела — она подумала, что по ошибке заговорила с кем-нибудь из местных. Чтобы успокоить гида, Айно повторила свое предложение по-русски.

— Я-то с удовольствием, но как другие? — заколебалась девушка.

Пришлось сесть в машину.

С грохотом проносились небольшие трамвайчики, сплошным потоком мчались машины — черные, синие, красные, маленькие и большие — «Москвичи», «Победы», итальянские, немецкие, чехословацкие. Сидевший рядом с Айно Павел Иванович вслух называл марки машин.

Автобус остановился у отеля «Урсула». Над входом развевались флаги США, Англии, Дании, Швеции, Франции — в гостинице жили люди из этих стран.

Едва Айно успела умыться, постучала девушка-гид и пригласила ее на ужин.

Ужинали в уютной отдельной комнате ресторана за большим круглым столом, на котором стояли советские и финские флажки. Ужин начался официальными тостами с финской, потом с советской стороны. Понемногу скованность исчезла. Послышались шутки, завязались оживленные разговоры о театральных новостях Москвы, Ленинграда и Хельсинки. Тут же обсудили программу туристской группы на все десять дней.

Айно сидела рядом с Павлом Ивановичем и тихо передавала ему ход разговора, а потом незаметно для себя стала переводить для всех. Девушка-гид, слабо зная русский язык, с благодарностью уступила ей эти обязанности.

Возвращаясь в гостиницу, туристы заметили, что над главным входом прибавился советский флаг. Флаги шести государств развевались на слабом ветру, словно играя друг с другом, в тусклом свете уличных огней. Люди, прибывшие из шести стран, отдыхали под одной крышей.

Айно вошла в номер и только теперь почувствовала усталость. Она зажгла ночник и, усевшись в кресле у окна, стала смотреть на улицу. Где-то далеко на здании национального акционерного банка вспыхивали неоновые рекламы. Напротив, через улицу, сверкали витрины универмага кооператива «Эланто». Изредка проходили пешеходы. Девушка и юноша, оба в узких брюках и свободных куртках, стояли, взявшись за руки, и о чем-то говорили. Девушка показала на часы. Юноша отмахнулся: наверно, в этот момент ему хотелось, чтобы на свете вообще не было никаких часов.

Айно достала из чемодана бумагу, зажгла большой свет и села писать письмо:

«Милая, маленькая, родненькая Валечка...»

Айно задумалась. Интересно, какой будет жизнь, когда ее дочь станет взрослой? Туулилахти, наверное, превратится в большой город, а Валя — станет инженером. Айно пыталась представить похожую на себя стройную девушку: вот она мчится на самолете, вот бежит по лугу, срывая цветы, вот кружится в вихре вальса...

Утром автобусы привезли их в новый район города, расположенный среди соснового бора, — Тапиолу. В машине рядом с Айно опять оказался Павел Иванович.

Красивые многоэтажные здания стояли среди стройного соснового леса, но не рядами, как обычно, а в своем особом порядке — так же, как стоят деревья и валуны. Если бы они расположились в ряд, природа перестала бы быть природой.

Павел Иванович говорил Айно:

— Посмотрите, какая гармония может быть между природой и архитектурой! Архитектура отдельно от природы — безжизненна, а вместе с ней — величественное целое.

На небольшом расстоянии друг от друга строили домики из трех-четырех комнат. Туристы заглянули в них. Прямо из кухни теплоизоляционная дверь вела в маленькую баню.

— А кто в таких домах будет жить? — спросил Павел Иванович у сопровождающего их господина со спортивной выправкой и приветливой улыбкой, не сходящей с лица.

— Простые рабочие.

В одной из комнат широкоплечий маляр красил стену. Приятно было наблюдать, как он делал два-три мазка, отступал шаг назад, любуясь своей работой, и снова несколько раз проводил кистью по стене.

— Спросите, есть ли у него такой дом? — попросил Павел Иванович Айно.

Маляр задумался и неторопливо ответил:

— Где уж нашему брату! Чтобы жить в таком доме, надо иметь карман потолще. Была у меня мыслишка построить хотя бы избушку этак за миллион марок, заполучить ссуду лет на двадцать. Но все это пока что одни мечты...

— А сколько вот такой дом стоит? — спросила Айно.

— Да примерно четыре с половиной миллиона.

Бесшумный лифт поднял туристов на верх семидесяти пятиметровой башни. Город был как на ладони. Айно побледнела: ей показалось, что башня качнулась. Гид подтвердил: «Да, башня действительно качается». Павел Иванович взял ее за руку и шутливо успокаивал:

— Ой, как маленькую напугали? Смотрите, теперь уже не страшно: я держу за руку.

Только войдя в кабину лифта, Айно отняла руку.

Она не жалела, что поехала сюда, хотя вечерами скучала и беспокоилась о Валечке. Иногда ей приходила мысль: интересно, как бы все это воспринимал Петя?

Она вспомнила, как однажды они с Петей проездом были в Москве. Остановились у московской подруги Айно, тоже врача. Подруга жила неподалеку от университета, в новом массиве на юго-западе Москвы. Теплым августовским вечером они любовались огнями Москвы. И им казалось, что с высокого балкона видна вся страна, их Туулилахти тоже. По шоссе на запад с грохотом шли бульдозеры, машины с разобранными кранами. Между новыми зданиями еще оставались пустыри, но из земли, только что разровненной бульдозерами, уже поднимались саженцы липы, березы и тополей. Хрупкие, едва различимые с высоты балкона, они росли, потому что о них заботились люди. Со временем они превратятся в густые сады, станут украшением нового жилого района. То же и в жизни людей. Человек не сразу видит плоды своего труда, для этого нужно время. Чтобы взорвать каменный дом или мост, достаточно секунды, двух секунд; чтобы построить их вновь, требуются месяцы, годы. И все-таки в мире построено больше, чем уничтожено во всех войнах. Пожалуй, на свете нет такой страны, которая пострадала бы от войны больше, чем Советский Союз. Но не найдется другой такой страны, где бы все так быстро строилось.

В тот вечер они говорили и даже поспорили о том, как живут за границей, где никто из них не бывал. Петя говорил обо всем заграничном с озлоблением: ему казалось, что все там жестоко, бесчеловечно. И люди тоже. Его можно было понять: слишком много он пережил на фронте, к тому же он был больной человек, предчувствовавший близкий конец. Айно и ее подруга доказывали, что люди всюду люди и хотят жить в дружбе, не знающей границ. И вот Айно сидела у окна гостиницы «Урсула» и смотрела на огни реклам зарубежного города. Она знала, что война не нанесла большого ущерба Финляндии. Здесь было легче строить и создавать красоту. Она уже успела убедиться, что финны умеют строить, что они любят свою страну и труд. «Хорошо, что поехала, — опять подумала Айно. — Хорошо видеть приветливые лица и пожимать руки друзьям».

Предстояла поездка в Нурмиярви, на родину Алексиса Киви. После завтрака осталось немного свободного времени, и туристы решили прогуляться в университетский Ботанический сад. Там они увидели редкую картину: с дерева на землю спрыгнула белка, взглянула на пришельцев маленькими круглыми глазами и, ничуть не испугавшись их, перемахнула на песок аллеи. Какой-то мальчик уронил на землю орех. Белка мгновенно схватила его и стремглав вскарабкалась на дерево. Откуда-то появилась вторая белка, добралась по ноге мальчика к карману его куртки, засунула голову в карман и быстро умчалась. Мальчик засмеялся и потряс в кармане орехами, и белка опять устремилась к нему.

Вдруг из травы прямо на Айно выскочила еще одна белка. Айно негромко вскрикнула и отпрянула назад, чуть не сбив с ног Павла Ивановича. Они громко рассмеялись; белка, распластав пушистый хвост, убежала. Мальчик посмотрел на них осуждающе. Руководитель группы предложил:

Пойдемте отсюда. И белкам ясно, что мы не знаем обычаев страны.

Айно стало неудобно. Она даже не заметила, что Павел Иванович вел ее под руку и что она села в автобусе рядом с ним.

И вот уже машина мчится по асфальтированному шоссе мимо соснового леса, озер, и небольших, всего в несколько домов, хуторов. И вряд ли когда-либо на этом финском шоссе так широко разливалась песня, которую любят в Советской стране:

А я остаются с тобою, Родная навеки страна! Не нужен мне берег турецкий, И Африка мне не нужна.

Пешеходы останавливались у дороги и удивленно провожали автобус глазами. Айно шаловливо махала им рукой.

Неделя подходила к концу. Туристы разъехались по стране. Тогда-то Айно Андреевна и Павел Иванович и сошли на небольшой станции. Им предстояло ехать на один из лесопунктов, где даже в это время года велись лесозаготовки. Их встретила представительница местного отделения общества «Финляндия — СССР», стройная шатенка средних лет. Она представилась Импи Халонен. С ней был довольно тучный, выглядевший вялым и усталым, но очень любезный господин, директор акционерного общества Арно Халонен. Для Айно Андреевны так и осталось загадкой: то ли они муж и жена, то ли просто однофамильцы.

Туристов подвели к роскошному черному лимузину. Госпожа Халонен села за руль и пригласила Айно сесть рядом. Потом они заметили, что Павлу Ивановичу, не знающему языка, будет, пожалуй, скучно на заднем сиденье с господином Халоненом.

Прямая узкая проселочная дорога нырнула в лес. Господин Халонен повернулся к Айно и попросил:

— Не будет ли госпожа Лампиефф любезна передать господину инженеру, что мы едем на участок лесного хозяйства, который выполняет заказ Советского Союза.

Айно впервые услышала свою фамилию в мужском роде, да еще в таком виде. Не знала она и того, как перевести выражение «лесное хозяйство». Лесхоз? И она смущенно спросила, что же означает это «лесное хозяйство».

— Это значит, что наша компания имеет участок леса в восемь тысяч гектаров, на котором в год заготовляется древесины ровно столько, сколько составляет ежегодный прирост.

— Очень любопытно! — заинтересовался Павел Иванович. — И сколько же это будет?

— Примерно шестьдесят тысяч кубометров, — ответил Халонен. — Более точно можно узнать в конторе.

— К нам, конечно, везут не древесину? — спросила Айно.

— Нет, бумагу и целлюлозу. У компании своя бумажная фабрика.

Господин Халонен каждый раз любезно оборачивался к гостям, заглядывал в глаза то Айно, то Павлу Ивановичу. Айно видела, что ему нелегко поворачивать голову: очень уж неповоротлива была его оплывшая жиром шея.

Машина остановилась перед конторой, выкрашенной в желтый цвет. Навстречу, широко шагая, вышел долговязый худощавый молодой человек в галифе и сапогах.

— Добро пожаловать! — радушно приветствовал он туристов, сперва пожав руки Халоненам.

Гостей провели в просторную светлую комнату. Посредине ее стоял большой блестящий стол. Издали казалось, что он сделан из двух широких сосновых досок. Пол был застлан блестящим линолеумом. На стол подали картофель в мундире, котлеты, свежую простоквашу, молоко в красивых кувшинах, прохладительные напитки и пиво в низких бутылках.

Начальник участка и господин Халонен рассказывали гостям о том, как они заготавливают древесину. Цифры Айно не запомнила. Ей не нужно было ничего переводить Павлу Ивановичу, потому что начальник участка довольно сносно говорил по-русски. Картофель на тарелке Павла Ивановича остывал, пока он записывал цифры.

— Дайте гостям хоть поесть, — вмешалась наконец госпожа Халонен. — У вас впереди целый вечер.

Потом отправились в лес. Айно не заметила нигде валежника или сучьев. Ехали на маленькой машине начальника. Вдруг он остановил машину.

— Глядите, семенник. Красивый, правда?

Сосна — высокая, прямая, как линейка, без единого сучка почти до самой верхушки — действительно была достойна любования.

— Все такие деревья учтены и нанесены на каргу, — пояснил начальник.

Казалось, что и впрямь в этом лесу все на учете: начальник показывал, что именно подлежит рубке в этом году, а что остается на следующий год. Павел Иванович был немало поражен, узнав, что сучья тут не сжигаются — покрупнее идут на дрова, их разделывают и укладывают в поленницу, а хвою разравнивают по мху, чтобы она сгнила.

Двое молодых парней в фетровых шляпах и серых комбинезонах валили лес лучковыми пилами. Дело у них спорилось. Окоренная древесина лежала в ровных штабелях. Две ели почти одновременно упали наземь, и парни выпрямились. Начальник подошел к ним.

— Закурим, ребята? — Он протянул портсигар. — Вот советские гости пришли посмотреть, как у нас работают.

Парни с любопытством обернулись, неторопливо ответили на рукопожатие гостей.

— Сколько вы зарабатываете? — Айно перевела вопрос Павла Ивановича.

Парни переглянулись, потом посмотрели на начальника, словно удивляясь: разве такое помнишь?

— Ну примерно на день выходит по полторы тонни. Как ты, Матти, думаешь? — подсказал начальник.

Парень помоложе подтвердил:

— Да, наверно, так и будет.

Но второй, постарше, уточнил:

— Да, полторы. Можно бы и больше, если бы хватало силы. В среднем финский лесоруб зарабатывает в месяц до двадцати тонни. Хотя точно утверждать я не берусь. Начальнику эти дела лучше известны.

Павел Иванович поинтересовался, почему они не валят лес бензомоторными пилами; может быть, в Финляндии ими вообще не пользуются?

— Есть у некоторых и бензопилы, — ответил парень помоложе. — Но я предпочитаю лучковку. Удобнее.

— Парни молодые, силы много, — заметил начальник.

Парень постарше опять уточнил:

— Дело, видите ли, в том, что все надо подсчитать. Моторная пила стоит что-то около ста тысяч. Вот и прикиньте, сколько часов она прослужит и сколько заработает вальщик. Моторная пила должна вернуть своему владельцу истраченные на нее сто тысяч, кроме того, обеспечить ему приличный заработок и проценты, если пила куплена в рассрочку. Но она не всегда делает это, пила, то есть...

— Неужели рабочий должен приобретать инструмент за свой счет? — спросил Павел Иванович, все еще не веря своим ушам.

Начальник пожал плечами и ответил по-русски:

— Конечно. А гости, наверно, уже устали?

И он пошел к дороге.

— Пойдемте, пойдемте, — охотно присоединился к нему господин Халонен.

Рядом с бараком топилась баня. На пороге сидела старая женщина и вязала веники. Айно подошла к старушке и заговорила с ней:

— Вы, значит, работаете здесь, на лесопункте?

— А? Что? Где? — не поняла старушка.

— Ну, на лесозаготовках...

— Да я что-то...

— Так вы работаете в этом лесном хозяйстве? — Айно наконец вспомнила правильное название.

— Да я не то, что работаю, стара уж я, вот веники вяжу да убираю и топлю. Наш начальник такой добрый, что дает мне, старой женщине, на хлеб да на кофе заработать.

Видимо, старушка была туга на ухо. Айно спросила громче:

— А семья у вас есть?

— Что? У кого? У кого есть, а у кого нет.

— А у тебя-то?

— У меня? Был старик дряхлый да больной. Вот уже два года, как господь прибрал.

Старуха посмотрела на Айно слезящимися глазами и спросила:

— А госпожа не из России ли, как тут поговаривают? Ты даже говоришь по-фински?

— Оттуда, оттуда.

Айно взяла березовые ветки и стала тоже вязать веник. Старушка прервала свою работу и внимательно следила за движениями рук гостьи.

— А что, у вас тоже веники делают? Уж больно умело ты вяжешь, — похвалила она.

— Значит, у тебя нет семьи, никого? — продолжала Айно разговор.

— Никого. Был сын, да там он остался... там... у вас... Так искромсали, что ничего не осталось, чтобы на кладбище везти... Значит, ты оттуда?

Старушка испытующе посмотрела на Айно, потом задумчиво поглядела на свои руки со вспухшими синими венами. Она глубоко вздохнула, поднялась с порога и стала подметать опавшие березовые листья.

Айно показала на контору, где их только что угощали обедом.

— Л ты там обедаешь?

— Что? Я? — старушка от удивления остановилась. — Я у господ? Ни разу не была... Хорошо, что и так.

Листья были подметены и убраны. Айно спросила, можно ли ей посмотреть, как живут в бараках.

— Конечно, можно, если госпоже интересно.

С трудом ступая и держась за поясницу рукой, старушка повела ее в обшитое досками здание. Из прихожей вошли в низкое помещение, где стоял длинный, сколоченный из досок стол на крестообразных ножках; по обе стороны его тянулись скамьи.

— Здесь столовая, — пояснила старушка. — Но не все едят из общего котла, кое-кто сам готовит, другие домой ездят.

Из столовой в глубь барака вели две двери. Старушка распахнула одну из них. Айно увидела жилье современного финского лесоруба. Комната — метров двадцать с небольшим. Койки в два этажа, четыре налево, четыре направо — на шестнадцать жильцов. Между койками узкий проход — вдвоем не разойтись. У окна маленький столик и два стула. Для третьего стула места не оставалось.

— А здесь не слишком тесно? — спросила Айно.

— Тесно? — переспросила старушка. — Да ребята здесь мало бывают. Спят только. А платить за это не надо, ни марки. Компания заботится о своих работниках. Только с тех, кто столуется, удерживают за еду.

В помещении была безупречная чистота. Айно сказала об этом старушке. Та была довольна:

— Да кому же хочется жить в грязи? Ведь люди же.

Видимо, замечание Айно о тесноте задело старушку, и она начала расхваливать свою страну:

— Жить-то в Финляндии можно. У наших ребят и деньги есть, и кофе. А здесь живут только дальние. У кого дом близко, на велосипед — и дома. И господа такие любезные. Госпожа Халонен из самого города приезжает к рабочим и говорит, что хорошо было бы жить в мире...

Будто услышав, что говорят о ней, на пороге появилась Импи:

— Так вот куда запропастилась наша гостья! А мы-то диву дались, куда вы могли подеваться?

Она поздоровалась со старушкой за руку и засмеялась:

— Ну вот и бабушка Норонен повидала советских людей. Какая приятная встреча, правда?

Потом Импи сказала Айно:

— Нас ждут на ужин.

Поужинав, пошли в баню, сначала госпожа Халонен и Айно, потом мужчины. После бани пили кофе. Уже темнело. Начальник налил женщинам красного вина, а мужчинам коньяку. Господин Халонен поднял тост за здоровье советских гостей и, извинившись, что он непьющий, опустил рюмку на стол, не притронувшись к ней. Когда у мужчин завязался разговор о лесном хозяйстве в Финляндии и Советском Союзе, госпожа Халонен предложила Айно идти спать.

Они поднялись в маленькую, уютно обставленную комнатку наверху, из окна которой открывался вид на озеро. Расчесывая перед зеркалом свои каштановые волосы, госпожа Халонен заметила:

— А у нас одинаковые волосы.

Потом она погасила свет. В мягком сумраке летней ночи комната казалась еще уютнее. Откуда-то издали донесся шум машины.

— По-видимому, у нас много общего и в другом. — Госпожа Халонен села в кресло. — Я тоже хотела стать врачом. Но не сумела доучиться. Ваши родители были состоятельные?

Айно не сразу нашлась что ответить. Можно ли было назвать состоятельной их семью — обыкновенных крестьян глухой деревушки Кайтаниеми, затерянной в лесах северной Карелии? Пожалуй, так же жили и остальные их односельчане — Лампиевы, Ларинены, Кауронены. Были и совсем бедные. Например, дядя Теппана, у которого вовек не было коровы. У матери Айно коровенка все-таки была, хоть и не всегда.

— Вас родители выучили или кто-нибудь помогал еще? — спросила госпожа Халонен.

— А я не нуждалась в помощи. Мы все жили на стипендии. Из колхоза приходили небольшие переводы денег три раза в год — к Октябрьским праздникам, Новому году и Майским торжествам. Всем нам, кто из колхоза поехал учиться.

— Простите, если вы не хотите спать, пожалуйста, расскажите о себе. Значит, вы из колхоза поехали учиться на врача?

— Да, из колхоза...

Наверно, еще никто не слушал биографию Айно с таким интересом, как госпожа Халонен. Ничем особенным ее биография примечательна не была — обыкновенный жизненный путь обыкновенной карельской девушки.

...Бабушка Норонен подмела двор перед баней... Айно рассказывала, как она училась в медицинском училище в Петрозаводске. Практику она проходила в военном госпитале. Ее сестра в это время находилась в финском концлагере, и муж сестры был на фронте... Рассказывая об этом, Айно видела, как русский инженер Павел Иванович и два финна сталкивали лодку на воду, собираясь покататься. Лодка отплыла от берега, а Айно рассказывала об оборонных работах, где пришлось потрудиться и лопатой, и ломом. Когда шла битва на Курской дуге, она училась на первом курсе Воронежского медицинского института. Аудитории и общежитие не отапливались, студенты сидели на лекциях в пальто, многие спали, не снимая валенок... А за окном была теплая ночь, такая теплая, что катающиеся на лодке сидели в одних рубашках. Во время зимних каникул студенты выезжали на фронт выступать с концертами перед солдатами. Айно тоже ездила, хотя и не обладала особенным голосом. Поездка была интересная, и тогда студенты отведали солдатских харчей. Отведали по-настоящему... Айно рассказывала и смотрела на озеро. Павел Иванович, видимо, тоже что-то рассказывал. Господин начальник слушал, держа весла над водой... На выпускном вечере танцевали до упаду... Катавшиеся причалили к берегу и пошли спать. Поверхность озера заалела, из-за леса вставало большое и яркое солнце... Айно Андреевна получила направление в Туулилахти. Тогда в поселке было всего два домика люди жили в палатках и землянках. Врач принимала пациентов в своей комнатке, за стеной помещалась палата. Теперь в Туулилахти около двухсот домов. У Айно был муж, теперь его уже нет в живых. Осталась дочь... Где-то кололи дрова, и над столовой барака закурился дымок.

Госпожа Халонен вздохнула:

— Чего только людям не довелось испытать в те годы... Большое спасибо за эту удивительную ночь. Не жалейте, что вам не удалось поспать. Зато у вас теперь есть искренняя подруга в Финляндии.

Госпожа Халонен протянула Айно Андреевне руку — то ли чтобы скрепить эти слова, то ли чтобы пожелать спокойной ночи — и ушла в соседнюю комнату. Тогда только Айно почувствовала, что ей хочется спать. Она опустила голову на подушку и сразу уснула.

Когда Айно проснулась, было около одиннадцати. У постели стояла госпожа Халонен.

— Господа ушли в лес, а нас оставили, — сказала она. — Умоемся здесь или же пойдем искупаемся в озере?

— Конечно, в озере! — обрадовалась Айно.

После еды отправились в город, где госпожа Халонен обещала показать новой подруге больницу. Павел Иванович сидел рядом с Айно и клевал носом: он спал всего три часа, потому что хотелось пойти в лес вместе с рабочими. Машину тихо покачивало, и он задремал. Голова Павла Ивановича опустилась на плечо соседки, но Айно Андреевна не стала будить его.

Больницу осмотрели бегло — времени осталось в обрез. Врачу из карельского Туулилахти многое понравилось — порядок и чистота в палатах, режим и слаженность работы медицинского персонала, но была крайне удивлена тем, СКОЛЬКО больные должны платить за лечение: за сутки намного больше дневной зарплаты рабочего. У себя дома, она вспомнила, больные, выписавшись из больницы, даже спасибо не скажут.

Госпожа Халонен торопилась:

— Как нам быть? Через полчаса начинается кинофильм «Судьба человека». Если пойдем в кино, тогда не успеем поужинать до поезда.

Ее муж заявил решительно:

— Фильм — советский. Гости увидят его дома. Поехали в ресторан.

В ресторане было многолюдно. С небольшой эстрады в глубине зала мужчина средних лет пел в сопровождении оркестра сочным басом:

— Нас неплохо встречают! — засмеялся господин Халонен и, словно извиняясь, пояснил: — В этом ресторане принято исполнять старинные народные песни, модные песни и куплеты на злобу дня. Публика может подпевать. Поэтому здесь всегда много народу.

Они заняли столик в конце зала. Сразу же подошла официантка с меню. Господин Халонен заметил ей:

— С нами советские гости.

Девушка сделала книксен и приятно улыбнулась.

— Вы меня поняли? — строго спросил господин Халонен.

Девушка покраснела и куда-то побежала. Скоро она вернулась и поставила на стол советский и финский флажки.

Когда подали блюда и вино, господин Халонен» заметил, что он не употребляет спиртного, но в порядке исключения выпьет полрюмочки за здоровье гостей.

Певец на эстраде запел:

В глубине тайги угрюмой Та розочка растет...

Зал подхватил песню. Айно тоже запела: слова песни она знала хорошо.

Господин Халонен снова, в порядке исключения, поднял бокал и выпил налитую до краев рюмку за советско-финскую дружбу и за хорошие торговые отношения, после чего его супруга незаметно отодвинула подальше от него рюмку, чтобы он больше не делал «исключения».

Певец объяснил, что с разрешения публики он исполнит куплеты на злобу дня. Айно не запомнила слов, но над содержанием смеялись: американские спутники крайне необходимы для рыбаков, потому что они падают в море и глушат рыбу, побольше бы таких спутников; в Западной Германии надо больше производить крысиного яда, потому что кое-кто вообразил себя последователем Гитлера...

Потом певец прошелся по поводу правительства Финляндии и закончил куплетом, в котором говорилось, что в Советском Союзе даже трактористов и шоферов считают высококвалифицированными специалистами, в Финляндии же любой мальчишка умеет водить машину.

Халонен подозвал официантку:

— Пригласите-ка сюда этого остряка!

С трудом пробираясь между столиками, подошел певец и любезно раскланялся.

— Вы видите эти флажки? — строго спросил Халонен.

— Простите, не заметил.

— Почему вы выбрали именно сегодняшний вечер для антисоветских выпадов?

— Я в самом деле не знал, что у нас советские гости, — извинялся певец. — Кроме того, господа слышали, я ведь высмеивал и Америку, и Западную Германию, и наше правительство. Конечно, я мог обойти Советский Союз, но тогда меня упрекнули бы в необъективности.

— Если вы хотите оставаться на службе, то зарубите себе на носу, что я запрещаю вам петь что-либо враждебное о Советском Союзе. Я — Халонен. Надеюсь, фамилия моя вам знакома? Можете идти.

— Я прошу прощения. Сейчас вы услышите песню «Стенька Разин».

Затем последовали в хорошем исполнении и в удачном переводе «Подмосковные вечера», «Дубинушка», «Летят перелетные птицы».

Госпожа Халонен озабоченно показала на часы.

— Счет! — потребовал господин Халонен.

Госпожа Халонен гнала машину, боясь опоздать к поезду, на котором советские туристы возвращались в Хельсинки.

Вдруг она резко затормозила машину. Кто-то рванул дверцу, и прямо в объятия Айно Андреевны влетела молодая девушка.

— Сотрудница нашего общества Мирья Матикайнен, — представила ее госпожа Халонен.

Тут-то они и встретились — Мирья и Айно Андреевна после того, как Мирья и Нийло смотрели кинофильм «Судьба человека».

У каждого — своя судьба.

Айно Андреевна с удивлением уставилась на девушку. Где же она видела ее? Нет, она никогда не встречала эту девушку. И вдруг она вспомнила. У Елены Петровны была фотография, сделанная еще в молодости... Какое поразительное сходство!

Машина остановилась у вокзала. На перроне их ждали другие советские туристы. Мирья Матикайнен несколько раз порывалась что-то сказать Айно, но ее и Павла Ивановича сразу окружили товарищи по группе. Потом откуда-то появился Куосманен, с которым Айно ехала в одном вагоне через границу.

— Извините меня, госпожа доктор. Я узнал, что вы сегодня будете проездом у нас. Разрешите сделать вам небольшой ответный подарок, — он протянул красиво завернутый пакет.

Туристы уже стали заходить в вагон. Мирья схватила Айно за руку:

— Будьте добры, возьмите и от меня...

— Кийтос, господин Куосманен, — поблагодарила Айно. — Кийтос, Мирья. Знаете, у меня есть подруга, которая в молодости была очень похожа на вас.

— Похожа на меня? — у Мирьи глаза сделались круглыми. — Интересно! Передайте, пожалуйста, ей привет от Мирьи.

Халонены крепко пожимали ей руки. Айно поднялась на подножку вагона. Мирья бежала рядом, говоря запыхавшись:

— Можно ли мне написать вам? Можно ведь, да? Скажите ваш адрес?

— Советская Карелия, Туулилахти, Айно Лампиева, врач.

— Спасибо, запомнила.

Колеса застучали, поезд набирал скорость. С перрона долго не уходили провожавшие, и дольше всех махала рукой девушка, удивительно похожая на Елену Петровну.

Выехав из Хельсинки и снова оказавшись в советском цельнометаллическом вагоне, туристы почувствовали себя почти дома. Мимо проплывали такие же леса и озерки, как и в Карелии, но в то же время в пейзаже было что-то неуловимо чужое и непривычное.

— Вот и эту страну узнали, — заговорила Айно, сидя у окна.

— Нет, Айно Андреевна, — ласково усмехнулся Павел Иванович. — Мы не узнали этой страны.

— Как так? Все-таки десять дней...

— Мы видели только фасад здания, а если и заходили внутрь, то были не дальше гостиной.

Айно прикусила губу. Конечно же именно фасад. И как она могла сказать, что они узнали страну. Они были в гостях и видели всё только глазами туриста. А жизнь людей в каждой стране куда сложнее, чем это представляли туристы. В каждой стране... Айно вспомнила Куосманена и Пентикяйнена, с которыми она переехала границу в одном вагоне. Они пробыли в Советском Союзе целый месяц. Что увидели? Дом отдыха в Крыму, горы, море, отдыхающих людей... Они видели только часть фасада советской жизни.

Вот опять Вайниккала. Граница. Поезд ненадолго остановился. Потом колеса его снова застучали.

Родина!

За окном вагона так же мелькают дома, дороги, переезды, машины, люди. Но все здесь другое, такое знакомое и родное, что к горлу подкатывается комок и начинает щипать глаза.

Рядом с железной дорогой бежало шоссе. По нему ехали две грузовые машины, разной величины, разных марок, но такие свои, отечественные, что их узнаешь с первого взгляда. Полная женщина в черном кителе стояла с желтым флажком в вытянутой руке — путь свободен. Айно Андреевна подмигнула ей, хотя железнодорожница даже не взглянула на окно.

Павел Иванович задумчиво курил у окна. Айно Андреевна обернулась к нему:

— А каково тем, кому приходится жить за границей годами? Например, дипломатам. Или, может, они привыкают к этому.

— Не думаю, что можно привыкнуть к этому, — ответил Павел Иванович. — Дипломатом, правда, я не был, но в войну и после нее мне пришлось четыре года прослужить в оккупационных войсках. А к чужбине не привык. Хотя условия у нас были хорошие — свое кино и прочие, так сказать, культурные развлечения свои, свой круг друзей, свои дела. И все-таки мы скучали по всему нашему, — Павел Иванович сделал неопределенный жест рукой. — По нашему воздуху и прочему такому. Представьте, нам не хватало табличек и вывесок на русском языке. Пусть на них даже была написана какая-то ересь. Ну вроде, что цветы не рвать, траву не мять, бросать пустые банки строго воспрещается.

В Выборге, сдав заграничные паспорта для отметки, туристы ринулись покупать советские газеты, которых они не видели уже целых десять дней. За прилавком сидела пухленькая девушка, читая какую-то толстую книгу. Она испуганно посмотрела, когда вдруг откуда-то к киоску хлынули люди и стали наперебой листать и выбирать газеты. Закрыв руками газеты, девушка потребовала:

— По очереди, граждане, по очереди.

Но, видя, что ее призывы не возымели действия, она стала отчитывать нетерпеливых покупателей:

— Неужели вы даже газеты не умеете покупать! Такую толкучку устроили! Прекратите сейчас же безобразие. Ни одной газеты не продам, пока не станете в очередь.

Сердитая и строгая, с пухлыми, как у ребенка, щеками, девушка производила комическое впечатление. Павел Иванович засмеялся и стал уговаривать ее:

— Не ругайте нас. Вы сами не знаете, какая вы хорошая для нас сейчас.

Девушка, наверно, удивилась про себя: что за ненормальные — хорошо говорят по-русски, одеты как люди, а ведут себя точно иностранцы.

В Ленинграде туристы разъехались. Айно Андреевна и Павел Иванович купили билеты на один поезд. Павел Иванович должен был ехать до Волховстроя, чтобы там пересесть на поезд, идущий на Архангельск. До отхода поезда оставалось еще много времени, и они решили сходить в кино.

Когда в зале стало темно, Павел Иванович взял Айно за руку, наклонился к ее уху и тихо шепнул:

— Это наш прощальный вечер.

Айно разрешила пожать руку. Но рукопожатие показалось ей слишком долгим, и она попыталась отнять руку. Это ей не удалось — Павел Иванович сжимал все крепче. Тогда Айно сказала сухо, но тихо:

— Уберите руку. Вас на вокзале встретит жена.

— Она не встретит меня, — сказал Павел Иванович со вздохом.

Айно выдернула руку. Этот вздох покоробил ее. За время поездки она прониклась к Павлу Ивановичу уважением, а он, оказывается, такой же, как некоторые мужья, которые рады приволокнуться за первой попавшейся женщиной.

Пассажиров в вагоне оказалось мало. В купе они были вдвоем. Поезд уже подходил к Волховстрою. Павел Иванович задумчиво глядел в окно, Айно Андреевна рассеянно листала газеты. Она с горечью думала, зачем ему понадобилось испортить товарищеские отношения, возникшие между ними за время поездки по Финляндии. Скоро Павел Иванович сойдет с поезда, и они больше никогда не встретятся.

И тут Павел Иванович неожиданно заговорил:

— В Ленинграде я вам сказал, что жена не встретит меня на вокзале. Хотите знать — почему?

Айно кивнула. Что ей еще оставалось делать? Павел Иванович взглянул на часы:

— Попытаюсь рассказать коротко. Мы учились вместе. Правда, на разных факультетах. Месяца за два до войны поженились. Не знаю, может, вам покажется банальностью, если я скажу, что в мире не было и не будет такой счастливой пары, как мы. Но так было... После лекций мы бежали друг к другу навстречу, безумные от радости, ничуть не заботясь о том, как это выглядит со стороны. Потом началась война...

Павел Иванович чиркнул вторую спичку и закурил — первая обломилась.

— Лена... Я, кажется, еще не сказал, как ее зовут. Лена была дома, когда в дом попала бомба. Ее вытащили из-под развалин без сознания, всю искалеченную. Всю войну она пролежала в больнице на Урале. И вот уже восемнадцать лет, как она прикована к постели. Можете представить, что это значит для человека, который был хорошим спортсменом — зимой она ходила на лыжах, летом пропадала на стадионе. Помните белочку в Хельсинки?.. Такой была и Ленка, легкой и быстрой. А теперь не может шевельнуть ни одной ногой. Поражена центральная нервная система — и это неизлечимо. Вы врач и лучше знаете эти дела. Каких только кресел-колясок я ей не привозил, но любое движение причиняет ей боль. Так мы и живем. Мать-старушка ухаживает за Леной. Да, восемнадцать лет...

Айно Андреевна сидела, затаив дыхание и не отрывая глаз от собеседника. Она даже не замечала, что глаза ее полны слез. Только прошептала сдавленным голосом:

— Говорите, говорите...

Павел Иванович снова посмотрел на часы.

— В общем-то я рассказал все. Вот так мы и живем... — повторил он. — Скажу еще, что мои чувства к Лене не изменились. Или, во всяком случае, я стараюсь, чтобы они не изменились. Сейчас она дорога мне как никогда. Простите, это тоже банальная фраза, но зачем мне выискивать новые слова, если это — правда. Самое страшное, что характер у Лены стал не тот, видимо сдали нервы. Первые годы она вечно плакала, умоляла меня оставить ее, не губить свою жизнь из-за нее. Временами она хотела покончить с собой, искала яд. Теперь она стала раздраженной, даже истеричной. Она ревнует, меня ко всем и ко всему, хотя у нее для этого нет даже и малейшего повода. Поверьте — ни малейшего. Я ни разу не изменил ей и не изменю. И не смог бы даже. Когда она успокаивается и засыпает, она кажется мне точно такой же, какой была в молодости, в самые чудесные недели нашей жизни. Я смотрю на нее, осторожно глажу ее волосы — они у нее стали редкими и седыми, — и мне кажется, что схожу с ума. Если бы я знал, кого надо убить 1а это, я разорвал бы его на куски, как зверь...

Папироса в руке Павла Ивановича переломилась. Куски не попали в пепельницу, а упали на пол.

Л дальше, расскажите еще, — машинально повторила Анно Андреевна, даже не думая о том, что Павлу Ивановичу нужно отвлечься и успокоиться.

Как я еще никому не говорил об этом. Те, кто пшют и гак. Нет, всего не знает никто, и понять все... Ну вот я уже начинаю жалко на судьбу. Мы с вами больше не встретимся. В таких случаях иногда рассказываешь о том, о чем обычно молчишь. Когда я вспоминаю Лену, — и во время этой поездки я всегда думал о ней, — я начинаю про себя желать, чтобы какой-нибудь хороший человек отнесся ко мне с сочувствием, жалостью. Например, вы...

Айно Андреевна поняла, что сейчас Павел Иванович говорит о том, каким он хотел бы быть, но в жизни люди часто бывают не такими, какими они хотели бы.

— Не помню, что мы с вами видели в кино в Ленинграде. Я думал о другом. В этом кинотеатре я был когда-то с Леной. Я старался восстановить в памяти те минуты как можно живее... Ну вот, — Павел Иванович опять взглянул на часы. Поезд начал замедлять ход. — Приехали!

В тамбуре Павел Иванович протянул руку и сказал:

— Я тут жаловался на судьбу... Извините меня. Такое говорят раз в жизни. Большое вам спасибо за дружеское участие.

Павел Иванович пошел к вокзалу — прямой, с поднятой головой. Еще раз обернулся, помахал Айно и исчез в толпе, откуда и пришел в жизнь Айно на эти десять дней. Айно вернулась в купе и села у окна, подумав: «Вот жизнь, о которой не рассказывают туристам».

Она смотрела на здание вокзала, в дверях которого исчез ее спутник. Вспомнила, какой был вокзал в Волховстрое до войны — очень маленький и невзрачный, по сравнению с этим новым. Во время войны немецкая бомба попала прямо в вокзал, забитый эвакуированными женщинами и детьми. Какая ужасная трагедия разыгралась здесь в тот день! Айно Андреевна содрогнулась.

Около нового вокзального здания, похожего на роскошный дворец, по перрону между большими клумбами ходили люди — молодые и старые, серьезные и беззаботно веселые, стройные, с поднятой головой и ссутулившиеся под тяжестью прожитых лет. У каждого свой путь позади, своя жизнь впереди. Айно Андреевна, взволнованная рассказом Павла Ивановича, сидела и думала: «И все-таки шагает с поднятой головой».

Родина!