После очередного столкновения между Еленой Петровной и Вороновым установились чисто деловые отношения. Правда, Воронов стал чаще, чем раньше, советоваться о делах с прорабом, но она почувствовала даже в этом особую подчеркнутость: вот, мол, смотри, какой я стал коллегиальный! Она высказывала соображения деловито, как и должен отвечать прораб начальнику.
В Петрозаводске они остановились в гостинице, «Северная». Днем Воронов ходил по своим делам, а Елена Петровна была на конференции. Вечером он позвонил ей в номер и предложил вместе пообедать, чтобы заодно посоветоваться о делах, которые ему завтра предстоит решить в совнархозе. «Нужны ему мои советы!» — усмехнулась Елена Петровна, но приглашение приняла.
За столом Воронов не столько советовался с прорабом, сколько жаловался на трудности, с которыми предстоит встретиться. Начальник стройки был так озабочен и выглядел таким усталым, что Елена Петровна прониклась к нему сочувствием: какой бы у него ни был характер, а живет он одним — своим делом. У нее, Елены Петровны, прибавилось хоть что-то новое в жизни — Нина. А у него?
Из ресторана они пошли в театр. Возвращаясь в гостиницу, присели на скамейку в маленьком скверике. Елена Петровна говорила о каких-то незначительных вещах, но ее собеседник чувствовал, что она находится под сильным впечатлением того, что услышала сегодня на конференции сторонников мира.
— Да, много мы с тобой испытали! — промолвил Воронов. — Не дай бог и им того же, — он кивнул на гуляющую по аллее молодежь.
Вспомнив годы войны, Воронов опять мысленно увидел перед собой не только разрывы снарядов, но и Ольгу. То ли потребность поделиться своими чувствами, то ли сама обстановка после театра заставила его вдруг разоткровенничаться, Воронов так описал Ольгу, что перед Еленой Петровной, которая никогда не встречала ее, вырисовался облик высокой, стройной, красивой и гордой женщины...
— Может быть, она еще вернется? — сказала Елена Петровна. — Вернется и скажет: прости, я ошиблась...
— Нет, эта женщина не ошибается! — Воронов горько усмехнулся. — Она семь раз отмерит, потом отрежет.
— А если бы она все-таки вернулась?
— Нет, она не вернется! — убежденно проговорил Воронов. — Мы были всего лишь хорошими боевыми товарищами. А женились по ошибке... Ольгу ранило на Одере. Она упала с седла, прежде чем я успел подхватить ее. Пуля пробила грудь навылет, изо рта шла кровь. Я был в медсанбате, когда ей прочищали рану. По лицу видел, что ей очень больно, но она ни разу не застонала... Вот такая она, Ольга!..
Елена Петровна подумала: с какой нежностью и уважением он вспоминает женщину, покинувшую его. И в ней проснулось желание рассказать о своей жизни.
— Я тоже когда-то была молода, — грустно усмехнулась она. — Ушла из девятого класса, думала, что хватит и тех знаний, чтобы служить мировой революции. О, сколько у нас тогда было идей! До хрипоты спорили на комсомольских собраниях о том, какой будет любовь в новом обществе, является ли ревность пережитком капитализма и сохранится ли этот проклятый пережиток при социализме. Дискутировали даже по такому поводу — как называть вечера, если их проводят утром. Мы устраивали их по воскресеньям. Собирали колхозников к девяти утра в красном уголке, ставили одноактные пьесы, пели хором, говорили зажигательные речи. Потом все строились в колонну и во главе с ораторами и певцами шагали на» колхозное поле — убирать картофель.
Она умолкла. Какой интересной, содержательной казалась теперь она, эта ушедшая юность, со всеми горестями, ошибками, наивностью взглядов на жизнь!
По аллее гуляла молодежь — новое поколение, с другими заботами, иными мечтами. Елене Петровне подумалось: они, вот эти девушки и парни, через лет двадцать — тридцать тоже будут с теплотой вспоминать дни своей молодости, добродушно смеяться над своими ошибками, мыслями о жизни.
Вслух она промолвила:
— Завидую я вот им. Сколько у них впереди! Смотри, каким красивым стал город! А поверь мне, им этого будет мало, они опять будут переделывать и перестраивать на СВОЙ ВКУС. И ЖИТЬ будут ПО-ДРУГОМУ.
— И, быть может, даже не вспомнят добрым словом тех, кто им все это строил, — ответил Воронов. — А как у тебя дальше складывалась жизнь? С мужем-то ты долго жила?
Елена Петровна сосредоточенно теребила ремешок сумки и заговорила отрывисто:
— Только четыре года. Он был лесорубом и комсоргом лесопункта. Кончил семь классов, а за книгами просиживал ночи напролет. Как-то, помню, делал он доклад о Горьком. Это было в тридцать шестом, Горький тогда умер. Думала ну что он может сказать о Горьком! А слушала — и будто совсем нового человека видела перед собой. Словом, Коля научил меня читать и думать. Я работала в столовой, потом счетоводом. Начала почитывать строительную литературу — Коля как, раз изучал это дело. Тогда еще жили в бараках. Но мы твердо верили, что, все лучшее — впереди. После свадьбы мы поселились в своей избушке. По вечерам в ней было как в бане, а утром зуб на зуб не попадал от холода. Обзавелись кое-какой посудой, большой керосиновой лампой и книгами. Наше жилье называли избой-читальней молодоженов. Потом родился ребенок, девочка здоровая, поразительно тихая. Она могла часами играть в своей кроватке — на полу было холодно — и только поглядывала большими голубыми глазами на нас, когда мы сидели у лампы, уткнувшись в книги. Коля, собирался поехать учиться, но все откладывал, не мог оставить лесопункт. Его избрали парторгом, потом членом райкома... — Елена Петровна вертела в руках сумочку. — Ну, что еще? Потом все же решили, что я останусь с дочкой, а он осенью уедет на учебу. Все документы уже были посланы, но пришлось ему ехать не в институт, а на фронт... Он ушел во вторник, на третий день войны. Дочка все утро как-то странно смотрела на отца, в слезах. Но не плакала. Только сидела, глядела на нас, иногда терла руками щеки и опять смотрела на отца, на меня. Может быть, она старалась вести себя так, как и я. Я тоже не плакала... Михаил Матвеевич, может, пойдем, погуляем?
Она порывисто встала и пошла по аллее. Воронов еле догнал ее. Он понял: Елене Петровне не хочется, чтобы кто-нибудь, даже он — казалось, человек, с которым она уже много лет вместе работает, — видел ее расстроенной, переживающей. Она вдруг настолько изменилась, что Воронов невольно обратился к ней снова на «вы»:
— Куда же вы? В гостиницу — рано. Даже одиннадцати нет.
— Я что-то устала.
И Воронов заговорил, сам того не замечая, с необычайной теплотой:
— Елена Петровна, не кажется ли тебе, что мы с тобой слишком много и часто спорим и грыземся друг с другом? Бывает, вечерами я лежу и думаю: зачем это? Мы же с тобой все-таки люди одной судьбы и во многом похожи друг на друга. Оба много работаем. И у обоих в жизни ничего и никого, одна лишь работа...
Елена Петровна, словно не расслышав, спросила озабоченно:
— Скажите, вы сегодня договорились о пересмотре проекта монтажных работ в мебельном цеху?
— Я написал свои, вернее — наши соображения. Но такие дела не сразу решаются. Но... вы так и не ответили на мой вопрос.
Она ответила уклончиво:
— На ваш вопрос? Нет, знаете, мы все же во многом разные люди, Михаил Матвеевич. А ругаться нам действительно не стоит. Зачем? Вы правы.
Воронов не ответил. Быть может, он вспомнил последнее письмо Ольги, ее слова: «Семья — не батальон, в мирное время идут не строем, а рядом, как равные».
Откровенный, задушевный разговор оборвался, и дальше они шли молча. Молча пришли к гостинице, молча разошлись по своим номерам, а утром встретились в вестибюле с чемоданами в руках, чтобы отправиться на вокзал.
В вагоне Елене Петровне вдруг захотелось продолжить свои воспоминания. Поговорить о невысказанных мыслях, о неосуществленных мечтах, о недостроенных зданиях, о неустроенной жизни. Поделиться о том, не хватит ли ей скитаться с места на место и не обосноваться ли ей в Туулилахти.
Воронов сидел задумчивый, с потухшей папироской в руке и смотрел в окно. Она, сидя напротив него, пыталась угадать, о чем он думает.
Словно в ответ на ее вопрос Воронов промолвил:
— Интересно, что там Айно Андреевна поделывает за границей? Она такая непосредственная: придет в восторг — сразу же скажет, возмутится — тоже...
У Елены Петровны сразу пропала всякая охота делиться своими воспоминаниями, мыслями и планами. Она сухо ответила:
— Скоро она вернется, сама расскажет.
Сколько бы Воронов потом ни порывался заговорить то об одном, то другом, его спутница отвечала односложно или молчала.
Поезд прибыл в Туулилахти вечером. Увидев на перроне Нину, Елена Петровна почувствовала такой прилив нежности, что с трудом сдержалась, чтобы не выскочить и не броситься обнимать девушку. Она так отвыкла от этого, что заставила себя спокойно выйти из вагона, и, только на мгновение прижав к груди Нину, заворчала на нее:
— Ишь нарядилась! Кто же это в будний день в таком платье ходит?
Нина, по-видимому уже привыкшая к подобным проявлениям нежности со стороны Елены Петровны, деловито сообщила, что надо спешить домой, потому что -на плите стоят горячие пельмени, ею приготовленные.
— Ты что? Ушла и плиту оставила топиться? Нет? А то я тебе... — Елене Петровне больше не к чему было придраться. — Ну как ты тут без меня? Письмо от мамы было? Ну как, она?
На следующий вечер после возвращения из Петрозаводска Воронов созвал производственное совещание, чтобы рассказать о новостях и посоветоваться о создавшемся положении. До сих пор некоторые объекты стройки недоукомплектованы технической документацией. Это значит, что работы на объектах уже ведутся, а настоящих рабочих чертежей на них нет. Например, для подачи производственной воды необходимо построить насосную станцию, проложить водопровод, канализацию. Чертежи пока не поступили, и в ожидании их уже вырыты траншеи. Начальник стройки считал, что эти работы нужно продолжать: он высказал уверенность в том, что существенных расхождений между будущей документацией и производимыми работами не будет.
На совещании присутствовал инженерно-технический состав, прорабы, бригадиры, монтажники, электросварщики. Из каменщиков был только Петриков. Он внимательно слушал выступления, некоторым кивал головой. Он был в сером, хорошо выглаженном костюме и белоснежной сорочке с открытым воротничком. Когда кто-нибудь из выступающих вносил свои предложения, Петриков вопросительно смотрел на Елену Петровну, будто его прежде всего интересовало ее мнение. Некоторым Елена Петровна кивала в знак согласия, а чаще только внимательно выслушивала и что-то отмечала в маленьком блокноте. Записная книжка была в руках и у Петрикова, он ее то перелистывал, то быстро делал какие-то записи.
Присутствие Петрикова на производственном совещании несколько удивило Воронова. «Видимо, он человек деловой, только вот иногда лишку за галстук закладывает, — заключил он. — Надо поддержать человека». Поймав взгляд Елены Петровны, он даже одобрительно кивнул в сторону Петрикова. Елена Петровна поняла и улыбнулась в ответ. Она думала о том же: «Человек чуть споткнется, а мы уже готовы его бить, вместо того чтобы помочь ему удержаться на ногах».
Слово взяла инженер Нина Венедиктовна. Она долго перебирала разрозненные клочки бумаги, сортируя их. Заметно было, что она очень волнуется.
«Как на экзаменах, со шпаргалкой», — подумал Воронов. Такая нерешительность вызывала в нем раздражение, и он бросил, усмехнувшись:
— Вы, Нина Венедиктовна, уже, по-видимому, успели ознакомиться с нашей обстановкой. Во всяком случае, должны были. Нам очень интересно выслушать ваши соображения.
— Интересно или не интересно — не знаю, но мне кажется, что общая обстановка на стройке напоминает наличие десятка карликовых электростанций, которые строились в первые годы после революции. Одни из них работали с большим напряжением, другие — с меньшим, одни более/или менее постоянно, другие — с перебоями. А теперь давно уже отказались от таких источников энергии. Теперь у нас единая энергетическая система со строгим расчетом рентабельности и целесообразности каждой электростанции... И совершенно немыслимо даже представить какие- либо перебои в подаче энергии по единой энергетической системе. Я имею в виду отсутствие на Туулилахтинской стройке единого напряжения, единой плановости и строгого графика строительства между отдельными объектами. — Об этом я и постараюсь говорить конкретными примерами...
Девушка говорила торопливо, словно отвечая заученный урок: видимо, она мысленно уже не раз повторила про себя начало выступления. Но Елена Петровна не замечала этого: она любовалась Ниной, как мать любуется своей дочерью. Правда, она немного и беспокоилась — не слишком ли серьезный вопрос подняла Нина в своем выступлении, как бы не сорвалась, не запуталась.
Петриков открыл чистую страницу в своем блокноте и продолжал писать. Воронов повернулся к трибуне. «Смотри-ка, тихоня! Ишь загнула! — подумал он. — Послушаем! Не такая, оказывается, она робкая и тихая, какой выглядела при первой встрече».
Нина говорила, что рабочие проявляют понимание и сознательное отношение даже к таким недостаткам, в которых виновато руководство стройки: из-за отсутствия тока электросварщикам днем пришлось сидеть без работы несколько часов, после окончания рабочего дня они остались на своих местах- в надежде наверстать упущенное, в случае если будет ток.
Воронов про себя не признал, что он виноват; он поморщился: вот уж эта молодежь, любит покритиковать, не разобравшись толком, кто виноват. А Нина продолжала. Она перечислила больше десяти названий оборудования, из-за нехватки которых случаются простои. Воронов подумал уже с раздражением: «Что она мелет? Заявки даны. Завтра я покажу ей копии». Словно угадав мысли Воронова, девушка продолжала:
— Вместо того чтобы исправлять положение и засучив рукава добывать недостающее оборудование, Михаил Матвеевич Воронов запасается оправдательными документами — актами, копиями заявок, пришивая их к делу, будто из бумажек можно что-то смонтировать.
Воронов уже не мог удержаться — весь побагровев, он крикнул:
— Да неужели вы не понимаете, что нужна техническая документация? Как-никак вы же инженер!..
Девушка недоуменно оглянулась и потупила глаза. Она выглядела такой же беспомощной, как и при первом посещении кабинета Воронова.
Елена Петровна встала и возмущенно заявила:
— Безобразие, Михаил Матвеевич! Дайте говорить человеку. Она же права. Говори, Нина, говори!
— Так неужели я не должен пояснить? — Воронов сам понял, что поступил опрометчиво. — Техническая документация отражает все этапы работ...
— Да дайте же говорить человеку! — пробасил Петриков.
Ободренная поддержкой, Нина продолжала — со знанием дела, быть может, излишне горячо и не во всем достаточно обоснованно, но с искренним желанием помочь исправить положение.
После собрания дома Елена Петровна долго и обстоятельно объясняла девушке, в чем она ошибалась или переборщила, а в чем была совершенно права.
— А вообще ты молодец, Нина. — Елена Петровна мимоходом, как бы шутя, обняла ее за плечи.
Николай Карлович Петриков тоже чувствовал себя после собрания легко и хорошо. В последние дни он вошел в ритм новой жизни. Он уже не чувствовал себя униженным. Оказывается, не так трудно начать все сначала.
Когда-то в молодости Петриков был и плотником, и каменщиком. И работал хорошо. Так хорошо, что его послали учиться сперва на курсы мастеров, потом в совпартшколу. Тогда на руководящую работу выдвигали ударников труда. Его поставили директором клуба, потом он заведовал отделом народного образования, некоторое время был председателем райисполкома, затем снова заведовал Домом культуры. И вот опять стал каменщиком. Круг замкнулся, и ему казалось — навсегда. Ему было так обидно, на душе было так муторно, что он несколько раз в отчаянии напивался. Но от этого легче ему не становилось, на следующий день было еще противнее и тяжелее. Потом он решил: кто это сказал, что круг замкнулся, что он уже никуда не годен. Нет, он еще покажет себя, скажет свое слово.
В молодости он выдвинулся благодаря тому, что хорошо работал. Правда, его считали и хорошим оратором. На собраниях — у себя в артели, потом на районных, потом на республиканских конференциях он действительно всегда активно выступал. Но ведь говорил он не ради речей, а о том, что было на душе. Он не только говорил, но и дело делал. После курсов мастеров он применял на стройке все немудреные знания, которые успел получить за три месяца. И сумел увлечь за собой остальных строителей. Его стали выбирать на районные совещания, на активы, конференции. Став работником районного масштаба, Петриков не только произносил горячие речи, но и сам, не жалея ни сил, ни времени, делал все, что мог. Он исколесил и исходил вдоль и поперек свой район, бывал часто и в деревнях и на лесопунктах, проверял работу школ, работу комсомольских и партийных ячеек, проводил коллективизацию, был уполномоченным райкома по весеннему севу и уборке урожая, по сплаву и лесозаготовкам, по распространению государственного займа и по заготовке ягод и грибов, выступал лектором и докладчиком по текущим задачам и международному положению, проводил антирелигиозную пропаганду и возглавлял «легкую кавалерию» по проверке работы магазинов или столовых. Это было время самой кипучей деятельности в его жизни. Он чувствовал, как он растет, и сознание этого наполняло его радостью и новой энергией. Но потом — даже сам не заметил, как и когда это случилось, — от задушевных бесед с людьми он перешел к твердым, не терпящим возражения указаниям, даже голос его стал другим, каким-то металлическим, и ему доставляло удовольствие представлять себя человеком непреклонным, волевым, иногда даже безжалостным. Были годы, когда он самым искренним образом считал своим долгом ради бдительности жертвовать дружбой, привязанностью, подавлять в себе всякие такие слабости и безжалостно громить врагов народа и их прихвостней. Только он. сам знал, как трудно ему это давалось. Были моменты, когда в душу вкрадывалось сомнение, что, может быть, не все те, кому приклеивали этот страшный ярлык «враг народа», на самом деле враги; в самой глубине души иногда чувствовал жалость к семьям арестованных, страдавшим совершенно безвинно. Были и бессонные ночи, и кошмарные сны, от которых он просыпался, обливаясь холодным потом, и гордился тогда тем, что не дал воли своим слабостям. Но никто этого не оценил, наоборот, от него отворачивались, многие его презирали, ненавидели.
Петрикова перевели в другой район, где его близко никто не знал, где о нем могли судить лишь по анкетным данным, чистым и ничем не запятнанным.
На новом месте его приняли с уважением, к его словам и речам сперва прислушивались. Но в нем слишком быстро разочаровывались: люди вскоре научились угадывать, что он скажет, какое примет решение. Его перестали переизбирать на прежние посты, с других он ушел по собственному желанию, и его никто не удерживал. Так пошло и пошло...
Ирья встретила его подозрительным взглядом, но тотчас поняла, что он трезвый. Но на всякий случай, как бы мимоходом, она подошла вплотную к нему, но нет, от него не пахло спиртным. Потом она спросила:
— Где же это ты пропадал?..
— На производственном совещании инженерно-технических работников.
— Тебя что, в инженеры зачисляют?
— Не одни только инженеры там были.
— А тебя там накормили или дома будешь есть?
Она язвила по привычке. Это он чувствовал даже по ее голосу, и ему хотелось сказать жене что-нибудь ласковое. Он сел за стол, уголком глаза следя за Ирьей, непричесанной, в старом, засаленном халате, с поварешкой в руке. А он помнил ее не такой. Двадцать лет назад она была самой красивой девушкой района. А как чудесно она пела! Ей тогда казалось, что впереди у нее большая, прекрасная жизнь. Но разве она виновата, что стала такой злой, раздражительной, неряшливой? В свое время она слишком поверила в него, в его красивые слова. Она думала, что их жизнь будет полной вдохновения, газета, уюта, книг, песен. Не будет ни забот, ни нужды, ни ссор.
И действительно, многие годы Ирья жила без забот, без нужды, без работы и без детей. Но безделье и беззаботная жизнь стали давать со временем все меньше удовольствия. Ирья начала злиться на себя и на окружающих, в людях видела только пороки, все дни ее были заполнены лишь разговорами о том, как одеваются жены других ответственных работников, кто о чем и с кем говорит, к кому ходят и чем угощают. Нет, не этого она ждала от жизни.
А потом мужа стали понижать в должностях, зарплата его уменьшалась. И тогда она решила, что, пока не поздно, надо иметь детей, будто жизнь от них станет легче. И стали появляться дети. Ирья растолстела, перестала следить за собой, она стала вспыльчивой и грубой.
Но разве только он виноват, что ее жизнь не удалась? Ведь он всегда так искренне оставался верен работе, общему делу.
Что он мог сказать своей жене ласкового, утешительного!
Когда Ирья принесла ему на стол тарелку остывшего супа, он мягко взял ее за локоть:
— Ничего, Ирья, поживем еще, увидишь!
Она удивленно взглянула на него, вздохнула и ничего не ответила.
В тот вечер Николай Карлович долго не мог уснуть. В голову лезли всякие мысли — о сегодняшнем совещании, о прошлых заслугах, с которыми теперь не считались, о неудачах, о которых говорили незаслуженно много и резко, о том, что будет зима и холод, и эту комнатушку, наверное, продувает со всех сторон.
Он закурил папироску. Ирья, оказывается, тоже не спала. Она буркнула:
— Опять надымишь. Хотя бы о детях думал!
Он потушил папироску, встал, включил настольную лампу и, прикрыв абажур газетой, стал писать. Что и куда он пишет, он еще ясно не представлял себе, но ему просто хотелось занести на бумагу то, что он считал очень важным. Руководство стройки не позаботилось о разминировании строительной площадки — в результате пострадал рабочий. Варварское отношение к технике: половина машин простаивает, нуждаясь в ремонте, а о запасных частях не заботятся. Ремонт экскаватора доверили малограмотному пенсионеру, и, конечно, машина окончательно погибла. Прораб стройки, вместо того чтобы посоветоваться с рабочими, допускает в отношениях с рабочими грубость, дошла чуть ли не до рукоприкладства. Начальник стройки Воронов совершенно нетерпимо относится к критике, не прислушивается к голосу молодых, способных специалистов...
Николай Карлович хотел быть объективным: нет, он совершенно не исходил из своих симпатий или антипатий. Так, при первой встрече с этим молодым, способным специалистом он обозвал ее накрашенной куклой. Он, конечно, не забыл о том, что прораб, грубиянка Елена Петровна, хорошо относится к его жене и всячески помогает им. Но он болеет за общее дело. Конечно, он никому не хочет зла. Он, теперь простой рабочий, не жалуется на свою судьбу, ему дороже всего на свете общее благо. Он просит учесть свои прежние заслуги, его многолетний опыт партийной и советской работы и назначить его пусть на скромную, но все же руководящую должность, на которой он мог бы дать обществу больше пользы, чем он принесет в качестве малоквалифицированного каменщика... Он считает своим долгом высказать свое гражданское и партийное отношение к недостаткам, которые тормозят строительство.
Петриков набросал свои мысли сперва конспективно, а когда переписал их набело, получилось письмо, написанное с искренним намерением помочь общему делу, направленное против косности, бюрократизма, безынициативности...
Куда направить письмо? Сперва он хотел адресовать его в обком партии, потом передумал: там теперь новые люди, которые знают его только с отрицательной стороны, могут отнестись к его письму предвзято. Пожалуй, скромнее будет обратиться в райком. А лучше всего написать еще и второй экземпляр и послать в редакцию республиканской газеты.
Летняя ночь отступила перед утренней зарей, когда он лег спать, — довольный собой, с сознанием выполненного долга.